— Ты уверена? — спросил Рен, наверное, в десятый раз с тех пор, как их разбудило солнце.

— Если ты не против, — ответила Сузуме.

Сначала она не хотела встречаться с ним взглядом, и Хотару потребовался весь ее опыт, чтобы убедить девушку в том, что произошло вечером. Рен убрал осколки со стола и нашел им замену, чтобы Сузуме ничего не заметила. Это было так, как если бы они втроем просто пили чай, пока ками не пришло время оставить их в покое.

— Конечно, я не против, — ответил Рен, морщась от прикосновения пальцев Хотару к своей пояснице.

— Я не хотела проявить неуважение, Хотару-сан, — сказала девушка настоятельнице. — Я бы с удовольствием осталась здесь, с вами. Но…

— Но тебе нужно познавать мир и присматривать за этим негодяем, — кивнула Хотару. Сузуме хихикнула. Это был приятный звук. Рен был рад ему. — Я понимаю. И я бы не хотела, чтобы ты оставалась. Ты слишком красивая. Верующие больше не будут смотреть на меня.

— Это было бы для них потерей, — озорно ответил Рен.

— Не испытывай на мне свое обаяние, дитя, — пожурила его настоятельница. — Но подожди еще пять лет, и я с радостью приму твою попытку. — Она подмигнула и, взяв его за локоть, подтолкнула к лестнице у входа в храм. Со стороны двора послышались голоса первых посетителей, которые приближались. Пришло время позволить настоятельнице вернуться к своим священным обязанностям, а им отправиться в путь. — И не забудь сказать старому пердуну, что он в долгу передо мной за то, что я тебе дала, и за совет.

— Не забуду, — ответил Рен.

Сузуме махала рукой каждые несколько шагов, пока Хотару не исчезла внутри Касуга Тайся. Рен предполагал, что неловкость между ними исчезнет только через несколько ри, но было важно, чтобы исчезла. К счастью, Сузуме заговорила первой.

— Что такое между Хотару-сан и Сиракава-сама? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, — ответила девушка. — Похоже, она его терпеть не может, но все равно продолжает упоминать о нем в разговоре. Они соперники или что-то в этом роде?

— Ты хочешь сказать, что не поняла этого? — спросил Рен, забавляясь.

— Поняла что?

— Они женаты, — ответил Рен, испытывая огромную радость от последовавшего за этим вздоха. — Ее фамилия — Сиракава. Технически, это ее. Он взял эту фамилию, потому что вырос никем.

— Они женаты? — удивленно спросила она.

— Это немного сложно, но да, они муж и жена. И, если тебе дорога твоя жизнь, никогда, ни за что не говори ему, что ты знаешь. Он немного стесняется этого, но я думаю, что они очень любят друг друга.

— Это…

— Удивительно? — предположил Рен.

— Я собиралась сказать странно, — ответила она. — Но, думаю, теперь, когда ты упомянул об этом, в этом есть смысл.

Группа из пяти путешественников поклонилась девушке, потому что на ней была форма мико, и, не зная, что она должна была делать, Сузуме просто поклонилась им в ответ. Лес медленно просыпался, и из-за деревьев появились олени, словно приветствуя парочку. Сузуме помахала им рукой.

— Если вернешься, говори, что ничего о них не знаешь, — сказал Рен.

— Я вернусь, — ответила она. — Мы обязательно вернемся.

Это было милое мы, и Рен сказал ей, что ему это понравилось. Но сначала, объяснил он, им нужно было начать тренироваться, а перед этим купить немного саке.

— Саке? — спросила она, по-видимому, сбитая с толку.

— Подарок, — объяснил Рен.

— Для друга?

— Клянусь ками, нет. Но он тебе понравится. — Она наклонила голову, чтобы попросить объяснения. — Он добродушный, — объяснил Рен. — Более или менее.

Рен считал необходимым пребывание в Касуга Тайся, но, тем не менее, это все равно трата времени, поэтому он заказал рисовые шарики в магазине рядом с пивоварней, чтобы перекусить в дороге. Округлая бутылка спиртного сделала его сумку в два раза тяжелее, но он скоро ее подарит. Рисовые шарики были съедены, как только они покинули старую столицу и направились от руин древнего императорского дворца к холмам.

И, когда город больше не стоял у них за спиной, Рен порылся в своей сумке, чтобы достать несколько подарков Хотару. Он наугад вытащил две тонкие красные ленточки из стопки, предложенной жрицей.

— Могу я взять тебя за правую руку? — спросил он.

— Зачем? — спросила Сузуме, хотя и протянула руку без сопротивления.

Охотник посмотрел ей в глаза и, убедившись, что они не позеленели, осторожно взял запястье и принялся обвязывать вокруг него ленточки.

— Это шнурки мидзухики, такие же, как те, которыми ты завязываешь волосы, но немного особенные.

— Как так? — спросила она.

— Прошлой ночью на них попало немного моей крови. Не волнуйся, всего несколько капель, — сказал Рен, заметив ее встревоженный взгляд. Затем он завязал второй браслет на другом запястье. — Они помогут нам тренировать тебя.

