Солдаты, стоявшие зимними ночами на карауле при соборной Троицкой церкви, жаловались на странный шум. В ночь на 9 декабря 1722 года солдат Данилов услышал в колокольне «великий стук с жестоким страхом, подобием бегания», о чем сообщил псаломщику, а тот передал новости всему соборному причту. Поп Герасим Титов не сомневался, что причиной шума стала кикимора. Этот зловредный дух из русской демонологии как раз любил побегать и постучать, а появление его не предвещало ничего хорошего. В бурном обсуждении между попом, дьяконом и протопопом прозвучала политически опасная фраза, мол, быть Петербургу пусту из-за явления нечистой силы. Слух пошел в народ. В итоге всех болтунов задержали и допросили порознь. Умысел «на запустение Петра-бурха» они отрицали, но в показаниях о кикиморе были вполне единодушны.

Так описывает в XIX веке «дело о кикиморе», имевшее место в 1722–1723 годах, историк М. И. Семевский[23]. А в 1798 году в Вятской губернии разбирали дело «о чинении гаданий под именем Кикиморы». Обвинения в колдовстве и ведовстве периодически попадали в поле зрения русской Фемиды на протяжении всего XVIII века. В той же Вятской губернии имели место дела о «заговорной тетрадке», найденной у крестьянина (1748), о «суеверной книжке» крестьянина Л. Кошкина (1781), о крестьянине Егоре Корепанове, обвиняемом в колдовстве (1786), о «волшебной науке» крестьянина М. Болобанова и его жены (1793), о колдовстве крестьянина Волокнина (1799). В петровское время наказания за колдовство могли быть довольно суровы, вплоть до сожжения заживо. Одна из последних подобных казней случилась в правление императрицы Анны Иоанновны – Якова Ярова сожгли в 1736 году в Симбирске по доносу его жены Варвары. Однако постепенно такие практики ушли в прошлое, не считая случаев самосуда со стороны крестьян.

Народная демонология и вера в колдовство оставались в XVIII веке частью повседневности. При этом представителями просвещенной элиты все это воспринималось как вредные суеверия, что накладывало отпечаток и на восприятие фольклора, «народного баснословия». К примеру, историк Иван Болтин называл былины «подлыми песнями», отражающими вкус «черни, людей безграмотных». А рациональный и практичный помещик Андрей Болотов, философ-моралист и агроном, презирал народные обряды и песни, хотя и приходился приятелем увлеченному фольклором Левшину. Но были и другие точки зрения, хотя они не отражали мнения большинства.

В 1755 году поэт Тредиаковский в статье «О древнем, среднем и новом стихосложении российском» даже упрекал Церковь, объявившую войну «языческому нашему стихотворению» и принизившую тем самым роль «старинной народной песни».

Первые русские этнографы уделяли внимание языческим практикам среди различных народностей Российской империи. Например, русско-немецкий историк Герхард Фридрих Миллер опрашивал язычников-чувашей, черемисов (марийцев), вотяков (удмуртов). В своих записках он отмечал, что все старания православного духовенства «сей народ многократно повторенными представлениями и увещеваниями склонять к восприятию православного христианского закона <..> и поныне были бесплодны». Он пишет о погребальных обрядах, принесении скота в жертву, о колдунах и ворожеях. Миллер даже специально отыскал одного такого колдуна, хотя большинство уклонялось от встреч. Испытав его, пытливый немец пришел к убеждению, что имеет дело с крайним невежеством и «обманством». При всей краткости описания языческих верований Миллер пытается их анализировать в духе сравнительной мифологии. Так, он осторожно предполагает, что «у черемис Юма есть тот же, что в древние времена у финнов Юмала, а чувашский Тора то же, что у старинных готов Тор»[24].

В XVIII веке жил сказитель Кирша Данилов, молотовой мастер Невьянского завода, беглый ссыльный, пользовавшийся покровительством заводчика Акинфия Демидова. Он считается автором сборника русских былин, песен и духовных стихов, который был записан после 1742 года и хранился у Прокопия Акинфиевича Демидова. Биография Кирши долгое время оставалась загадкой, но современные публикации архивных материалов позволяют утверждать, что речь все же идет о реальном человеке. В 1776 году Кирша Данилов, он же Кирилл Данилов сын Никитиных, умер на Невьянском заводе в возрасте около 73 лет. Его «Древнии российские стихотворения» опубликуют только в XIX веке, затем будут многократно переиздавать, вырезая нецензурные моменты из скоморошьих песен. Полное издание без цензуры выйдет только в 2003 году.

