«Лекарство от задумчивости и бессонницы». Столь заманчиво назывался популярнейший сборник «настоящих русских сказок», который несколько раз переиздавался с 1786 по 1830 год. Это название – не просто образец простодушного маркетинга конца XVIII века. Оно отражает реальную популярность сказочных повестей, к тому времени прочно завоевавших свое место в русском масскульте.

Еще за век до этого настоящим pulp fiction, необременительным и заманчивым бульварным чтивом стали анонимные переводы и переложения рыцарских романов. Герои в них выглядели довольно картонными, но, как отмечает А. М. Панченко, читателя больше всего влекли описания необыкновенных приключений персонажей. Хотя эти тексты приходили из Западной и Центральной Европы и обычно переводились с польского языка, они вполне гармонично воспринимались русской аудиторией. В рыцарских романах было немало узнаваемых архетипов и фольклорных мотивов, на русской почве они сближались с былинами. А главное – были увлекательными. Не все же читать душеполезное.

Храбрый и славный могучий витязь и богатырь Бова Королевич. Раскрашенная версия лубка XVIII века

Популярность таких повестей вполне ожидаемо вызывала негодование у некоторых современников. Например, стольник Иван Бегичев в XVII веке сетовал: «Все вы, кроме баснословные повести, глаголемыя еже о Бове королевиче и мнящихся вами душеполезные быти, иже изложено есть от младенец, иже о куре и о лисице и о прочих иных таковых же боснословных повестей и смехотворных писм, – божественных книг и богословных дохмат никаких не читали»[30]. Но распространение «баснословных повестей» уже было не остановить, тем более что персонажи рыцарских романов быстро перекочевали на лубочные картинки.

Самой популярной волшебной историей такого рода можно назвать «Повесть о Бове Королевиче». Согласно одной из версий, в основе ее лежит итальянский рыцарский роман тосканца Андреа да Барберино «Короли франкские». А прототипом Бовы оказывается Бэв из Антона, герой средневековых эпических поэм-жест, в итальянской версии превратившийся в Буово д'Антона.

В «Повести» рыцарь Бова Гвидонович вынужден бежать от злой мачехи Милитрисы Кирбитьевны и отчима короля Додона. Влюбившись в королевну Дружевну, он смело борется за ее руку и сражается с полчищами других претендентов, королей Маркобруна и Лукопера Салтановича.

Одним из персонажей «Повести», сперва противником, а затем верным союзником Бовы, оказывается Полкан. В итальянском варианте фигурирует полупес Пуликане, сын знатной женщины и пса. В русской традиции Полкан оказывается как псоглавцем, так и полуконем-кентавром.

Сохранилось множество рукописей «Повести», самый ранний ее вариант относится к XVI веку. Бова Королевич также был исключительно популярен в лубочной традиции. Там он предстает в разных образах – либо в стилизованном доспехе римского воина, либо как галантный кавалер XVIII века. Появляется на лубках и кентавр Полкан.

Куртуазная «Повесть о храбром и славном рыцаре Петре Златых ключей и о прекрасной кралевне Магилене» восходит к французскому оригиналу XV века. Там даже упоминается рыцарь Ланселот из артуровского цикла! История галантного рыцаря, преодолевающего препятствия ради любви к даме сердца, полюбилась многим в петровской России. Ее читали как дворяне, так и грамотные мещане, а к XIX веку «Повесть» постепенно дошла и до читателей-крестьян.

Средневековые корни имела и переведенная с чешского «Повесть о Брунцвике». Причем ее герой был не рыцарем без страха и упрека, а обычным человеком с такими чертами, как страх и слабость. А в «Повести о Василии Златовласом» о сыне чешского короля Мстислава Василии и французской принцессе Полиместре вообще можно увидеть черты плутовского романа.

Некоторые тексты, возможно, были оригинальными русскими произведениями, написанными в новом жанре. Например, «Повесть об Иване Пономаревиче, како имел брань с турским салтаном». Там сын пономаря Иван сражается с турецким султаном и мстит жене-изменщице по имени Клеопатра. Характерно, что Иван по ходу повествования превращается в разных зверей, что явно выглядит фольклорным заимствованием, вновь напоминая былины о Вольге/Волхве.