— Это идея Хотару-сан?

— Да. И, честно говоря, я понятия не имею, сработает ли это. Но попробовать стоит. — Рен суеверно решил начать тренировки на солнечной стороне холма, и, насколько он мог видеть, поблизости никто не жил. — Как объяснила тебе Хотару сегодня утром, тебе нужно привыкнуть к Суги. Со временем ты научишься вызывать ее по своему желанию и даже управлять ею, пока она управляет тобой. Вам также нужно привыкнуть друг к другу, чтобы она не тратила твою энергию слишком быстро.

— И все это при помощи ленточек? — спросила девушка с понятным сомнением.

— Для начала, но дело в том, что в ближайшее время и они тебе не понадобятся, — ответил Рен. — Самое первое — нам нужно, чтобы ты прочувствовала момент, когда к тебе придет Суги, чтобы ты сохраняла хоть какое-то сознание во время транса. — Охотник повторил слова, сказанные Хотару, надеясь, что его голос не покажет непонимания слов настоятельницы.

— Как? — спросила она.

— Вот так, — сказал он и щелкнул пальцами левой руки.

Девушка вскрикнула и вздрогнула, почувствовав уколы крошечных иголочек вокруг левого запястья, где лента внезапно побелела. Когда она открыла глаза, они были зелеными.

Рен перестал дышать, его сердце стучало как тайко[17]. Суги не напала. Она казалась сбитой с толку. Угрозы не было. Затем она проверила свое левое запястье, на котором появился слабый след от ожога кожи. Ее глаза метнулись к Рену, полные ярости и обещающие кровь.

Она зарычала и прыгнула, приготовив копье для удара. Охотник щелкнул пальцами другой руки, и та же слабая боль, что и раньше, пронзила правое запястье Сузуме. Шок заставил ее разжать пальцы и выпустить копье, положив конец трансу.

Сузуме упала на колени, ее плечи поднимались и опускались от тяжелого дыхания.

— Сузуме? — спросил Рен, опускаясь на колени, чтобы быть на одном уровне с ней. В конце концов, это может оказаться слишком.

— Это. Было. Потрясающе! — закричала девушка. — Рен, я почувствовала ее. Я все еще чувствую ее.

— Хорошо, — радостно ответил Рен. — Ты помнишь, что произошло на этот раз?

— Нет, — ответила она, вставая. — Только ощущение. Но я не волновалась.

— Хорошо, — повторил он. Это сработает. Потребуется много попыток и много времени, но это сработает. — Давай немного подождем и попробуем еще раз.

— Нет, — сразу же ответила Сузуме. — Давай сделаем это снова, сейчас.

Так они и сделали. Снова и снова, в течение следующих нескольких часов, пока от двухсот ленточек не осталось сто.

Первые десять попыток прошли точно так же, как и первая, и какое-то время Рен думал, что Сузуме нужно подольше отдыхать между каждой попыткой. Но ее энтузиазм пересилил его, и он согласился продолжать. Потом стало еще хуже.

Суги, когда появилась в следующий раз, не стала атаковать сразу. Она разобралась в механизме ленточек и выхватила нужную прежде, чем Рен успел ею воспользоваться. Охотник редко боялся за свою жизнь больше, чем в следующий момент.

Ками атаковала с диким ревом, но как раз в тот момент, когда он подумал, что вот-вот умрет, копье остановилось в дюйме от его горла. Суги боролась с невидимой силой. Рен не стал терять времени даром и поспешно повязал ей на запястье еще одну ленточку, которой тут же воспользовался.

Сузуме в панике бросилась к нему, извиняясь за то, что сделала. Рен сказал ей, что с ним все в порядке, и понял, что она помнит. Он также понял, что одного риска для нее было недостаточно. Он также должен был быть в опасности. Так началась самая долгая вторая половина дня в жизни Рена. Они продолжали, повязывая только одну ленту, чтобы разбудить ками, но Рен держал наготове вторую, которая не раз спасала ему жизнь.

Сузуме прогрессировала медленно, а иногда и отступала. На каждые пару шагов вперед она делала один шаг назад. Было бы хорошо, если бы упомянутый шаг назад не угрожал его жизни каждый раз. Он поборол искушение позвать Маки, думая, что появление рядом с ним еще одного опасного существа затруднит Сузуме контроль над своей хранительницей. Тем не менее, он отложил эту идею на более позднее время.

Иногда девушке удавалось предотвратить хоть один шаг Суги, но это так злило ками, что при следующей попытке она наносила удар прежде, чем Сузуме успевала ее контролировать. И Рену оставалось только отбиваться от разъяренного воина-духа одними словами.

К тому времени, когда он объявил об окончании дневной тренировки, Рен считал, что наибольшего прогресса они добились в его котодаме. Суги насмехалась над ним, когда он впервые приказал ей оставаться на месте, но через несколько часов он смог становить ее достаточно надолго, чтобы завязать еще одну ленточку.

Тем не менее, именно он перенес основную тяжесть тренировки, и ранний вечер был потрачен на нанесение мази на избитое, покрытое синяками и порезами тело. Огорченная Сузуме наносила мазь, опять и опять, и ей было трудно смотреть на него.

