– Ещё что-нибудь вспомнили? – Туманский подождал, давая памяти время.

– Да. – Белов вытянул из верхнего ящика записную книжку. – Вот. Почитайте. Её почерк. Она никогда не писала мне письма, мы договорились – ничего письменного. Но в ту ночь она оставила фразу на случай, если мне придётся объясняться.

Он протянул записную книжку.

– «Я не хочу, чтобы тебя разбирали, как школьника на собрании. Если будет трудная минута – скажи им, что это моя вина. Моя», – прочитал Максим. – Это больше похоже на ваш почерк, – добавил он, и тут же, увидев, как в глазах Белова мелькнула обида, уточнил: – Я обязан сомневаться. Не принимайте близко к сердцу.

– Я не мальчишка. Принимаю как есть. Возьмите. Проверьте. Я ни одного слова не выпрашивал у неё. Она сама это написала. Да, ручка моя, блокнот мой, но откуда ей взять свой?

– Вам верят дети? – спросил Туманский неожиданно даже для самого себя.

– Да. До сегодняшнего дня верили. А завтра – кто его знает.

– Вы не боитесь, что этот ваш шаг перечеркнёт их веру в то, чему вы их учили?

– Я окончил пединститут не для того, чтобы украшать школьный коридор. – Белов опёрся о стол. – Я преподаю не только по учебнику. Вот сейчас – тоже урок. Про цену тайны. Про выбор. Про то, что всякая «мораль» на стенде бывает разная, а у человека есть своя, личная.

– Много правил. – Туманский смотрел в окно. Там чернели деревья. – Ваш выбор – это признание. Её выбор – молчание. Но всё тайное когда-нибудь становится явным. И начинается суд. Общественный. Или свой, в душе.

– В душе мой суд даже на перерыв не уходит. – Белов усмехнулся без радости. – Бесконечный. Бесстрастный. Мучительный. Начинается в учительской, продолжается у магазина, в колхозной столовой, на заседаниях педсовета, дома, в пустой кровати, в полной темноте, во время бессонных ночей… Я перед этим судом уже достаточно держал ответ. Теперь пришло время держать ответ перед вами, а не перед людьми с сумками, которым интереснее выносить чужое бельё вместо продуктов.

Он опустил взгляд на белую простыню под перевёрнутым диваном. Молчание затянулось. По радио негромко передавали сводки. Белов ждал ответа.

– У вас есть дети? – спросил Туманский.

– Нет. Я женился сразу после армии, но мы разошлись быстро.

Туманский, похоже, не слушал его. Он вдруг опустился на колено перед диваном, пытаясь рассмотреть на простыне нечто, что вдруг привлекло его внимание. Что-то вроде тончайшей золотистой ниточки. Он не сразу понял, что это обычный волос, застрявший в хлопке. Длинный, женский. Такое легко не подделаешь.

– Ладно. – Он выпрямился, посмотрел на директора. – Закончим пока что. Идите домой, Михаил Кириллович. Кабинет не запирайте… Хотя, я и так зайду, если надо будет.

– Что будет с ней?

– Надеюсь, у вас с Надей всё будет хорошо. – Туманский замолчал, подошёл к двери, взялся за ручку, обернулся. – Я понимаю вас.

– Странно это слышать от вас, – тихо сказал Белов.

– Я устал делать вид, будто мне легко, – усмехнулся Максим.

Белов впервые за вечер опустился на стул.

– Вы думаете, что любовь – это для всех взрослых? – спросил Белов, глядя на стол. – А выходит, что это только для тех, кто в силах платить. Деньгами, должностью, честью. Каждый платит, чем может. Я платил молчанием и обманом. Теперь – местом директора. Если меня снимут, пойду в сельский клуб заведующим в соседнюю деревню. Но ей как жить? Без взглядов в спину, без шёпота в магазине, без надписей мелом на заборе. Уедем мы отсюда, Максим Николаевич.

– Любовь – это не предмет следствия. Но иногда она становится вещественным доказательством, – сказал Туманский, и его самого передёрнуло от того, как это прозвучало. – Ладно. – Он снова взялся за ручку двери. – Вы показали мне свой мир, в котором жили. Я туда не стану водить экскурсию. И даже милиционеров не пущу.

– Не совсем понимаю, как вам это удастся, – ответил Белов. – Но всё равно. Здесь уже не наше место.

– И последнее. – Туманский посмотрел в глаза директору. – Вы готовы повторить всё это под протокол?

– Да. Хоть завтра.

– Завтра и будет.

Они вышли. В коридоре эхом отозвались их шаги.

– Надежда знает, что вы пришли? – спросил Туманский уже на пороге.

– Не знает. И пусть не знает. Она и так слишком много несла за нас двоих.