В школе было тихо и темно, только в кабинете химии горела учительская настольная лампа. Валя стояла у окна, глядя сквозь стекло так, будто там был не школьный двор, а большой ком спутанных мыслей. Они то собирались в узел, то расплывались. Наверное, впервые она так отчётливо поняла, что Илью можно потерять быстро и навсегда, что он никогда не был запасным аэродромом и вещью в кармане, как ей прежде казалось. Он живой, свободный, может вдруг уйти и не вернуться. Да, он её любит, это Валя знала точно, её сердце не ошибалось. И она его любит. Но было в ней ещё одно чувство – сильное, неконтролируемое, которое властвовало ею: её сын и его привязанность к отцу. И потому Валя почти физически ощущала, что стоит ей сделать шаг к Илье, как угрожающе натягивается, звенит, кричит другая нить, и если она порвётся, то Валя вмиг потеряет и бывшего мужа, и мальчика.

Вот теперь она держит в ладонях две нити, и слышит, как каждая гудит от напряжения, рискуя лопнуть. Сегодня Валя почувствовала, как это страшно – потерять, и как до жути становится пусто внутри, и работа отступает куда-то к краю, превращается в бесполезный, надоевший, отыгравший своё выключенный прибор… Её руки по памяти перекладывали стёклышки, а мысли витали там, где Илья, где, может быть, именно сейчас решалась её судьба…

В дверь вошёл Максим. Пиджак нараспашку, взгляд сухой.

– Как Воронов?

Валя словно проснулась и несколько мгновений смотрела на начальника, пытаясь вернуться в действительность и понять, что он хочет.

– Илья? Илья нормально. Позвоночник цел. Голова тоже. Лёгкое сотрясение.

Максим вынул из кармана и положил на стол электронную лампу так, будто это не вещественное доказательство, а изящная хрустальная вещица, и, улыбнувшись краешком губ, пояснил:

– Не ронять, обращаться нежно, а то ещё обидится и перестанет светить. Ты мне, Валя, расскажи лучше, что у нас со складом?

Валя взяла лампу двумя пальцами за цоколь и макушку, аккуратно отложила в сторону и заговорила, даже не пытаясь маскировать безразличие в голосе:

– По осколку шифера. Край ровный, без характерных рваных сколов. По верхней кромке виден срез. Это не от удара. Подпил. Само по себе сломаться так чисто не могло.

– Подпил только на шифере? А на брусе, на стропилах? – мягко уточнил Максим.

– Скажу, когда побываю на месте. Договорилась с Борщёвым: через полчаса встречаемся на складе. Там посмотрю и подпорки, и стропила, и конёк, всё, что держит конструкцию.

– Прекрасно. На чём отправимся в это археологическое путешествие? Не говори, что пешком, у меня сердце слабое.

Валя кивнула на окно, где под стеной темнел мотоцикл с кожаной сумкой на багажнике:

– Мужики с машинного двора привели в порядок «Урал» участкового. Помыли, перебрали зажигание, завели, он на ходу. Стоит под окном.

– Валя, – сделал круглые глаза Максим. – А до мужиков ты мотоцикл осмотрела? Ты отпечатки сняла?

– Обижаете, Максим Николаевич, – скривила губы Валя. – Никаких отпечатков, потому как участковый был за рулём в перчатках. Только на бензобаке, под правым коленом водителя, я нашла что-то смазанное, возможно, след ладони. Участковому не принадлежит.

– Сняла?

– Конечно.

– Тогда поехали!

– Одна просьба, Максим Николаевич! Разрешите мне самой. От вашего вида люди впадают в ступор и начинают заикаться.

– Надо же, – поджал губы Туманский и невольно кинул взгляд на зеркало. – Никогда бы не подумал. Что я такой страшный… Ладно, поезжай сама. Тогда шлем на голову, очки на глаза, и никаких героических виражей. – Он произнёс это шутливым тоном, но взглядом проверил, как Валя отреагировала. – Значит, склад у нас под присмотром. Теперь к теме, которая звенит громче будильника.

Он кивнул на лампу:

– Про шарманку объясни на пальцах, как для двоечника, чтоб мне не пришлось идти в вечернюю школу. А дальше глянем вот на эти цифры – что они нам поют. – И он достал из кармана сложенный листок.