— Эй, — сказал Рен, когда она наносила крем на порез у основания его шеи. Он опустил голову, пытаясь поймать ее взгляд, и на мгновение ему это удалось. — Это не твоя вина. Ты отлично справляешься.

— Если бы я отлично справлялась, у тебя не было бы такого сильного кровотечения, — ответила она.

— Я Кровь; это то, что я делаю, — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало хвастливо. — И я был бы мертв, если бы у тебя не получалось. Сузуме, посмотри на меня.

Он подавил желание схватить ее за запястья, которые, должно быть, болели больше, чем любая рана на его теле. Они были обмотаны талисманами, аккуратно уложенными поверх толстого слоя мази, но даже тогда они болели. Вместо этого он взял ее за локоть. Она не сопротивлялась и, казалось, ничего не замечала, но перестала обрабатывать его рану.

— Мне кажется, я становлюсь лучше, — нерешительно сказала она.

— Это хорошо.

— Теперь я все помню и могу иногда сказать ей остановиться.

— Это здорово, — ответил Рен, преувеличенно облегченно закатив глаза, что заставило ее рассмеяться. — Давай продолжим работать над этим. Но не завтра. Тебе нужно восстановиться. Нам обоим нужно.

— Мы собираемся встретиться с твоим добродушным другом? — спросила она, откидываясь назад.

— Опять же, не другом, — сказал Рен. — И не питай слишком больших надежд. Он хороший только в том смысле, что он не злой. И он мог переехать. Мы должны встретиться с ним и его семьей завтра около полудня и, возможно, провести какое-то время с этими маленькими негодниками. Затем мы отправимся на север и поедем по главной дороге, чтобы выиграть немного времени.

— Разве Хотару не говорила, что нам следует избегать этой дороги? — спросила Сузуме.

— Ну, да, но она не подчиняется Осаму, в отличие от меня. Я бы предпочел рискнуть, если это поможет завершить миссию вовремя.

— Вполне справедливо, — неопределенно ответила Сузуме, с шипением снимая талисман со своего левого запястья. Она почти сразу же вернула его в сумку. Нужно несколько дней, чтобы кожа полностью зажила, а потом они снова сделают хуже.

Рен сказал себе, что следующей частью тренировки должен стать призыв ками, не опирающийся на физическое ощущение опасности.

— Как его зовут?

— Прости? — спросил Рен.

— Твоего дру… знакомого?

— Пон-Пон.

Рен проснулся раньше Сузуме. Она была измучена, но им нужно было выехать как можно раньше, если они надеялись застать Пон-Пона до обеда. Встреча с Пон-Поном и его семьей, по мнению Рен, была именно тем, что ей было нужно. Охотник не мог объяснить причину своей догадки. Он не понаслышке знал, что Пон-Пон может быть ослом, но Пон-Пон был умен не только из-за лет — его ум выходил за пределы его собственной природы. И, как сказала бы Хотару, он был прям, как стрела.

Поэтому они покинули остывшее пепелище своего лагеря незадолго до восхода солнца и все утро шли по полям и лугам, пока не достигли опушки еще одного леса. Вдоль леса тянулась дорога. Старая дорога, в основном захваченная природой, хотя следы колес свидетельствовали о том, что люди все еще пользовались ею. После нескольких дней путешествия по дикой местности Рен наслаждался ощущением твердой почвы под своими соломенными сандалиями.

Он указал на статую, стоящую у дороги. Статуя Дзидзо с теплой улыбкой мирно копила на себе мох. Красная шапочка и нагрудник, подаренные статуе, были новыми. Рен остановился перед небольшой статуей, к подножию которой прохожие бросили несколько зернышек риса и маленьких камешков. Затем он сложил ладони одна о другую в молитве.

— У нас тоже есть такие, там, где я живу, — сказала Сузуме, подражая ему. — Они всегда разбивают мне сердце.

Рен знал, что она имела в виду. Он тоже находил их печальными, этих улыбающихся бодхисаттв. Его мать, набожная буддистка, рассказывала ему о тех святых, которые отказались стать Буддой, хотя достигли просветления, чтобы помогать душам умерших детей и нерожденных младенцев.

Рен, который тогда был еще ребенком, плакал, думая, что однажды его тоже могут забрать у нее и что это несправедливо. Но его мать сказала, что они должны быть благодарны Дзидзо, которые защищали этих младенцев, пока не приходили их матери, чтобы переправить их через реку, разделяющую жизнь и смерть. Новый комплект красной одежды для статуи означал еще одну скорбящую мать.

— Но они прекрасны, — сказала Сузуме, повторяя мысль Рена. Их руки разжались, и они снова открыли глаза, увидев тихий лес. Слабая морось грозила превратиться в ливень, но Рен чувствовал, что благодаря восточному ветру им удастся избежать худшего. — Мы встретимся здесь с твоим другом?

— Скоро узнаем, — ответил он, размахивая сумкой перед собой.

