Советская зона оккупации Германии, Черный лес – Берлин; 24 сентября 1945 года

На хвосте висела еще одна трехколесная тварь. Висела плотно, упрямо – вероятно, управлял ею опытный водитель.

Васильков делал все, чтобы оторваться: быстро переключал скорости, давил на педаль газа, крутил руль… Но тварь не отставала.

И тогда он решил проверить ее на вшивость. Заняв середину шоссе, он резко затормозил. «Додж» послушно впился всеми четырьмя колесами в асфальт и, оставляя на нем жирные черные полосы, стал с противным визгом терять скорость.

Немец лихорадочно дергал руль, пытаясь удержать менее устойчивый к заносам мотоцикл в пределах шоссе. И еще он старательно увертывался от кормы тяжелого армейского внедорожника, столкновение с которой не сулило приятных ощущений.

В конце концов мотоцикл проскочил в паре сантиметров справа, и немец тут же дал по газам.

– Их двое! – выкрикнула Анна.

Васильков включил первую скорость, автомобиль рванул вперед.

Роли поменялись – теперь «додж» гнался за трехколесной тварью. Но был, черт возьми, в этой перемене один нехороший нюанс. В какой-то момент Александр заметил, как сидящий в мотоциклетной коляске немец обернулся, в его руках блеснул сталью автомат. Ствол изрыгнул несколько коротких вспышек.

Две пули щелкнули по верхней части лобового стекла, оставив ровные отверстия, обрамленные сетью мелких трещин.

– Вот суки! – выругалась Анна, вжавшись в сиденье.

– Это часть того, чему учат девочек, когда переводят в восьмой класс?! – хохотнул Васильков, стараясь разрядить обстановку.

Он немного приотстал от мотоцикла и начал намеренно менять траекторию движения, затрудняя прицельный огонь. Это помогло – следующие попытки поразить «додж» успеха не принесли.

К этой минуте план действий созрел сам по себе, при минимальном участии сознания. Главной задачей было не проскочить столб с дорожным указателем.

Вот он! Александр опять ударил по тормозам. Резко и без предупреждения. Не готовая к такому маневру Анна проехала по сиденью вперед и стукнулась о лобовое стекло. Застонав, она схватилась ладонями за лицо.

«Додж» с заносом остановился у правой обочины, рядом с дорожным указателем «Рульсдорф – 4 км». Васильков метнулся к высокой траве и через пять секунд вернулся с револьвером к автомобилю.

Пара немцев уже заметила изменившийся характер противоборства на пустынном шоссе. Мотоцикл замедлил движение в сотне метров и начал неуклюже разворачиваться, освещая единственной фарой придорожные кусты.

– Никогда не играйте в догонялки с теми, кто не играет по тем же правилам, что и вы, – Васильков тщательно прицелился, опершись локтями о капот. – И уж совсем не стоит играть с теми, кто не боится умереть…

Первый выстрел заставил откинуться назад того, кто сидел в коляске. Второй сразил управлявшего мотоциклом. Переднее колесо вильнуло, мотоцикл начал забирать в сторону. Съехав на обочину, он пару раз подскочил и метрах в десяти от дорожного указателя врезался в дерево. Совершив короткий неуправляемый полет, оба немца упали на траву.

Александр направился к тайнику с такой невозмутимостью, будто он ни в кого не стрелял, а мотоцикл слетел с дороги и покалечился в результате заурядного несчастного случая.

Сначала он с неспешной уверенностью застегнул ремни плечевого крепления оперативной кобуры, потом пристроил на шее галстук, расправил воротник рубашки, надел пиджак и шляпу. Затем, заметив кровь на ладонях девушки, подал ей платок. Щелкнул зажигалкой, подпалил папиросу и с удовольствием затянулся.

Прижав платок к носу, Анна вжалась в сиденье, белая как смерть; зубы ее стучали.

– Они мучаются, – шепотом произнесла она.

