Ближе к вечеру Грайва поехала в школу, чтобы поговорить с директором и завучем о новом экспонате в музее. Но едва она подошла к зданию школы, как увидела на крыльце группу людей с аппаратурой.

Ей навстречу, возглавляя группу худых длинноволосых парней с осветительными приборами и клубками проводов, шел Иван Косуло. Увидев Валентину, он радостно замахал рукой.

– Если не ошибаюсь, вы из «Советской культуры»? – уточнил он, подходя ближе. – Как удачно! Сейчас у меня съемка для телевидения прямо в музее!

Косуло был явно в приподнятом настроении, глаза за толстыми стеклами очков блестели от возбуждения.

– Знаете, это была блестящая идея наших замечательных телевизионщиков – снять интервью именно там, среди экспонатов, которые буквально дышат войной! Представляете, какая получится атмосфера!

– Представляю, – согласилась Валентина.

– Подождите полчасика, пожалуйста, – попросил Косуло. – У меня есть для вас прекрасный материал! Я расскажу, как вырвался из окружения в сорок втором году под Брянском. Это такая история – кровь стынет в жилах!

Следом за ветераном тащился осветитель – молодой парень с усталым лицом, путающийся в проводах и что-то недовольно бормочущий себе под нос.

– …идея съемок в этом крохотном музее совершенно идиотская, – ворчал он, разматывая кабель. – Невозможно нормально установить приборы и аппаратуру – тесно, нет места. А съемки можно вести только против яркого окна – получится полная ерунда…

– Что он говорит? – спросила Валентина у проходящего мимо человека в свитере с биркой «Режиссер».

– Ох, не обращайте внимания, – махнул рукой режиссер. – Жалуется, что место для съемок неподходящее. Но это была идея самого героя передачи, товарища Косуло. Он настоял, чтобы снимали именно в музее. Пришлось согласиться.

– Понятно, – кивнула Валентина и отошла в сторону, чтобы не мешать.

Съемки затянулись почти на час. Косуло с воодушевлением рассказывал о войне, размахивая руками и периодически подходя то к одному, то к другому экспонату. Съемочная группа несколько раз переставляла камеру, пытаясь найти лучший ракурс в тесном помещении.

Наконец все закончилось. Косуло еще минут десять что-то эмоционально рассказывал корреспонденту, не обращая внимания на то, что камера уже не работает. Съемочная группа начала собирать аппаратуру.

– Ну что, идем, товарищ Косуло? – подошел к нему режиссер. – Нам еще нужно снять несколько общих планов на улице.

– Конечно, конечно! – согласился ветеран. – А вы подождите, – обратился он к Валентине. – Я скоро вернусь!

Когда все вышли на улицу, Валентина заглянула в опустевший музей. Хотела еще раз посмотреть на ту фотографию, которая так смутила мальчика-экскурсовода.

Но фотографии с фашистами, позирующими у горящей хаты, не было. На стенде висела только пустая рамка.

Валентина внимательно осмотрела помещение. Все остальные экспонаты были на местах – медали, письма, осколки, портсигар. Только одна рамка зияла пустотой. Грайва присела у стенда и внимательно осмотрела рамку. Двойное стекло с приличным зазором. В эту щель легко можно вставить и так же легко вытянуть любое фото, при этом не задев пальцами стекол. Поэтому на них никаких отпечатков, идеально прозрачные.

– Странно, – пробормотала она себе под нос.

– Что странно? – раздался за спиной голос.

Валентина обернулась. В дверях стояла Инга Хаимовна, классный руководитель.

– А, это вы, из газеты, – улыбнулась учительница. – Как впечатления от съемок?

– Очень интересно, – ответила Валентина. – А скажите, здесь была фотография в этой рамке? – Она указала на пустое место.

Инга Хаимовна подошла ближе и нахмурилась.

– Была… А где же она? – Она оглядела музей. – Может, упала? Или кто-то снял во время съемок?

– А что на ней было изображено?

– Честно говоря, не помню точно, – призналась учительница. – У нас так много фотографий… Надо будет у директора спросить… А вы придете сегодня на литературный вечер «Люди и судьбы»? Там будут только взрослые, без школьников. Приходите, вам понравится.

Валентина поблагодарила, пообещала прийти. Но мысли ее по-прежнему были заняты фотографией. Она понимала – снимок исчез не случайно. Кто-то очень не хотел, чтобы его видели.