Туманский открыл. На пороге стоял директор школы Белов Михаил Кириллович. Портфель он держал под мышкой, его взгляд шёл как будто насквозь следователя куда-то вдаль.

– Вы один? – тихо спросил Белов.

– А кто должен быть здесь в это время? – Туманский взглянул на часы, было уже почти девять. – Заходите, Михаил Кириллович. Наверное, нам есть о чём поговорить.

Белов зашёл, прикрыл за собой дверь осторожно, без звука. Посмотрел Туманскому в глаза.

– Надя была со мной в ту ночь. Здесь, в школе. В моём кабинете.

Он вытер платком вспотевший лоб, пару секунд выждал, видимо, ожидая вала вопросов со стороны следователя, но Максим молчал.

– У нас с ней давние отношения. Мы их скрывали. Так надо было.

Туманский не удивился, по крайней мере его лицо не изменилось. Вынул из кармана спички, покрутил коробок в пальцах и сунул обратно.

– Как давно?

– Несколько лет. С весны семьдесят первого. Не ждите красивых слов. Они здесь лишние.

– И вы решили рассказать мне об этом именно сегодня.

– Потому что вы собираетесь увезти Надю в район. Посадить в СИЗО. Где её раздавят. – Белов сделал короткую паузу. – Я не смогу жить с этим.

– С этим – это о чём? – Туманский едва заметно вскинул бровь.

– С осознанием, что предал любимого человека, – проговорил Белов глухо. – Да, конечно, директор должен быть символом… вы сами знаете. Я не имел права любить замужнюю женщину. Мы оба не имели права. Но так случилось. И Надя молчала не ради себя – ради меня. Я это понимаю и принимаю. Но если её посадят в СИЗО… – Он сжал кулаки до хруста. – Этого я не приму.

Туманский опёрся ладонью о стену. Он понимал, насколько трудным было это признание для Белова. Но понимал и другое: с виду стройная система доказательств вины Нади прямо сейчас катастрофически рушилась, и все аккуратно разложенные факты становились мелкими, ничего не значащими эпизодами.

– Давайте пройдём в мой кабинет, – предложил Белов. – Там есть всё, что должно убедить вас в правде. Пойдёмте.

Они вышли в коридор. Лампочки в стеклянных плафонах под потолком давали густой, почти матовый свет. Коридор тянулся длинной полосой, кидали слабые отблески стенды с аккуратными заголовками: «Готовимся к экзаменам», «Юный техник», «Готов к труду и обороне», улыбались портреты отличников на красном сукне. Вымытый пол блестел. Дежурный ученик на лавке ещё весной оставил красную повязку – она скучала тут до сих пор.

Белов отпер замок, распахнул дверь, приглашая Туманского зайти первым. Зажёг свет. Туманский кабинет директора уже видел, играть интерес и любопытство не стал. На столе стояло массивное пресс-папье в виде медведя и телефонный аппарат. На стене булавками закреплена карта страны. И конечно, портреты: выше всех Ленин, сбоку от вождя скромно пристроился Сухомлинский. Настенные часы остановились, показывая неверное время.

– Садиться не буду, – сказал директор. – Это ненадолго.

– Лучше подольше, – возразил Туманский. – Чем больше вы скажете сейчас, тем меньше вас будут дёргать потом. Если, конечно, вы не лжёте.

– Я вас понимаю. – Белов нагнулся к дивану, обтянутому бежевой тканью, что стоял у окна, взялся за край, приподнял. В бельевом ящике лежал комплект: простыня, две подушки, лёгкое одеяло. – Это наша с Надей постель. Храню её здесь. Иногда отношу домой постирать… Ничего, что так подробно и откровенно?

– Это вовсе не подробно, – процедил Туманский, наклонился, посмотрел на постельное белье внимательно. На углу одной наволочки он различил тугую штопку – аккуратную, женскую. На простыне нитка уже другого оттенка.

Директор подошёл к сейфу, открыл его. На верхней полке стояли подстаканники с узором и тонкие граненые стаканы.

– Иногда мы здесь пьём чай. На одном из стаканов, должно быть, сохранились её отпечатки. А это… – Белов взял с нижней полки бутылку «Советского». Фольга на горлышке чуть смята. – Это берегу на День учителя.

– Деньги в свёртке чьи? Надины? – спросил Максим.

– А вы сквозь газету умеете видеть? – усмехнулся директор. – Да, это деньги, и они Надины. Просила спрятать.

Он взял газетный свёрток, развернул, показал Туманскому тонкую пачку трёхрублёвок.