– Человек живуч. Не можешь помочь – не мешай. И запомни: чем громче вопли, тем лучше состояние. Тяжелые лежат молча, умирают тихо. – Александр шагнул к обочине. Встав над стонавшим и дергавшимся гауптманом, сказал: – Дружок штандартенфюрера Гесса. А кто второй?

Второй лежал в трех шагах. Он держался за простреленную грудь, часто дышал, но не кричал, а издавал хрипы. По щекам изо рта двумя струйками стекала кровь.

– Матиас Фукс. Так его называл Гесс, – тихо подсказала Анна.

Эхо двух выстрелов заметалось над шоссе. Стоны, хрипы и возня прекратились.

Оригинально? Нет. Но как вышло, так вышло. За последнюю пару выстрелов его, вероятно, будут ждать в аду. Но Старцев очень хорошо замотивировал, пообещав две недели отпуска. В основном в расследовании оставалась самая малость, а эсэсовцы мешали, путались под ногами. Теперь с ними было покончено.

– Почему?.. Зачем ты?.. – всхлипнула девушка, когда Александр сел за руль.

– Если бы они нас догнали, ты бы умоляла их, чтобы они убили тебя, – сказал он, заводя двигатель. – И еще. Гуманизм в отношении подонков и ублюдков – это оскорбление их жертв.

* * *

«Додж» ехал по ночному шоссе в сторону Берлина. Вокруг проплывал бесконечной загадочной массой Черный лес. Но теперь он уже не казался страшным и смертельно опасным. Теперь это был просто лес.

Над головой Василькова зияла дыра в брезентовой крыше, сквозь которую было видно звездное небо. Анна смотрела на дорогу, по ее лицу текли слезы. Изредка она всхлипывала и промокала окровавленным платком чуть припухший нос.

Наконец Александр принял вправо, остановил автомобиль и обнял девушку. Она словно ждала этого – прижавшись к нему, вдруг расплакалась еще сильнее.

– Помнишь, как в детстве лечили разбитый нос? – тихо спросил он.

Она покачала головой.

– Днем нужно три минуты посчитать облака; ночью – звезды, – улыбнулся он, но это не помогло – всхлипы только усилились.

– Мы в безопасности, Анна. Все хорошо. Как звучит по-немецки «все хорошо»?

– Alles ist gut…

Когда-то отец научил его тому, что в девяносто восьми случаях из ста любой рыдающей женщине нужно сказать «прости». Даже при полном отсутствии вины. Этого хватит.

– Я, кажется, наговорил лишнего, Анна. Прости меня, пожалуйста. И успокойся, – он поцеловал ее в лоб.

Немного отстранившись, вдруг почувствовал, как ее губы прижались к его щеке.

Слезы быстро исчезли. Колодец явно пересох.

Она помолчала, подавляя остатки судорожных вздохов и осторожно ощупывая нос. Потом тихо спросила:

– Кто ты?

– В каком смысле? – опешил Васильков.

– Ты ведь не просто старший оперуполномоченный МУРа, верно? Или… или я чего-то не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Где ты всему научился? Ты виртуозно управляешь автомобилем, быстро и безошибочно принимаешь решения, метко стреляешь. И так безжалостно расправляешься с врагами. Где? Как? Когда?..

«Тпр-ру! Господи, как разобраться со всем этим дерьмом?..» – Васильков внимательно изучал прожженную дырку на своей рубашке.

– Да нигде я этому не учился. Жизнь заставила. Я прошел всю войну в дивизионной разведке. Много раз ходил за линию фронта. Если бы не имел всех этих навыков, не вернулся бы.

– Правда? Но ты больше похож на… обыкновенного гражданского человека.

– Борцы, тяжелоатлеты и акробаты сегодня заняты в цирковой программе. Так что тебе придется потерпеть меня, – усмехнулся он. И кивнул на лесную чащу: – Кстати, туалет находится там.

Слабо улыбнувшись, она покинула автомобиль и исчезла в кустах…

* * *

На часах было три утра. «Додж» быстро ехал по шоссе. В июне в это время облака на востоке уже серебрились далеким костром восхода. В конце сентября небо оставалось темным.