Достав бутылку, охотник откупорил ее. Вместе с бутылкой он достал маленькую плоскую чашечку, наполнил ее наполовину саке и аккуратно поставил у подножия пьедестала статуи. Рен закинул мешок обратно на спину, но бутылку оставил в левой руке. Затем он сделал глубокий вдох, от которого его живот раздулся.

— Пон-Пон! — проревел Рен, ударяя себя по животу при каждой части имени. Звук эхом прокатился по лесу пару раз, а затем исчез. Но ничего не произошло. — Давай, — сказал он Сузуме, — помоги мне.

От удивления у нее стали большие глаза.

— Я должна сделать то же самое?

— Да, — ответил он, прежде чем снова надуть живот. — Готова? — спросил он, когда она сделала то же самое. Она кивнула.

— Пон-Пон! — закричали они оба, дважды хлопнув себя по животам.

— Что мы делаем? — спросила девушка.

Рен приложил палец к губам, прося ее молчать. В этот момент они услышали, как что-то зашуршало в ближайших кустах. Листья перед ними задрожали, и оттуда внезапно высунулась заостренная морда. Пару секунд он принюхивался, затем высунул голову, а за ним и остальную часть енота-тануки. Он посмотрел на Рена, затем на Сузуме, которая в волнении прикрыла рот руками и, не обращая внимания на них обоих, бросился к чашке с саке. Животное понюхало содержимое чашки и сделало два глотка.

— Это Пон-Пон, — сказал Рен.

— Он такой милый, — произнесла Сузуме, издав звук, похожий на визг.

Тануки встал на задние лапы, взял чашку левой рукой и залпом выпил ее содержимое. «Ты и сама недурна собой, сестренка», — сказал тануки низким, страстным голосом.

Сузуме ошеломленно ахнула. «Он говорит», — сказала она.

— О, он хорошо говорит, — прокомментировал Рен. — И даже редко останавливается.

— Я не только умею говорить, — сказал енот, опершись локтем о пьедестал, чтобы принять позу. — Но и говорить о любви. — Последнее слово было произнесено таким соблазнительным тоном, что Рен покачал головой. — И я тоже время от времени жалуюсь. Например, что это за дешевый свиной пот, который ты мне принес, Рен? Приличного саке не нашлось, и пришлось ополаскивать швабру в бутылке?

— Отлично, — сказал Рен, запихивая бутылку обратно в сумку. — Тогда я оставлю себе остальное.

— Подожди, подожди, — взвизгнул Пон-Пон, на секунду потеряв свой добродушный тон и бросившись к ногам Рена. — Не нужно спешить. Я возьму эту бутылку.

— Ты дашь нам доступ в свой лес? — спросил Рен.

— Приветствую тебя, брат, — ответил енот. — А кто эта медовая сота? — спросил он, в несколько быстрых шагов приближаясь к Сузуме.

— Я Сузуме, — ответила она, посмотрев сначала на Рена, чтобы понять, можно ли отвечать.

— Она моя подруга. И ее нельзя трогать, — сказал Рен.

— Понятно, — ответил Пон-Пон, поигрывая усами. — Сузуме, можно мне? — спросил он, опускаясь на колено и протягивая к ней руку.

— Он хочет обнюхать твою руку, — объяснил Рен, когда девушка непонимающе посмотрела на него. — Так они приветствуют друг друга.

Сузуме протянула руку, присев на корточки, чтобы животному было удобнее. Пон-Пон коснулся кончиков ее пальцев, понюхал их, ощетинился от носа до хвоста и вздохнул от удовольствия.

— Сузуме, — произнес он своим самым соблазнительным голосом. — Спасибо тебе за то, что ты делаешь мой скромный лес еще красивее своим присутствием.

— Ладно, хватит об этом, ты, барсук-извращенец, — вмешался Рен, протискиваясь между девушкой и енотом. — Ты хочешь эту бутылку или как?

— Да, — жадно ответил енот, протягивая руки за саке.

— И ты собираешься пригласить нас на обед? — спросил охотник, отпуская бутылку.

— Да, конечно, конечно, — ответил Пон-Пон, уже открывая пробку лапами.

— Спасибо, — саркастически ответил Рен. — Кстати, как поживает твоя жена?

— С Пон-Пон все в порядке, — ответил енот, хотя слова давались ему с трудом, так как он кусал ртом пробку, которая была слишком плотно вставлена в бутылку.

— Я думала, ты Пон-Пон? — спросила Сузуме. Она присела на корточки, чтобы помочь еноту с его проблемой.

— Нет, — ответил он. — Я Пон-Пон. Это моя жена Пон-Пон.

Сузуме переводила взгляд с тануки на Рена, не понимая разницы.

— Все дело в тоне, — сказал Рен.

— Да, в тоне, — эхом отозвался Пон-Пон.

— Итак, ты Пон-Пон, — сказала она, получив кивок. — И твоя жена Пон-Пон.

Рен вздохнул, и енот погрозил ему пальцем, сделав большой глоток саке.

— Так зовут дядю моей матери, — сказал он, причмокнув губами. — Не волнуйся, ты научишься. Пойдем? — Пон-Пон не стал дожидаться ответа и на двух ногах направился обратно к кустам, прижимая бутылку к мохнатой груди.

