Максим сидел на брёвнах у колонки в тени тополя. Курил и считал факты. Они лежали в голове, как разобранный до винтика будильник. Шестерёнки на ладони, пружина отдельно, а хода нет. По двум эпизодам убийств набралось много чего. А странный случай с Ильёй добавил ещё вопросов.

На складе номер один официально – ремонт. Под коньком балка гнилая, стропила тоже. Плотник из Ухово поставил временные подпорки да повесил объявление на двери. К вечеру началась гроза. По словам Борщёва, Илья нечаянно или сознательно выбил одну подпорку. Коньковая балка провисла ещё сильнее. Под тяжестью воды и ветра приличный кусок отломался и полетел вниз, увлекая за собой часть стропил и шифера. Илья оказался именно в том месте и в тот момент. Тяжёлое бревно упало ему на спину, задело голову. Когда он пришёл в себя, дверь была уже заперта. Вроде всё логично. И всё равно Туманскому как-то не по себе.

Он затушил окурок о край бревна. Картина не складывалась. Детали есть, механизма нет. Илья выбыл, надо бы навестить его вечером. Сельская больница недалеко, по дороге на Ухово, у края дубовой рощи.

Деревня притихала к вечеру. Жара спала. Пыль на улице лежала ровным слоем, как скатерть. У колонки пацаны обливались водой, где-то в глубине дворов кудахтали куры и похрюкивал поросёнок. Создавалось ощущение ровной и спокойной эйфории, что здесь всем хватает места, времени и счастья. Если бы только не двойное убийство…

По тропинке к своему двору брёл Петька-Медведь. Шёл мелкими шагами, голову держал низко. У калитки оглянулся в обе стороны и скрылся в избе. Максим уже поднялся, чтобы уйти, но Медведь снова появился на крыльце. Прислонил к берёзе лестницу, полез. Наверху расправлял что-то невидимое, вытягивал тонкую проволоку от ветки к ветке, закрепил, проверил натяжение. Слез и снова ушёл в дом.

Максим подумал, что его служебная собачья тяга к охоте снова даёт о себе знать. Если человек делает что-то нестандартное и непонятное – надо понять. Иначе сна не будет.

Калитка поддалась тихо. На крыльцо Туманский поднялся медленно. Дверь приоткрыл сначала на ширину ладони, выждал паузу, потом ещё чуть-чуть. Изнутри доносился ровный низкий голос, будто в комнате репетировал диктор.

– Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию. Повторяю. Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать. Повторяю: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать…

Максим остановился в проёме двери. В убогой комнате – стол, на нём большой ламповый приёмник без передней стенки, все потроха наружу, лампы светятся красными глазками. От приёмника тянутся провода к катушке, дальше – керамический изолятор, провода к батарейкам, куски феррита, и на клубке проводов, как ёлочные игрушки, висят транзисторы, сопротивления… Над всей этой запылённой радиотехникой склонился Медведь. В руке серый микрофон от магнитофона. Он держал его близко ко рту, смотрел на клочок бумажки и говорил тем же ровным голосом:

– Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию…

Максим толкнул дверь шире.

– Голубой Мяч, – сказал он спокойно. – Приём окончен.

Медведь вздрогнул, шарахнул взглядом на следователя, отбросил от себя микрофон и потянулся к тумблеру выключателя. Не успел. Максим быстро шагнул через порог, перехватил запястье Медведя, развернул руку за спину и прижал его лицом к столу. Лоб Петьки ткнулся в острый угол приёмника, глухо отозвалось дерево.

– Ай… – простонал он, замерев.

– Сиди спокойно, – сказал Максим. – Если дёрнешься – поедем в райотдел вместе с твоей шарманкой.

Он оглядел стол. Самодельная коробка из фанеры. Катушка на ребристом каркасе, переменный конденсатор, ламповая панелька, блок питания из старого приёмника, шнур к проводу в окно. По ветвям берёзы – аккуратная растяжка. Работает, не игрушка.

– Ну что? – сказал Максим и вздохнул. – Взят с поличным. Радиохулиганство. Нарушен указ президиума о незаконном изготовлении и использовании радиопередающих устройств. Штраф с конфискацией оборудования. Это минимум.

– Не… надо, – пробурчал Медведь в стол. – Больно… я ж… ничего плохого…

Максим отпустил. Медведь остался сидеть с опущенной головой, держась за край стола.

– Давай по делу, – велел Максим. – Что за цифры гонишь? Кому? Что значит восемьдесят восемь, восемь, сто двенадцать?

Петька сглотнул. Губы затряслись.

– Н-ничего плохого… ничего, – заикнулся он. – Это… к-контроль. П-проверка. Мне сказали – пару раз… пару раз в месяц передавать к-код. Чтоб… чтоб видели, что я… здесь на месте и… под контролем.

– Кто сказал? – Максим не повышал голос. – Фамилии.

– Д-директор… – выдохнул Медведь. – Уткин. Он знает… чем я занимаюсь. Умолял его… не отбирать шарманку. Сказал, что я теперь должен передавать в КГБ к-коды, и вопросов не будет. Я ничего секретного не говорю. Сегодня к-код такой: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать.

Максим посмотрел Медведю в глаза.

– Бред собачий, – искренне, даже с состраданием произнёс он. – КГБ сидит на пеленгации и радуется: о, это Медведь, наш молодец, на месте, под контролем… Ты за идиота меня не принимай, Петь. Или это тебе придумали такую сказку?

Медведь мотнул головой, повёл в сторону красными глазами.

– Я… я не говорю ничего плохого… Просто с пацанами общаемся… Честно. Я… радио увлекаюсь. Люблю, чтоб работало. Директор сказал: если к-код передашь – тебя не тронут. Я боялся. Согласился.

– Ага, – кивнул Максим. – Любишь, чтоб работало. Работать сегодня не будет.

Он тронул ещё не до конца остывшую лампу и выдернул. Пальцы обожгло. Максим перехватил другой рукой и сунул в карман пиджака.

– Пока побудет у меня, – сказал он. – Сидишь тихо. Никому не рассказываешь, никуда не бежишь. Завтра придёшь ко мне в школу. Понял?

– П-понял, – кивнул Медведь, вытирая лоб. – Не сдавайте… пожалуйста.

Максим уже шагал к двери. На пороге остановился, ещё раз глянул на тонкую проволоку, уходящую в окно.

– Запомни, Голубой Мяч, – сказал он, – если ещё хоть один сигнал уйдёт без моего ведома – заберу не лампу, а всю шарманку целиком. С проводом и берёзой.

Он вышел во двор и, не оглядываясь, повернул к школе, по тропинке вдоль заборов.