Впереди на обочине появилась группа огней. Александр сбросил скорость, внимательно вглядываясь в неожиданно возникшее препятствие.

Поперек дороги стояли два грузовика, вокруг мелькали фигурки бойцов в советской форме.

«Додж» остановился, не доехав десятка метров до грузовиков. В пучке желтого света тотчас появился генерал Судаков. Увидев спрыгнувшего на асфальт Василькова, он просиял.

– Александр Иванович! Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! – прогремел его бас. Заметив спасенную девушку, он всплеснул руками. – Значит, ваш план сработал?!

– Как видите, Петр Семенович. Спасибо за помощь.

– Ну даешь, разведка! Молодцом! Как обстановка в Черном лесу?

– В лагере эсэсовцев был филиал ада – все взрывалось, горело и летало. Думаю, от их отряда мало что осталось.

От этой новости Судаков и вовсе расцвел:

– Значит, и наш план сработал! Сколько их было в лагере?

– По словам старшего эсэсовца, штандартенфюрера Гесса, тридцать человек. Я насчитал восемнадцать, но были и те, что отдыхали в палатках. Плюс посты охраны.

– Надеюсь, никто из них не уйдет, – кивнул Судаков. И добавил: – Что ж, не буду вас задерживать.

Один из грузовиков сдал назад, освобождая проезд. «Додж» тронулся и начал набирать скорость.

– В полдень жду ваш доклад, Александр Иванович! – пробасил вслед Судаков.

Через минуту Анна тревожно посмотрела на Василькова:

– У нас осталось очень мало времени.

– Да. Но теперь у нас есть это, – показал он блокнот в рыжей дерматиновой обложке.

– Рыжий друг?!

– Да, точно такой же, как у тебя. А на титульной странице написано «Капитан Усольцев».

– Как он к тебе попал?!

– Реквизировал у Гесса. Читай, – он передал ей блокнот и фонарик.

– «Сегодня я прибыл в Германию и начинаю расследование убийств, – начала девушка читать вслух. – Здесь чертовски опасно, а люди неприветливы и подозрительны…»

* * *

Чудом уцелевшая берлинская улица утопала в тишине и уютном свете желтых фонарей. У входа в военную комендатуру стояли друзья-часовые – высокий блондин с родинками на щеке и смуглый брюнет, вечно жаждущий табачного дымка.

Подъехавший «додж» сразу вызвал у парней живой интерес: сгоревшая брезентовая крыша, пробитое пулями лобовое стекло, налипшие на колеса трава и комья грязи.

Похожее удивление вызвал внешний вид Василькова: прожженная рубашка под распахнутыми полами пиджака; торчащая из оперативной кобуры рукоять револьвера. Не подкачала и девушка. Одной рукой она прижимала к носу окровавленный платок, другой держала лишенные пуговиц полы блузки.

– Что за грехи вы замаливаете на этом посту? – подмигнул Васильков, проходя мимо парней. – Как не появлюсь – вы здесь.

– Скоро домой едем, – доверительно сообщил брюнет. – Можно и постоять…

В коридоре первого этажа меж двух соседних номеров Александр с Анной остановились.

– Ты пригласишь меня? – ее голос звучал знойно, но в то же время требовательно.

– Жду тебя через полчаса, – кивнул Александр.

Спустя двадцать минут обнаженная Анна стояла напротив зеркала в женской душевой и внимательно изучала свое отражение. На первый взгляд она выглядела так же, как и всегда. Черные волосы доставали до плеч, обрамляя лицо глянцевыми волнами. Темные глаза с густыми ресницами. Четко очерченные брови. Высокие скулы и пухлые губы.

Милая. Привлекательная.

Она почему-то ожидала, что эмоции и мысли не проявятся на лице, но не тут-то было! Если не считать чуть припухшего носа, то… Зрачки расширены, на щеках – яркий румянец; помнящие поцелуй губы подрагивают.