– От мужа прятала? – спросил Туманский не без скепсиса.

– Надя устала оплачивать чужие свидания. Она спрятала то, что было её. – Белов опустил глаза. – Я не оправдываюсь. Я показываю.

– Глядя на вас, трудно избавиться от мысли, что вы именно оправдываетесь, – проговорил Туманский мягко. – Но я вас понимаю. Понимать – моя работа.

Снаружи из коридора раздались шаги. Максим подошёл к двери, раскрыл её. Валя, только вернувшаяся со складов, приветственно вскинула руку.

– Нашла что? – спросил Туманский.

– Сейчас посмотрю, – ответила Валя, открывая кабинет химии. – А у вас гости?

Максим кивнул и закрыл дверь. Тишина снова растеклась по коридору.

– Значит, вы с Надеждой были здесь в ту ночь… – Туманский качнул головой, обозначая пространство. – С какого часа?

– С половины одиннадцатого до половины пятого. Я отдал ей ключ накануне, потому что знал, как трудно зайти сюда незамеченной. Она вошла через запасной вход, возле котельной. Я ждал её. – Белов говорил ровно, но на щеках время от времени появлялся румянец.

– Кто-нибудь мог видеть вас?

– Никто. Но если и видели, то молчали. В селе молчат не всегда из страха. Чаще из сочувствия. Но вы же не местный. Вам это не знакомо.

Туманский не подтвердил, не опроверг. Он положил ладонь на папку «Приказы по школе», снова пробежался взглядом по вещам. Постель, бокалы, шампанское, деньги. Всё говорило в пользу истории, а в душе всё равно сидел червь сомнения. Если любит – может прикрыть, придумать эту ночь. А если они в самом деле были вместе – где гарантия, что Белов не путает дни?

– Вы понимаете, – сказал Туманский, – ваше признание решает многое. Оно может снять с Нади все подозрения, обеспечить ей алиби. Может сломать вам всю карьеру. А может подтвердить только то, что вы давно не живёте по школьному уставу. – Он перевёл взгляд на карту страны. – Мне нужно знать. В ту ночь она ушла отсюда одна?

– Да. Это уже было утро, а не ночь.

– А вы ещё оставались здесь?

– До шести. – Белов медленно выдохнул, как человек, который переплыл речку. – Мы же не дети. Мы понимали, что не имеем права, и всё равно выбрали такую судьбу. Неправильно? Может быть. Только скажите мне, почему любить женщину и пытаться сделать её счастливой – это неправильно. А когда муж поднимает руку на жену – это норма, так «бывает» в семье. И все с пониманием проходят мимо. Вот это меня всю жизнь мучает. Почему высокие чувства прячут, а грубость выставляют, как признак крепкого, справедливого хозяина?

Белов резко повернулся к Туманскому, и в его взгляде мелькнуло что-то новое – не страх, не вина, а острая, как лезвие, готовность.

– И всё же я не о морали вас спрашиваю, о фактах, – произнёс следователь, и голос его стал жёстче. – Вы уверены в часах? Надя была здесь с половины одиннадцатого? Не с часу ночи?

– Уверен. Я смотрел. – Он поднял глаза к настенным часам. – Сейчас они просто не заведены. В ту ночь они шли.

Туманский встал, обошёл стол, остановился прямо перед Беловым. Между ними было не больше метра, и директор почувствовал эмоции и решимость следователя.

– Скажите, – тихо произнёс Туманский, и в его голосе прозвучал металл, – если окажется, что в ту ночь кто-то видел вашу Надежду не с вами. Что вы тогда скажете?

Белов не отступил, не опустил глаза. Секунды текли, как вязкий мёд.

– Мне останется признать… признать, что на свете существуют две одинаковые Нади. – Голос его дрогнул, директор улыбнулся. – Всё, что я вам рассказал, – это не легенда. Это правда. Разве вы сами не убедились в этом?

– Реквизит тоже бывает неслучайный, – медленно произнёс Туманский. – Его выставляют, когда нужно кого-то убедить.

Слова повисли в воздухе, как топор над плахой. Белов побледнел, но взгляд не отвёл.

– Вы думаете, я придумал все эти штучки и накануне того вечера специально принёс сюда всё это? – Он показал на диван, на бутылку шампанского, на коробку конфет.

Туманский молчал, и это молчание давило сильнее любых слов. В его глазах мелькало что-то неуловимое – то ли сомнение, то ли жалость, то ли профессиональный расчёт.