Несмотря на первые попытки сбора и изучения фольклора, высшие слои русского общества XVIII века в основном игнорировали культуру «подлых» сословий. В этой ситуации фольклорные сюжеты долгое время могли получить визуальное воплощение только в народном искусстве. И прежде всего это касается лубка, действительно массового явления в жизни России того времени.
Лубочные картинки в сознании современного человека – обычно что-то исконно русское, чуть ли не уникальное для нашей народной культуры. Но печатные листки с картинками активно ходили по Европе в XVI–XVII веках. Оттуда дешевые фряжские или немецкие (то есть привезенные из Западной Европы, это не указание на конкретные страны) «потешные листы» добирались и в допетровскую Россию. Среди них были листки сатирического и эротического характера, что не вызывало радости у церкви и ревнителей благочестия. Как часто случается, на русской почве привозная традиция «потешных картинок» быстро обрела новую жизнь.
В России такие гравюры стали вырезать на досках особого пиления. По одной из версий, от обозначения этих досок, «луб», произошло название лубка. Оттиски на бумаге делали, используя ручной пресс. Вскоре черно-белые лубочные «простовики» стали раскрашивать, причем занимались этим главным образом женщины и дети крестьянского сословия. А в XVIII веке появятся и рисованные лубочные картинки.
Первые русские лубки имели религиозный характер. Но постепенно, помимо икон, в лубочном ассортименте появились как разные сатирические и бытовые сценки, так и фольклорные сюжеты, персонажи сказочных повестей и былин.
А тиражировать лубки стали не только церковные и ведомственные типографии, но и сами крестьяне. Недорогие «народные картинки» привлекали крестьян и горожан своей выразительной лаконичностью. Купить их можно было как в лавках и на ярмарках, так и у офеней, странствующих торговцев. Как отмечал исследователь русского лубка Д. А. Ровинский, «в обиходной жизни малограмотного населения картинки заменяли и газеты, и нынешние афиши»[27]. То есть «потешные картинки» стали одной из главных форм массовой культуры в России XVIII, а затем и XIX века.
Стихийное распространение «печатных листов» не радовало ни светские власти, ни церковь. Его пытались регулировать, а содержание лубков – подвергать жесткой цензуре. В 1721 году вышел указ, запрещавший продавать в Москве гравюры, «печатанные своевольно». Разрешения на печать лубков выдавала Изуграфская палата, учрежденная Петром I. Очень беспокоила власть и возможность непочтительного и уродливого изображения императоров и императриц. Указ от 19 января 1723 года доверял изображать монарших особ только «свидетельствованным в добром мастерстве живописцам». Создатели лубочных картинок явно к ним не относились. А указ 1744 года требовал «представлять рисунки предварительно на апробацию епархиальным архиереям».
Среди русского дворянства все же находились те, кто испытывал интерес к «народным картинкам». Таким исключением стал Адам Васильевич Олсуфьев, статс-секретарь императрицы Екатерины II. Веселый и остроумный, он знал несколько языков, был меценатом и заядлым коллекционером. Джакомо Казанова в своих записках называет его «единственным образованным человеком из всех, с кем свел знакомство в России» и «редкостным мужем, любившим женщин, вино и изысканный стол»[28]. В течение жизни Олсуфьев собирал популярные в народе «потешные листы». Его коллекция живописи и гравюр сильно пострадала во время Московского пожара 1812 года. К счастью, лубочные картинки из собрания Олсуфьева сохранились в Российской национальной библиотеке, внесены в Реестр книжных памятников и оцифрованы.
Ну а первым настоящим исследователем русского лубка станет уже в XIX веке историк, этнограф и фольклорист И. М. Снегирев. Для современных авторов его несколько заслоняет фигура Д. А. Ровинского, издавшего в 1881 году иллюстрированный труд «Русские народные картинки». Но Снегирев опубликовал «Лубочные картинки русского народа в московском мире» уже в 1861 году.
Современные статьи о леших и водяных любят иллюстрировать лубками XVIII века с «чудом лесным» или «чудом морским». Вот, мол, смотрите, как их представляли. Но все не так просто. В лубочной традиции эти образы преподносились как отчеты о диковинных событиях, произошедших вовсе не в русских лесах, а где-то далеко, в чужеземных странах. Еще интереснее то, что они были связаны с русской прессой XVIII века – «Московскими новостями» и «Санкт-Петербургскими новостями». Правда, отсылки к текстам газет за определенную дату на таких листах могли быть как настоящими, так и вымышленными.
Известие о двух чудах, лесном и морском, пойманных в Испании. Лубок. Москва, 1739
Как отмечает Ровинский, в основном поставщиком новостей о невиданных чудовищах оказывается Испания. Здесь вам и «Известие 1739 года о двух чудах, морском и лесном, пойманных в Испании», и «Изображение сатира, показавшегося в Испании в 1760 году», и «Животное, найденное в Испании 27 января 1775 года». Богата на чудеса Гишпания! Но для нас важнее то, что для описания этих существ не используются отсылки к русскому фольклору. Наоборот, перед нами «сатир», а у другого чудища на пятках «рыбьи перья тем подобием, как летящий Меркурий с крылами пишется»[29]. То есть авторы вновь обращаются к античной мифологии.
Хотя лубочный сатир, прямо скажем, не похож на привычный образ из классических мифов, такие фантасмагории – не уникальная черта русского лубка. Подобного хватало и на западных гравюрах, которые могли быть известны в России. Так, в Historiae animalium, энциклопедии Конрада Гесснера, опубликованной во второй половине XVI века, сатир показан не только с бородой и хвостом, но и с когтями и тройной женской грудью.