— Он говорит, — удивленно повторила Сузуме, когда Рен пригласил ее последовать за их хозяином.

Лес действительно приветствовал их — чириканьем и чавканьем грызунов. Двое людей не беспокоили жителей леса — те знали, что они гости его хранителя. Мало кто из людей когда-либо сталкивался с настоящей жизнью леса, и Сузуме разинула рот от этих звуков. Тануки шел немного впереди, потягивая вино через каждые несколько шагов, прежде чем запрыгать на одной ноге или сделать пируэт. Вскоре он начал напевать песенку. Он был счастлив.

— Он ёкай? — спросила девушка.

— Я это слышал, — сказал енот, прерывая ритм своей песни.

— Не совсем, — ответил Рен. — Он такой же тануки, как и любой другой, но он прожил достаточно долго, чтобы развить в себе новый уровень сознания. Некоторые животные способны на это, в основном кошки и лисы. Но в то время, как эти двое, как правило, становятся опасными, когда развиваются, тануки более… озорные, чем кто-либо другой. Они украдут вашу еду, саке, а также ваши деньги, если смогут, хотя только ками знают, что они с ними делают. Они также немного извращенцы. И, — сказал Рен, подняв указательный палец, — они безумно гордятся своими яйцами.

— Яйцами? — спросила Сузуме, гадая, хорошо ли она расслышала.

— Послушай, — сказал охотник, и в этот момент жужжание превратилось в слова песни.

Яйца Тан-Тан-Тануки,

Даже без ветра,

Они качаются, качаются, качаются.

— О, небеса, — хихикнула Сузуме, когда Рен в ужасе покачал головой.

— Им нравится притворяться, что они могут менять облик, — объяснил Рен, когда лес стал гуще. — Но всякий раз, когда я прошу его сделать это, он находит отговорку, так что на самом деле они просто хорошо умеют прятаться.

— Конечно, мы можем менять облик, — гордо сказал Пон-Пон, останавливаясь и ожидая, пока они его не догнали.

— Тогда давай, сделай это, — поддразнил его Рен.

— Хм, ты должен был попросить, прежде чем я начал пить. Мы меняем облик только трезвыми.

— Видишь? — сказал Рен Сузуме.

Тануки продолжил свою песню и сделал еще несколько глотков саке.

— А как насчет имен? — спросила она охотника.

— О, это сбивает с толку. На человеческом языке все они либо Пон, либо Пом, либо Поко. Это как-то связано со звуком, который они издают, ударяя по животу, и который, по-видимому, уникален для каждого из них. Нужно просто запомнить звуки, и будешь говорить правильно.

— Пон-Пон! — крикнул тануки, дважды хлопнув себя по животу.

— Пон-Пон! — ответил другой голос, женский. Она тоже ударила себя по животу, и за этим последовали еще три барабанных боя, поменьше и повыше.

— Я привел гостей! — продолжал тануки. — Рен и его подруга, э-э-э…

— Сузуме, — сказала девушка.

— Сузуме! — крикнул енот.

— Тогда входите, — ответил женский голос. — Чувствуйте себя как дома.

Пон-Пон махнул им рукой, приглашая войти, и перелез через торчащий корень. На другой стороне упавшее дерево проделало дыру в земле. Яма находилась между тремя большими дубами, была покрыта опавшими листьями и простиралась достаточно широко, чтобы человек мог лечь, не опасаясь, что его потревожат.

Самка Пон-Пон вышла из-под дерева и повернулась к ним лицом, стряхивая муку с рук. С точки зрения человека, она была точной копией своего мужа — животное размером с собаку, нечто среднее между барсуком и лисой, с пушистым светло-коричневым мехом и глазами, обведенными черным кружком. Она улыбнулась Рену и Сузуме, когда они спустились к норе.

— Рен, — с любовью позвала она, раскрывая руки для объятий, на которые Рен с радостью ответил. — А кто твоя милая подруга? Любовница, может быть?

— Как будто он мог привести с собой такую милую сестру, — усмехнулся Пон-Пон. Он добрался до корня, из-за которого появилась его жена, и, опираясь на него, опустил голову, чтобы заглянуть внутрь.

— Меня зовут Сузуме, — сказала девушка с поклоном. — Приятно познакомиться, Пон-Пон.

Самка енота наклонила голову в сторону Рена, вероятно спрашивая себя, знает ли Сузуме, что неправильно произнесла ее имя.

— И мне, — ответила Пон-Пон, решив, что девушка этого не заметила. — Вы пришли пообедать?

— Если это не чрезмерная просьба, — ответил Рен.

— Никогда, — подмигнув, сказала самка енота. — Садитесь, устраивайтесь поудобнее, а я приготовлю вам миски.

Миски? одними губами обратилась к Рену Сузуме.

— Угу, — подтвердил Рен.

Самка Пон-Пона исчезла под корнями, где все еще стоял Пон-Пон.

— Мальчики! — крикнул он. — Подойдите, поздоровайтесь с… — Пон-Пон отшатнулся назад под натиском трех своих миниатюрных копий. Дети облепили его со всех сторон, перебираясь с живота на спину и между ног, несмотря на его просьбу успокоиться. Затем все три головы разом поднялись и посмотрели на двух людей без страха, только с любопытством.