Сильный богатырь Еруслан Лазаревич. Раскрашенная версия лубка XVIII века

Иное происхождение имеет сказочная повесть о Еруслане Лазаревиче или Уруслане Залазаровиче, входившая в упомянутый мной выше сборник «Лекарство от задумчивости и бессонницы». Имя героя, напоминающее о тюркском Арслане («лев»), Араш – имя его коня, сцена поединка Еруслана с его сыном – все эти детали позволяют говорить о восточных мотивах, в том числе о возможной связи с персидским эпосом «Шах-наме». Там Рустам сражается со своим сыном Сухрабом, а верного коня героя зовут Рахш (Молния). Еруслан Лазаревич, наряду с Бовой, был одним из самых популярных лубочных героев. На лубках XVIII века он предстает в антикизирующем псевдоримском доспехе. Но на голове Еруслана вместо шлема красуется высокий меховой колпак. В более поздних версиях колпак сменяется соответствующим доспеху псевдоантичным шлемом с плюмажем.

Бой сильных богатырей Ильи Муромца с Соловьем-разбойником. Лубок. Москва, XVIII в.

Есть даже своеобразный «семейный» лубок, где Бова, Еруслан и Петр Златые Ключи изображены со своими женами. Все они наряжены как европейские кавалеры и дамы XVIII века. Что называется, постер с любимыми героями, который можно повесить на стенку и любоваться. Еще одной лубочной парочкой, всегда наряженной по европейской моде, являются рыцарь Евдон (Евдох) и Прекрасная Берфа. «Гистория о Евдоне и Берфе» имела французское происхождение, а в русских переводах известна с начала XVIII века.

Сильный богатырь Алеша Попович и сильный богатырь Соловей-разбойник. Раскрашенная версия лубка XVIII века

По наблюдению Ровинского, в «народных картинках» встречалось лишь несколько богатырей из русских былин. Это Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович, а также новгородец Василий Буслаевич. Причем русские богатыри запросто могли примерить западный наряд на лубочных картинках, приобретая соответствующий галантному веку вид. Как вам Илья-Муромец и Соловей-разбойник в образе западноевропейских всадников – усатых, с гладко выбритыми подбородками, в кафтанах и треуголках, с обнаженными палашами?

Но существовала и другая иконография былинных персонажей. «Семинарский богатырь» Алеша Попович мог изображаться в шапке с меховой оторочкой и плюмажем, в накидке-ферязи, вооруженным саблей, щитом, луком и стрелами. На одном лубке Соловей-разбойник тоже появляется в кафтане и шапочке с пером. Ровинский называет это «одеждой древнего русского воина»[31], хотя образцом с тем же успехом могло послужить изображение поляка или венгра.

Кто точно предстает в русском наряде на лубках XVIII века, так это Аника-воин. Его костюм, особенно круглая шапка с меховой оторочкой, напоминает изображения князей на допетровских иконах и фресках. Аника, или Оника, в русских народных стихах показан самодовольным разбойником, погубившим много богатырей. Встретив саму Смерть, он пытается бросить ей вызов, c предсказуемо печальным итогом. По одной из версий, эта история восходит к «Повести о прении живота со смертью» (то есть борьбе жизни со смертью), пришедшей на Русь с Запада не ранее XVI века. Имя героя, образованное от греческого ἀνίκητος, «непобедимый», могли позаимствовать из византийского сказания о Дигенисе Акрите, где это слово – постоянный эпитет главного героя.

Аника-воин и Смерть. Лубок. Москва, XVIII в.

Встречались и совсем экзотические варианты. Царь Салтан Салтанович с тюрбаном на голове выглядит как турецкий всадник-дели (на лубках XVIII века периодически появлялись турецкие военачальники-паши, скачущие в бой). А король Гвидон в короне с тремя зубцами носит ферязь поверх стилизованного доспеха, замахиваясь закругленным клинком европейского «меча палача» или ландскнехтского меча-катцбальгера.

Помимо Аники-воина, самым средневековым по облику на русских лубках XVIII века оказывается Горыня. Это действительно персонаж восточнославянского фольклора. В сборнике Афанасьева есть сказка о богатырях Усыне, Горыне и Дубыне (№ 142). Правда, на лубке 1770-х годов Усыня Горынич показан вовсе не в защитном вооружении древнерусского воина, о котором тогда имели самое смутное представление. Судя по всему, основой для образа усатого всадника в шлеме-сервельере и кольчужном или пластинчатом доспехе послужила гравюра с изображением средневекового рыцаря.