– Самодельный передатчик, – коротко ответила Валя. – Да, его называют шарманкой. Или марахайкой. Схемы берут из кружков или журнала «Радио». Там всё просто, сделает и подросток. Только нужна мощная лампа – ГУ50.

– Дальность?

– С этой колбой – до пятидесяти километров при нормальной погоде. Заречье на холме, сигнал будет хороший. Обычно работают по верхней кромке средних волн. Подключают к усилителю низкой частоты. Чаще всего к ламповому приёмнику. Микрофон в руки – и понеслось.

– И где они всему этому понахватались?

– Я же вам сказала – в школьных радиокружках. Схемы чертят и передают друг другу на тетрадных листах. Детали покупают в магазинах или на барахолке. Чаще – выменивают друг у друга. Ну а техника безопасности – как повезёт. Может и током шарахнуть.

Максим развернул листок и придвинул Вале.

– Тогда расшифруй это. Восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать.

Валя глянула, покачала головой.

– Не частоты. На СВ так не пишут. На УКВ тоже мимо. Похоже на код. Или дата, или номер чего-то. Не будет ключа – будем тыкать пальцем в небо.

– Ну какая дата?! – возмутился Максим. – Восемьдесят восьмое число?

– Я же говорю – не знаю.

Она помолчала, взглянула в окно и снова на Максима.

– Я успеваю на склад к шести. Борщёв, наверное, уже там.

– Езжай, – сказал Максим. – Я зайду к нему потом. И ещё раз – аккуратно на крыше!

– Я. Не полезу. На крышу, – чётко разделяя слова, ответила Валя. – Мне достаточно посмотреть снизу. Илья уже один раз лазил на крышу. Второго такого номера не будет.

Максим кивнул. Лампу он положил обратно в карман. Листок с цифрами убрал в блокнот.

– Пойду к Медведю, верну лампу. Может, он год на неё копил.

– Правильно, – согласилась Валя.

Она уже хотела выйти, как Максим взял её за локоть. Пальцы легли легко, словно он просил не остановиться, а замедлить безудержный бег её мыслей.

– Валя, – сказал он негромко. – Давай без масок. Видно, тебя штормит. Я не протокол и не комиссия, я свой. Расскажи, что там у тебя не складывается?

Она посмотрела на тёмное стекло, в котором отражалась их пара, и вернула взгляд.

– Испугалась, – сказала спокойно, будто констатировала температуру. – Вдруг поняла, что могу его потерять. Всегда думала: рядом, под рукой, никуда не денется. Оказалось, он может уйти и не вернуться. И всё то, что я себе внушила про удобную дистанцию, про «потом», – рассыпалось. И ещё сын… Он любит отца. Стоит дёрнуть один конец – порвётся другой. Я могу одним глупым движением потерять двоих…

– Валюша, солнышко… – ласково ответил Туманский с мягкой улыбкой. – Никто от тебя не ждёт фокусов ниточками. Наша жизнь – не цирк, и номера без страховки мы отменяем. Ты дыши полной грудью. Делай то, что умеешь, и не мучай себя быстрыми решениями. С Вороновым будь рядом столько, сколько захочешь, сколько тебе надо самой. Иногда молчание у постели работает лучше любых слов.

– Знаю, – кивнула она. Голос стал ровнее. – Просто сегодня всё стало очень близко, и я это ощутила. Как будто стекло, которое всегда было между мной и ними, взяли и вынули.

– Бывает, – ответил он. – Стекло иногда нужно вынуть, чтобы подойти и обнять.

Она улыбнулась едва, так, что улыбку можно было не заметить, если не смотреть внимательно.

– Спасибо.

– Не за что, – махнул он. – Рабочий вопрос. Ну, я в берлогу к Медведю. А ты завтра с утра загляни к Илье. Без отчётов. Просто загляни.

– Загляну, – тихо пообещала она.

Он отпустил её локоть, сделал шаг к двери, потом обернулся:

– И ремешок на шлеме подтяни. Мотоциклы, в отличие от людей, не понимают намёков и условностей, им подавай дисциплину.

– Буду аккуратна, – ответила Валя.

Она взяла перчатки, выключила лампу, и в кабинете стало сумрачно. Максим подождал, пока она выйдет в коридор, и пошёл за ней следом, оставив дверь приоткрытой, будто хотел сказать, что разговор не закончен, что никаких решений не принято, что всё ещё можно исправить и изменить.