Максим вышел из школы на дорогу и встал на обочине, вглядываясь в туманную даль. Вечер опускался мягко, и тишина, стоявшая вокруг, только обостряла его нетерпение увидеть свет фары, услышать мотор, понять, что Валя возвращается со складов без приключений. Он прислушался и первым делом уловил протяжное, нарастающее мычание – по улице гнали скот.

Пыль поднялась серой волной, в ней стучали копыта. Топот шёл широким фронтом, где-то в пыли стояла рота барабанщиков. Сквозь мычание прорывалось дробное блеянье, и все эти оптимистичные звуки складывались в один вечный вечерний хор. Из калиток и ворот выходили старушки и женщины помоложе и начинали звать своих:

– Веснушка, сюда, моя крапинка, ну же.

– Пеструха, домой, домой.

– Белка, не зевай, поворачивай.

Овечек зазывали иначе. Не по именам, а ласково для овечьего слуха и быстро: Шу-шу-шу-шу. В ладонях у женщин кусочки хлеба, и уже вытягиваются навстречу мордочки, упираются в пальцы мягкими губами, толкаются кудрявыми боками, просят ещё.

Пастух шёл сзади, не торопясь, высокий, ладный. В руке у него короткая, отполированная до блеска палка, к ней пристёгнут длинный кожаный хлыст. Пугач делал своё дело исправно. Широкий взмах, резкий возврат назад, свист и сухой щелчок разрезали воздух. Стадо отзывалось сразу: отстающие сразу ускоряли ход, загулявшие возвращались в строй, и общий поток двигался ровнее.

Коровы одна за другой заходили в свои дворы, становились перед дверями в сараи, мотали головами, звенели цепочками на рогах или на шеях. Овцы пугливо шарахались от чужих и ловко устремлялись за своими хозяйками. Шёпот, лёгкие окрики, снова щелчок пугача, и могучий поток дробился на мелкие ручейки.

На обочине рядом с Туманским осталась одна коровка. Стояла боком к дороге, лениво жевала пыльную траву, не замечая суеты. Пастух оглянулся, вернулся к ней.

– Это Кирилловны корова, – сказал, подойдя ближе. – Цыганочка. Опять не хочет домой идти. Упрямая.

Он снял с плеча пугач, уже приподнял руку для щелчка, но тут Максим шагнул навстречу.

– Давайте я сам отведу. Я знаю, где Кирилловна живёт.

Пастух кивнул. Максим взял верёвку, что была привязана к рогам, потянул слегка, не дёргая.

– Цыганочка, – сказал он ей тихо, – пойдём, тебя дома ждут.

Корова подняла голову, посмотрела влажным глазом, махнула хвостом, прогоняя муху, и послушно двинулась следом. Рога чуть качаются, верёвка несильно натянута, копыта выбирают середину тропинки.

У калитки, прислонив ладонь ко лбу, стояла Кирилловна, всматривалась. Увидела кормилицу, повеселела сразу, голос её потеплел.

– Ой, моя ты Цыганочка, куда ж ты опять от стада отбилась? Иди-иди, что ж ты упрямишься…

Потом взгляд её коснулся Максима. Ему она обрадовалась не меньше, чем корове.

– А это кто у нас? Хлорофос пришёл! Ну здрав будь, сынок. Спасибо, что Цыганочку привёл, а то б эта красавица на погосте до темна траву бы щипала.

– Вечер добрый, Кирилловна. Цыганочку к вам доставил. Примите и распишитесь.

– Доставил-доставил, – засуетилась старушка, улыбаясь. – Ишь ты, гулять ей вздумалось. Давай сюды во двор. Цыганочка, идём, идём, моя хорошая.

Кирилловна отворила калитку шире. Максим повёл корову внутрь, она привычно потянулась на знакомое место. Хозяйка наклонилась, подцепила верёвку, обернула за колышек, ловко завязала узел.

– Стой тут, красавица, – приговаривала Кирилловна. – Щас воды дам, а то опять обижаться начнёшь… Что, дорога подсохла? – спросила она у Туманского. – А то ж гроза вчера, ух, налило.

– Подсохла. Дышать легче стало.

– Так и есть, – кивнула Кирилловна. – А ты, хлорофос, проходи-ка в хату. Чайку попьёшь, дорога ж в горле пылит, знаю я это дело.

Максим улыбнулся.

– От чая не откажусь.

– Во-во, – обрадовалась она. – И правильно. Пойдём.

В сенцах скрипнула доска, и сразу открылась чистая комната. Сундук у стены, на крышке аккуратно взбита цветастая подушка. У окна – маленький стол, на нём клеёнка со светлыми квадратиками и эмалированный чайник. За ширмой угадывалась большая кровать – высокая, с ровным рельефом под покрывалом. Печка занимала треть комнаты, белёная, с полочкой, где стояли кружка и деревянный гребень. На подоконнике – ряд крошечных кактусов в простых глиняных горшочках; иголки у них светлые, аккуратные, будто причёсанные, и каждый терпеливо ждал своей капли воды.

– Садись, сынок, – позвала Кирилловна. – Сейчас будет тебе чай, как у людей. Варенье из смородины, вишни или крыжовника?

Максим подошёл к окошку, ладонью отодвинул край занавески. Дорога на Курманово тянулась между огородами светлой полосой, дальше терялась в полях, где уже густели сумерки.

– Кирилловна, – сказал Туманский негромко, не отрывая взгляда от дороги, – у вас тут, оказывается, роскошный вид! Не видели, случайно, мотоциклиста поздно вечером? Накануне того дня, как на жуки ходили.

Старушка прищурилась, тоже глянула в окно, вспоминая, и кивнула с уверенностью.

– Видала, сынок, видала. Проехал один такой – треску много, а скорость не очень. И сзади у него кто-то сидел, в белом платьице, держалась крепко за его плечи.

– Женщина?! – воскликнул Максим.

– Молодуха, – уточнила Кирилловна. – Поздно вечером как-то не спалось мне, – заговорила старушка, придерживая занавеску пальцем. – Кошка, индыка такая, канархала под дверью. Пришлось встать, выпустить её на двор. Возвратилась в хату, а тут и треск мотора. Выглянула в окно – мотоцикл. На нём двое. Кто такие – не разглядела, без очков была, да и темно уже. Только платье белое видала.

Она на минуту замолчала, потом кивнула самой себе, продолжая:

– Потом пошла я, значит, в сенцы воды попить. Свет включила, очки надела, Евангелие трохи почитала, успокоилась. Свет выключила, уж собралась на печь лезть, снова в окно глянула. Опять она! Пешком идёт обратно. Быстро так, торопилась. Луна полная, вот и видно её было хорошо, белое-то платье в темноте горит.

– Может, это Надя? – уточнил Максим, не повышая голоса.

– Надя? – пожала плечами Кирилловна. – А что Надьке там делать глухой ночью на дороге из Курманово? Мотоциклист, что ли, ссадил её и пешком погнал? Не знаю я, кто это был. Видала только белую фигуру.

Максим перевёл взгляд с окна на стол, задёрнул занавеску. В голове складывался механизм часов – быстро и жёстко. Надя не просто ждала мужа ночью на полевой дороге. Она ехала с ним на мотоцикле. Держала его за плечи. И он уже был обречён. Что было дальше посреди поля под луной, можно вообразить. Конец известен.

Максим принял решение. Тронул старушку за узкие худенькие плечи.

– Извините, Кирилловна. Чай отменяется. Я пошёл. Мне пора. Извините…