Косуло сидел посреди длинного коридора отделения, словно на сцене. Рядом с ним табурет, на табурете пальто, сверху аккуратно лежала шляпа. Вокруг полукругом стояли врачи в белых халатах, санитарки, медсестры, двое пациентов с капельницами на стойках. Кто-то прислонился к стене, кто-то держал в руках тетрадь с обходным листом. Никто не уходил. Косуло был важным гостем, и его провожали как почетного.

Он рассказывал историю. Голос у него был поставленный, с паузами в нужных местах.

– В сорок третьем под Сталинградом нам дали задачу, – начал он. – Надо взять «языка». Время – ночь, ветер боковой, снег по колено. Мы с Петькой и Санькой ползем. Немецкий сектор совсем близко. Я первый, они сзади. Гляжу – проволока, колышки, колокольчики. Ну думаю, попробуйте-ка, родимые, зазвенеть…

Он сделал короткую паузу, обвел всех взглядом.

– Я у колышка присел, ногтем аккурат-аккурат, проволочку снимаю. Пальцы деревенеют, а нельзя дрожать. Под брюхом у меня граната, на руке – перчатка без пальцев, чтобы чувствовать. Ползу дальше. Дыхание в землю, чтобы пар не видно было. И тут краем уха – немец шепчет. Совсем рядом. Я ему по-нашему: «Стоять!» Он испугался, а я ему по-ихнему: «Nicht schießen». Он руки поднял. Уже ведем его назад, и вдруг второй немец выныривает из темноты. С ножом. Ну я его по руке, он нож выронил, а мой Санька – его локтем к земле. Так мы сразу двоих привели. Вот вам и «язык», даже два. Командир утром сказал: «Молодцы», а в наградном написал «проявил личную отвагу»…

Санитарка у стены кивала. Молодой врач смотрел внимательно, не перебивая. Пожилой пациент притопывал тапком, словно знал развязку, но все равно ждал.

Косуло улыбнулся скромно:

– Бумажки, конечно, все стерпят. А мы пленных на допрос отдали, там уже свое сделали. С той ночи я понял: судьба любит тех, кто встает первым.

Ему никто не возражал. История звучала гладко и кругло. Те, кто слушал, знали: кое-что в ней лишнее, кое-где перебор. Но спорить не принято.

Медсестра с аккуратно убранными волосами вышла вперед и протянула букет. Гвоздики, перевязанные лентой.

– От отделения, – сказала она. – С выздоровлением.

– Благодарю, – Косуло принял букет и чуть поклонился. – Дорогие мои, скоро за мной приедет машина из горкома. Надо собираться. Времени немного.

Он взглянул на часы. Пожилой врач хлопнул в ладони. Аплодировать начали все, кто стоял ближе. Хлопки прошли по коридору волной.

– До свидания, но лучше не возвращайтесь! – сказал кто-то из пациентов.

– Только по хорошим поводам заходите, – добавила санитарка.

– Не привыкайте к нам, – сказала медсестра, улыбнувшись.

Косуло поднялся, взял пальто. Помогли надеть. Положил букет в сгиб локтя, другой рукой взял шляпу. Настроение у него было приподнятое, голос звучал бодро.

– Друзья, – произнес он напоследок. – Спасибо за заботу. Вы тут делаете важное дело. А я еще принесу пользу на гражданке.

Он пошел к выходу. Коридор тянулся до дверей, за стеклом виднелся двор. Вешалке у гардероба кто-то повязал шарф, на столике лежали журналы. Вахтерша у контрольно-пропускного пункта поднялась из-за стойки.

– Выписка у вас на руках? – спросила она.

– На руках, – ответил он и показал документ.

Штамп поставили быстро. Он переступил через высокий порожек, вышел в тамбур, потом на улицу. Будка КПП осталась сзади. Дорожка от корпуса была узкая, плитки с легкими замерзшими кромками. С обеих сторон тополя, на ветках сидели вороны и переговаривались хрипло и лениво.

Машины еще не было. Сквер за оградой пустой. По тропинке, ведущей к КПП, никого не было. Воздух сырой и колкий. Косуло поежился, поднял воротник. Плотнее прижал к себе букет. Посмотрел на часы. Потом на ворота. И снова на часы.