Валя застегнула ремешок шлема, проверила рычаги и толкнула кик-стартер. Мотоцикл откликнулся глухим рыком, набрал ровный ход. Двор школы ушёл за спину, и в лицо потекли прохладные потоки воздуха. Дорога подсыхала после грозы, лужи лежали, как зеркала, в которых ещё дрожало небо. Свет фары разрезал вечер, выдёргивая из полумрака край обочины, редкие кочки, блеск канав.

Она держала среднюю скорость. Переключала передачи без рывков, прислушивалась к мотору, который работал, как метроном: спокойно и предсказуемо. За огородами начиналось голое поле, дальше – низина у складов. Там темнели две бетонные коробки и тянулась сетка с редкими столбами. На воротах висела цепь. Слева, у будки с облезлой вывеской, стоял человек.

Борщёв шагнул ближе к свету фары. Кепка сдвинута на затылок, связка ключей в руке. Глаза настороженные, мелкие, будто прицениваются к каждому слову заранее.

– Добрый вечер, – сказал он, потирая связку ключей о лацкан кителя. – Дождался. Вы одна?

– Открывайте, – сказала Валя, снимая перчатки, шлем и кидая всё это в коляску.

Ключ в скважине послушно провернулся. Борщёв распахнул створку двери и пропустил Валю вперёд.

Внутри пахло сыростью и трухлявым деревом, эхо дублировало звук шагов у самого потолка. Валя включила карманный фонарик. Луч, как выстрел, полетел вверх, к стропилам.

– Свет пока не включайте, – бросила она через плечо. – Мне так удобнее.

Она начала осмотр с порога, как положено: общая картина, потом детали. Бетонный пол – влажный, но уже подметён; по сырой пыли шли ровные веерные полосы метлы. Вдоль них – узкая «ёлочка» от колеса тачки. Несколько крупинок зерна вдавлены в след. В дальнем угадываются тёмные силуэты двух аккуратных куч зерна, которые напоминают спящих верблюдов.

Луч поднялся на стены. На них – потёки от вчерашнего дождя, блестящие дорожки, исходящие из того места, где крыша дала слабину. Вверху, под коньком, зияла дыра: прямоугольный провал, края темнее, чем окружающий шифер. Валя приблизилась, отметила, где стояли подпорки: на полу хорошо видны два светлых квадрата без пыли, по центру каждого – крохотная вмятина от пятки стойки.

– Здесь что было? – тихо спросила, не убирая луч.

– Подпорка и… бревно упало, – отозвался Борщёв из тени. – Мы утром убрали, чтоб люди не спотыкались.

– Больше ничего не трогайте без меня.

Валя подняла фонарь выше. На одном из краёв шифера луч поймал узкие параллельные риски – ровные, одинакового шага. Типичный след зубьев ножовки. При естественном сколе кромка была бы рваной, хаотичной; а такие поперечные ровные полосы могут появиться, только когда пилят.

– Что видите? – спросила Валя Борщёва и посветила ему фонариком в лицо.

Тот прикрыл глаза ладонью, отступил на шаг.

– Что ж я там увижу, дочка, – пробормотал он. – Темно. И без очков.

Валя выключила фонарь, дала глазам привыкнуть к сумеркам, снова включила – уже точечно, по пунктам: место подпорки, линия потёков, кромка шифера, гвоздевые гнёзда. Всё складывалось в схему, в которой очевидным было одно: здесь поработали с утра и довольно тщательно. Обломков шифера нет, упавшее бревно унесли, всё подметено до чистого бетона.

Луч фонаря скользнул по верхним связям, пришлось задрать голову ещё выше. Коньковый брус в месте облома вовсе не был похож на сломанную кость. Торцы уже были идеально ровными, на каждом отчётливо выделялась ступенька на половину толщины, то есть была проведена профессиональная подготовка под соединение в полдерева. На бо́льшей части среза дерево свежее, хорошо видна карандашная разметка.

Валя посветила вдоль балки, проверила шаг гвоздей: два ещё в дереве, один вырван – шляпка погнута в сторону пролёта.

Пол под самим проломом подметён и, похоже, даже вымыт, причём слишком усердно: мокрый квадратик светлее остального, граница ровная. В углу, у стены, на склонах зернового холма хорошо виден примятый след от бревна – явно тяжёлое катили.

– Интересный облом, не находите? – спросила она, не убирая луч.

Борщёв шагнул к ней ближе, смягчил голос и усмехнулся так, будто готовился разъяснить нечто элементарное ребёнку:

– Мы тут с плотником порядок навели. Подпорку вернул на место, чтобы опять чего-нибудь не грохнулось. А гнилые края мы уже подготовили под соединение в полдерева. Вставим взамен сгнившего новый кусок бруса – и получится как новенький, цельный, крепкий. На него уже можно будет крышу стелить. Это так положено: сначала ровно отпиливаются…

– Спасибо, – холодно перебила его Валя. – Я знаю, что такое соединение брусьев в полдерева. Но где гнилое бревно, которое, по вашим словам, рухнуло на Воронова?

– Да плотник увёз, – отозвался Борщёв, придавая голосу оттенок равнодушия и скуки, будто речь о дровах для бани. – На своей машине, в кузове. Чтобы не мешалось.

– Фамилия плотника. Адрес. Где живёт?

– Да я откуда знаю, – пожал Борщёв плечами. – Не наш он, не зареченский.

Валя шагнула ближе, убрала фонарь в сторону и одним резким движением схватила Борщёва за горло, подтолкнув спиной к стене. И тогда уже направила луч фонарика ему в глаза. Голос у неё был спокойный, ровный, как у человека, который предупреждает один раз.

– Слушай внимательно, Борщёв. Я здесь в составе оперативно-следственной группы по делу о двойном убийстве, и шутить не намерена. За ложные показания и воспрепятствование следствию схлопочешь на всю катушку. На нарах окажешься уже завтра. Ты понял меня?