Максим Туманский по старой привычке направился к лестнице – не любил он лифты, предпочитал подниматься пешком на четвертый этаж. Но едва он сделал несколько шагов, как дежурный администратор поднялась из-за стойки и выглянула из-за стеклянной перегородки.

– Товарищ подполковник! – громко позвала она. – Секундочку, пожалуйста!

Максим обернулся, поправляя воротник плаща.

– Да?

– Тут вам письмо. – Женщина помахала белым конвертом. – Час назад принесли.

Туманский подошел к стойке, заинтригованный.

– Кто принес?

Администратор вышла из-за стекла, держа в руках конверт и явно желая рассказать подробности.

– Представьте себе – мальчишка забежал, лет двенадцати. В треугольной вязаной шапке, воротник куртки поднят. Мокрый с головы до ног. И под мышкой у него сверток из газет и журналов. Он это все вывалил на мой стол, – женщина показала на стойку регистрации, – буркнул: «Почта пришла!» – и быстро убежал. Я даже спросить ничего не успела.

Максим взял конверт в руки, повертел. Обычный почтовый конверт, без марки и штампа.

– А что в свертке?

– Газеты, причем все свежие, сегодняшние – и «Правда», и «Львовская правда», и «Юный ленинец», и «Красная звезда». Журналы «Здоровье» и «Крестьянка». Я решила, что это школа специально для гостей организовала. И среди всего этого нашла вот этот конверт.

Администратор указала на письмо в руках Максима. Тот глянул на надпись на конверте, где корявым почерком было выведено: «Товарищу следователю. ЛИЧНО!!!!!», и от души рассмеялся.

– Ну сорванцы! Точно юные следопыты… Ладно, почитаю с удовольствием, – кивнул Максим, пряча конверт в карман пиджака. – Спасибо.

Он поднялся по лестнице к себе в номер, попутно размышляя об анонимном письме. В их практике такое случалось нередко – всегда находились активные товарищи, которые хотели помочь следствию, но боялись открыто давать показания.

В номере Максим снял пиджак, сел за стол и включил настольную лампу. Только тогда он аккуратно вскрыл конверт.

Внутри лежал обрывок ученической тетради в клеточку. Текст был написан шариковой ручкой, очевидно, левой рукой – буквы получились корявыми, неровными. Буква «И» выглядела как латинская «N», а «Я» – как английская «R».

Максим склонился над листком:

«Бусько в музее тихо сказал кому-то: что так долго пялишься на фотку, себя отыскиваешь? И тихо смеялся потом. Не было видно, кому сказал. Много людей. Я спиной…»

Следующее слово было старательно, до дырки в бумаге, замазано ручкой. Видно было, что автор письма сначала что-то написал, а потом передумал и тщательно заштриховал написанное.

В конце стояла подпись: «Доброжелатель».

Максим перечитал письмо дважды, затем достал лупу из дорожной сумки и внимательно рассмотрел замазанное слово. Но разобрать ничего не удалось – тот, кто писал, очень основательно подошел к делу.

Туманский закурил сигарету и откинулся в кресле, обдумывая полученную информацию. Значит, в школьном музее, когда ветераны рассматривали фотографии, Бусько к кому-то обратился с довольно странным вопросом. «Так долго пялишься на фотку, себя отыскиваешь?»

Что это могло означать? И почему анонимный автор решил, что эта информация важна для следствия?

Максим подошел к окну. Дождь почти прекратился, на улице горели редкие фонари. Где-то там, во львовских переулках, ходил мальчишка, который согласился передать это письмо. А может, и сам автор – тот, кто был «спиной» к происходящему в музее.

Следователь вернулся к столу и еще раз внимательно изучил почерк. Писал явно ребенок и старался замаскировать свой почерк, используя левую руку.

Но самое интересное – упоминание о фотографии в школьном музее. Завтра обязательно нужно будет съездить в школу и внимательно осмотреть экспозицию. И поговорить с теми школьниками, кто видел поведение ветеранов во время экскурсии.

Максим аккуратно сложил письмо и убрал его в папку с материалами дела. Анонимные сообщения редко содержали прямые улики, но часто указывали правильное направление поиска.

А завтра предстояло выяснить, что же такого увидел покойный Бусько на фотографии (и на какой фотографии?) и что заставило его задать странный вопрос своему товарищу-ветерану, а затем «тихо засмеяться».

Проблема была только в том, что опрашивать детей можно было только в присутствии педагога и законного представителя. А Максим прекрасно знал по своему опыту, как начинают вести себя дети в присутствии этих взрослых. Задор, геройство и авантюризм вместе с образом бесстрашного изобличителя и следопыта мгновенно испаряются. Ребята буквально деревенеют, не в силах выдавить из себя внятные слова, и только с испугом пялятся на взрослых, стараясь угадать по их лицам, правильно ли они отвечают на вопросы следователя. «Надо будет поручить это Вале, – подумал он. – Она еще не засветилась в школе, ее никто там не знает. И может спокойно общаться с детьми, представившись, допустим, журналисткой».