Тульский помещик Василий Левшин, получивший домашнее образование, был очень плодовитым литератором. Масон, как и большинство русских деятелей Просвещения второй половины XVIII века, он породил сотни томов повестей, сказок, опер, сборников загадок, пособий по домоводству и сельскому хозяйству, ветеринарии, топографии. А еще стал автором первого рассказа о полете на Луну в русской литературе. Впрочем, сколько горшочек ни варил, это не принесло Левшину достатка. Нам же Левшин интересен как автор популярных сборников сказок. Первый, «Русские сказки, содержащие Древнейшие Повествования о славных Богатырях, Сказки народные и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти Приключения», был издан в 1780–1783 годах, а затем несколько раз переиздавался в начале XIX века. А в 1787–1788 годах вышли «Вечерние часы, или Древние сказки славян древлянских».

Левшин отстаивает ценность народной сказки, ссылаясь на ее роль в сохранении традиций и обычаев. Он подчеркивает, что повести, которые рассказываются в простонародье, издают в просвещенных странах, например у французов и немцев. Есть они и в России, но «хранятся только в памяти». Этот пробел и стремится восполнить Левшин. Правда, со сказочными и былинными сюжетами обходится очень вольно, по сути, создавая новые произведения. Отсылки к славянскому фольклору Левшин щедро разбавляет заимствованиями из рыцарских романов и французских литературных сказок. Ближе всего к русской традиции оказывается его «Повесть о сильном богатыре и старославянском князе Богуславиче», во многом напоминающая былину о Василии Буслаеве. Когда наряду со своими сказочными повестями Левшин решил включить в «Русские сказки» три народные сказки о ворах, его не поняли и осудили. В рецензии «Санкт-Петербургского вестника» говорилось, что такие сказки лучше оставить «для самых простых харчевень и питейных домов, ибо всякий замысловатый мужик без труда подобных десяток выдумать может»[25].

В случае Михаила Чулкова отсутствие снобизма и любовь к фольклору могли быть связаны с его скромным происхождением. Сын солдата московского гарнизона, он учился в разночинском отделении гимназии при Московском университете, слушал лекции профессоров по «словесным наукам», играл в университетском и придворном театрах. На придворную службу поступил лакеем, сделал успешную карьеру и дослужился до надворного советника.

Чулков в 1767 году опубликовал «Краткий мифологический лексикон», где с античной мифологией соседствовали славянские предания. А в 1782 году вышел его «Словарь русских суеверий», во втором издании 1786 года названный более пышно: «Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шеманства и проч.». Чулков также составил сборник народных песен, впервые изданный в 1773–1774 годах. Он долгое время оставался основным источником сведений о русских народных песнях, повлияв позже на русских и чешских поэтов-романтиков. А в 1780–1781 годах его с дополнениями переиздает Новиков, и уже «Новиковский песенник» станет крайне популярным в первой четверти XIX века.

Биография Михаила Попова отчасти напоминает судьбу Чулкова. Тоже разночинец, сын ярославского купца. Тоже служил в придворном театре. Тоже сделал карьеру как чиновник. Тоже издал свой мифологический справочник, «Описание древнего славянского языческого баснословия, собранного из разных писателей и снабденного примечаниями». Интересно, что в первом издании 1768 года среди богов был вымышленный «бог пиршеств» Услад, а в переиздании через несколько лет это упоминание уже исчезло. Попов изучал всю доступную ему литературу, в том числе ссылался на выводы Ломоносова. Важно отметить, что «Описание» в конце XVIII века перевели на французский и немецкий, что на некоторое время сделало его для зарубежных авторов главным источником сведений по русским преданиям.

Авторству Попова также принадлежал сборник «Славенские древности, или Приключения славенских князей», изданный в 1770–1771 годах. А еще он стал автором первой русской оперы на народную тему «Анюта» (1772), где впервые звучали крестьянские песни. Попов, как и Чулков, был автором популярного песенника, изданного в 1792 году. Но в отличие от Чулкова, Попов пытается выделить и систематизировать ранние, по его мнению, фольклорные тексты. Он считает настоящие народные песни очень древними, происходящими из времен язычества. Из этого следует вполне логичный для эпохи Просвещения вывод: древность песен подтверждается тем, что они отражают «жестокость и грубость тогдашних непросвещенных и диких нравов», для них характерны «печаль и уныние», «злонравие и лютость», «невежество и валовое незнание правил красноречия и стихотворства», «грубый и низкий» слог. А вот новые песни «испускают от себя довольно блистательные искры посреде мрака повсюдного невежества». Главное же достоинство «старинных песен» заключается в «древности наречия и естественной простоте выражения идей»[26].