Рен опустился на колени и протянул руку. Затем трое детей подбежали к нему и вместе обнюхали его пальцы. Их хвосты внезапно начали раскачиваться, и они радостно запищали.

— Хорошо, — сказал Рен, — вы меня помните. Кто хочет прокатиться? — спросил он, протягивая руку ладонью вверх.

Все трое вскарабкались по его руке и потянулись к его лицу, которое один лизнул, а двое других слегка поцарапали. Рен покатился со смеху, когда их маленькие коготки коснулись его шеи, и вскоре ему пришлось наклониться, чтобы расстегнуть воротник рубашки, в который вцепился самый маленький.

— О, нет, нет, нет, — сказал Рен, смеясь еще сильнее и извиваясь. — Подождите, нет, не здесь.

— Поко! — позвала его мама, снова выходя из дома.

Маленький тануки тут же выбрался из воротника и слез с охотника. Двое его братьев уже перестали играть с Реном и теперь неподвижно стояли перед присевшей на корточки девушкой.

— Привет, — сказала она с теплой улыбкой, медленно протягивая руку. Самый смелый из двоих забрался на ее пальцы и обнюхал их. Запах показался ему приемлемым, и он, закрыв глаза, прижался головой к ее ладони. — Рен, — сказала девушка голосом, похожим на писк зверька. — Они такие милые.

— Я знаю, — согласился Рен. — Пока они не научатся говорить; тогда они будут выражаться как пьяные лесорубы по дороге в бордель.

— Виноваты. — Пон-Пон усмехнулся. — Кстати, об этом, — продолжил он, усаживаясь по-человечески рядом с тем местом, где теперь сидел Рен. Он наклонился ближе к охотнику и прикрыл рот рукой, чтобы скрыть голос от жены. — Ты был в том месте в Нагано, о котором я тебе рассказывал?

— О да, — ответил Рен, подмигнув, прежде чем заметил свирепый взгляд Сузуме и кашлянул в ладонь. — Я имею в виду, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Брат, эта леди-лиса, — сказал Пон-Пон, почесывая внутреннюю сторону лап, — она что-то, а?

— О чем вы двое говорите? — спросила самка Пон-Пон, выйдя из-за корней с двумя мисками, которые были слишком велики для нее.

— О погоде, — ответил Рен.

— О саке, — одновременно ответил тануки, встряхивая бутылку. — Погода — причина для такого плохого саке, — продолжил он, как будто это все объясняло.

Самка Пон-Пон посмотрела на них обоих, когда сунула первую миску в руки Сузуме, с подозрением, но не смогла их ни в чем обвинить. Рен сглотнул слюну, а Пон-Пон одарил жену ослепительной улыбкой. Она вздохнула и передала вторую миску Рену, а затем направилась обратно, туда, где, как предположил Рен, была их кухня. Пон-Пон вздохнул с облегчением и пожал ему руку, как бы говоря, что это было близко.

Миска, конечно, принадлежала человеку, но уже давно стала собственностью семейства енотов. По ее поверхности тянулись трещины, заделанные листьями и веточками, которые каким-то образом сохраняли суп внутри.

Пон-Пон подавала Рену точно такое же блюдо во время его последнего визита. Слабенький бульон, чуть больше, чем горячая вода, густой от лапши удон, шариков тенкасу, обжаренными в муке и нескольких колечек зеленого лука, сопровождавших пару лягушачьих лапок. Они, будучи тануки, не пользовались палочками для еды, и Рен не думал, что те у них есть.

Сузуме, сидевшая чуть в стороне, скорчила гримасу, когда взяла лягушачью ножку из своей миски. Рен зажал одну из них в зубах, чтобы показать ей, как их есть. Он считал, что они довольно вкусные, хотя и хуже удона.

Один из малышей забрался к Рену на колени и вытянул шею, так что почти смог дотянуться до миски. Охотник помог ему, пододвинув суп поближе, и вскоре лапша с чавканьем потекла из миски в живот ребенка. Один из его братьев вел себя так же с девушкой, которая хихикала, когда маленькие лапки терлись о ее бедро.

— Итак, — сказал Пон-Пон после того, как его жена сунула миску ему между лап. Она осталась рядом с ним, чтобы разделить с ним содержимое миски. — Что привело тебя сюда, брат?

— Мы идем на север, в Киото, — ответил Рен, проглотив лапшу.

— Ооо, плохая идея, — прокомментировал Пон-Пон. — Плохая идея, скажу я вам.

— Почему? — спросил Рен.

— На севере назревают неприятности. Я чувствую это своими яйцами, — ответил тануки. — Вы должны остаться здесь на несколько дней здесь, с нами. Подождете, пока они пройдут.

Самка Пон-Пон согласилась, сердечно кивнув, с лапшой во рту.

— И напиться, как в прошлый раз, нет, спасибо, — ответил Рен. — Какие именно неприятности?

— О, я не знаю. Человеческие неприятности. Люди сражаются с людьми.

— Мы слишком далеко, чтобы услышать что-то конкретное, — сказала его жена, — но ходят слухи о пожарах и войне. Некоторые кузены, которые много лет жили в столице, недавно вернулись в старый лес. Тебе действительно стоит остаться здесь, и не нужно напиваться. — Последнее она произнесла сквозь зубы, глядя на своего мужа, который отшатнулся.

— А вы знаете, — сказал Пон-Пон, чтобы сменить тему, взглянув на Сузуме, — что люди — единственный вид, который убивает себе подобных?

— Неужели? — спросила Сузуме, кусочек лягушачьего мяса застрял у нее между зубами и костью.

— Да, — ответил Пон-Пон, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Все мы время от времени ссоримся друг с другом. Прежде чем я эволюционировал, мне несколько раз приходилось защищать свою территорию и свои права на старую цепь и мяч, но мне никогда не приходилось убивать никого из своих собратьев. Лисы, да, я пустил кровь нескольким, — гордо сказал он, хотя Рен с трудом мог представить, чтобы тануки взял верх над умной лисой, — но никогда другому тануки. Ёкаи редко сражаются друг с другом, особенно если они принадлежат к одному виду, и ками могут быть жестоки друг к другу, но это редко заканчивается смертью. Но люди… люди безжалостны.

— Я этого не знала, — призналась Сузуме.

Рен хранил молчание. Этот разговор был ради девушки. Они пришли сюда ради него.

— Ты знаешь, почему? — спросил Пон-Пон. — Ты знаешь, почему животные уважают жизнь больше, чем люди?

Сузуме покачала головой. Рен заметил, как трудно ей проглотить мясо.

— Потому что вам не нравится жизнь, — ответил тануки. — Вы потеряли себя, когда стали умнее.

— Мы стали умнее? — спросила она.

— Конечно, — ответил Пон-Пон. — Совсем как мы. Когда-то вы были всего лишь обезьянами. Но вы эволюционировали. Не по отдельности, а как целый вид.

— Только не это, — прокомментировал Рен. — Не слушай его, Сузуме. Никто не верит в его дикую теорию.

— Но это правда, — продолжал Пон-Пон, отодвигая миску в сторону. — Раньше вы были такими же, как мы, жили одним днем, считая восход и заход солнца единственным, что имело значение. Но вы стали умнее, вы изобретали, вы собирали, и благодаря тому, что вы собирали, у вас было что украсть и что защитить, поэтому вы сражались целыми группами одновременно. Вы начали воевать за то, что принадлежало вам вчера, или за то, чтобы получить больше на завтра. И вы забыли простейшую истину. Сегодня, прямо сейчас, — это все. Те, кто окружает тебя, когда ты дышишь, — это все.

Рен сделал над собой усилие, чтобы пить суп, не издавая ни звука. Он уже слышал все это раньше и все же ловил каждое слово, как и девушка. Самка Пон-Пон с любовью погладила своего мужа по спине, а самый маленький из их детей подошел к нему, чтобы его обняли.

— Как ты думаешь, есть ли у кого-нибудь на этих островах что-нибудь, чего я хотел бы больше всего этого? — продолжал Пон-Пон, открывая руки и указывая на дыру, которую он называл своим домом. — Конечно, я не прочь время от времени выпить бутылочку саке, и, если мне удастся украсть рыбку у людей по дороге, я не упущу свой шанс. Но я могу прожить и без этого. Мои предки, которые переехали в города, похоже, забыли эту простую истину, так что я не могу сказать, что это исключительно человеческая черта, но вы в ней чересчур преуспели.

— Значит, ты считаешь, что нам всем следует поселиться в лесах и на холмах? — спросил Рен.

— Слишком поздно для этого, — ответил Пон-Пон, отметая этот аргумент. — К тому же, кто будет гнать мне саке? Нет, вам следовало подумать об этом до того, как вы встали на этот путь. До того, как начали создавать повсюду ёкаев.

— Мы создали ёкаев? — озадаченно спросила Сузуме.

— Кто же еще? — ответил енот. — Ёкаи рождаются из затяжного негатива, из ужаса, сопровождающего амбиции. Это человеческие черты. Конечно, сейчас ёкаи тоже распространяют это, но не они начали весь процесс. Вы сами создали своих монстров.

— Но, — сказала Сузуме, — может быть, первый ёкай появился после какой-то катастрофы? Землетрясения, цунами, штормы — они ведь тоже приносят страдания людям, так?

— Да, это так, — согласился Пон-Пон. — Это больно, когда кто-то, кто сильнее нас, забирает наших близких или наши дома. Но страдание — это часть жизни, как сказали бы ваши буддийские монахи, и мы можем не обращать на него внимания. Это тяжело, особенно для вас, людей, с вашим раздражением и тревогой. Вы цепляетесь за свои страдания с чем-то вроде любви и позволяете им определять вас, в то время как было бы намного полезнее… дышать, чувствовать солнце на своей коже, любить и петь песню о своих яйцах. Ну, очевидно, не ты, — сказал Пон-Пон, махнув в сторону внутренней части ног Сузуме.

— Это нелегко, — вмешалась самка Пон-Пон, глядя на девушку понимающими глазами. — Это происходит не сразу, но все страдания заканчиваются. Всякий раз, когда жизнь забирает у меня кого-то из моих детей, часть меня уходит вместе с ними. Но потом я молюсь Дзидзо и вспоминаю, что все проходит, даже боль. Так почему бы не позволить этому пройти самому по себе?

Во время последнего визита Рена в семье было пять щенков, но охотник воздержался от расспросов о двух других. Если люди когда-то тоже были животными, подумал он, то неудивительно, что они захотели покинуть лес.

— Как мне это сделать? — спросила Сузуме дрожащим голосом.

— О, милая, — ответила мама-енот, сделав несколько шагов к девушке и взяв ее руки своими лапами. Сострадание в ее взгляде и теплота в голосе заразили Рена, и он знал, что Сузуме тоже не устоит перед этим. — Никто не может сказать тебе этого. Боль уникальна для каждого из нас, как и способы ее преодоления. Но решение есть, будь уверена в этом. Всегда есть решение.

— Но это причиняет боль, — сказала Сузуме. Ее глаза наполнились слезами, и она выдавила из себя натянутую улыбку.

— Я вижу, милый воробушек, я вижу, — ответила мать, похлопывая Сузуме по руке.

Один из щенков тихонько отошел от отца, но Пон-Пон схватила его за хвост и притянула обратно.

— Я не могу сказать тебе, как справиться с твоей болью, но, когда печаль сжимает мое сердце, я не пытаюсь ее подавить; я позволяю ей течь сквозь меня. Я чувствую, как каждая капля печали достигает кончиков моих когтей и кончика моего хвоста. Я испытываю ее в полной мере, и она ослабевает. Что касается тебя, — продолжила она, потянувшись к лицу Сузуме, — может быть, ты начнешь с того, что перестанешь сдерживать слезы и будешь храбро улыбаться.

Какое-то мгновение Сузуме сопротивлялась, но затем Рен увидел, что слова проникли в сердце девушки, и ее лицо начало меняться. Барьер, сдерживающий слезы, прорвался, и остановить их было невозможно.

Девушка заплакала, сначала тихо. Затем она заревела, как раненый зверек. Енот держала ее в своих маленьких лапках, а Сузуме прижимала Пон-Пон к себе, орошая ее пушистую спинку слезами, которые слишком долго ждали своего выхода. Рен тоже боролся со слезами, и, если бы не Пон-Пон, протянувший ему полную чашку саке, он знал, что они бы уже пролились на землю.

Щенки присоединились к своей матери и вскарабкались на девочку, ища частичку ее тела, чтобы утешить своей детской любовью. Она приняла их все, и образ мико, покрытой енотами, в то время как солнце пробивается сквозь облака и ветви, заливая все золотым светом, запечатлелся в сознании Рена.

Однако Пон-Пон был прав: саке было ужасным.

— Вы все еще идете на север? — спросил Пон-Пон Рена пару часов спустя около Дзидзо.

— Да, мы идем, — подтвердил Рен.

— Как хочешь, — ответил енот, махнув рукой. — Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Человеческие дела — не наша проблема, — сказал охотник. — Мы просто идем в храм, делаем все, что Аматэрасу от нас ожидает, и возвращаемся в Исэ Дзингу.

— Загляните сюда на обратном пути, — сказала самка Пон-Пон. Она взяла Сузуме за руку обеими руками, что заставило девушку наклониться в сторону, к ней.

— Я бы с удовольствием, — ответила Сузуме. Ее глаза были опухшими и красными, но ее новая улыбка казалась искренней, и она выглядела измученной.

— Тогда принеси пойло получше, — сказал Пон-Пон, почесывая свой теперь уже раздутый живот. — Не ту кошачью мочу, которую ты принес сегодня.

— Ты, кажется, не возражал после пары глотков, — усмехнулся Рен.

— Я чувствую это, когда саке оказывается в желудке. Сузуме, напомни ему от меня. В следующий раз что-нибудь вкусненькое. И ты, моя нежная птичка, — сказал он, забирая руку девушки из лап своей жены. — Когда станет темно, вспомни обо мне и спой песню. Любую песню. Можешь даже взять мою.

— Никто не хочет петь о твоих яйцах, грязный барсук, — сказал Рен.

— Настоящие мужчины так и делают, — ответил Пон-Пон, удовлетворенно ухмыляясь, обнажив белые острые зубы.

— Ты продолжаешь убеждать себя в этом. А теперь, если вы нас извините, у нас впереди долгая дорога.

Еще пара минут потребовалась трем щенкам-енотам, чтобы смириться с уходом девушки, которая не облегчала им задачу своими объятиями и поцелуями, но в конце концов они впятером вернулись в свою нору в лесу, хотя Сузуме и Рен еще долго слышали пение Пон-Пона.

— Просто для ясности, — сказал Рен, когда они продолжили свой путь. — Я хотел познакомить тебя с женой, а не с мужем-извращенцем.

— Он забавный, — ответила она. — Он мне нравится.

— И мне, — ответил Рен. — И мне.