Анна провела пальцами по щеке, ощутив гладкость, тепло. Нервы трепетали. От волнения ей стало нехорошо. Это было похоже на первую любовь, когда предвкушение встречи с любимым становится невыносимым. Страх, тошнота и возбуждение одновременно. Эмоции бурлили. Живые. Парящие. Как обжигающая волна, когда впервые попробовала алкоголь.

Этой ночью отношения с Александром перешли грань делового общения. Плотина была прорвана. И что произойдет дальше – практически полностью зависело от нее.

* * *

Комната Василькова освещалась настольной лампой. Стол в эту ночь был чист – ничего, кроме двух хрустальных стаканов с остатками коньяка, пачки печенья, пепельницы и коробки папирос.

Закутанная в домашний халат Анна сидела на единственном стуле и держала в руках плюшевого пса Альфа. Александр в свежей рубашке с мокрыми зачесанными назад волосами стоял с карандашом у прикрепленной к шкафу карты. Делая на ней какие-то пометки, он говорил:

– Из записей в рыжем блокноте ясно, что Оскар Гравиц имел списки всех, кто участвовал в разборе завалов корпуса старого маслобойного завода. Теперь мы понимаем, что эти списки он получил от заместителя командира отдельного инженерно-саперного батальона.

– Убитого в Москве? – уточнила Анна.

– Да. Перед отъездом из Берлина подполковник продал душу дьяволу и отдал этот список Гравицу за отличительный знак главного маршала Тевтонского ордена.

– То есть нам остается… – девушка с интересом смотрела на Александра.

– Сегодня я заказал в военной прокуратуре список убитых и исчезнувших горожан. Нам остается запросить в военной администрации дубликат списка всех работавших на разборе заводского подвала.

– После чего сравнить оба списка, – уверенно закончила мысль Анна.

– Точно.

– Я не могу поверить, – качнула она головой.

– Во что?

– Не верится, что этот скромный молодой человек убил стольких людей. Как? Он же… инвалид!

– Один писатель сказал: «Есть, как видно, три вещи, которым никто не верит. Не верят в правду, не верят в то, что вполне возможно, и в то, что вполне логично».

– Джон Стэйнбек, – сказала Анна. – У нас с тобой похожие вкусы.

Александр вскинул левую бровь, что означало крайнюю степень удивления. Потом он заметил в ее руках плюшевого пса.

– Это Альф. Мой четырехлетний сын Андрей дал ему поручение оберегать меня от несчастий. Я безумно люблю своего сына. Так же безумно любил и его маму – Валентину.

– Что с ней случилось?

– Ее не стало год назад. Острый панкреатит. Умерла во время операции.

Анна аккуратно посадила Альфа на прежнее место – под настольную лампу. Сделав глоток коньяка, она поднялась, подошла к Александру и положила руки на его плечи.

Обняв ее, он спросил:

– Как будет по-немецки «любовь»?

– Liebe, – прошептала она.

Их губы слились в долгом поцелуе.

Наконец, задохнувшись, она опустила голову:

– Если о наших отношениях узнает комендант, то меня пустят на колбасу, которую Роза Архиповна подает в буфете.

– Я бы такую попробовал…

Они стояли, прижавшись друг к другу. Голова Анны лежала на его груди; Александр наслаждался ароматом ее волос.

– Как тихо вокруг, – сказала она. – Будто в мире никого, кроме нас.

– В комендатуре почти никого. Мы с тобой, старшина Парамонов с супругой, пара телефонисток и дежурный офицер связи. В подвале – караул и арестованный Гравиц.

– Так и есть. Все остальные суетятся вокруг Черного леса…

Внезапно из коридора, словно опровергая версию о пустой комендатуре, послышался размеренный звук тяжелых шагов.

Взгляды Василькова и Анны обратились к двери. Шаги затихли – кто-то остановился напротив комнаты.

Довольно пережив за прошедшую ночь, девушка побледнела и была готова упасть в обморок. В правой руке Александра появился револьвер. Он осторожно приблизился к коридорной стене и встал сбоку от двери.

Полоска света внизу подмигнула. И тотчас из коридора в комнату вполз светлый прямоугольник.

Конверт! На лицевой стороне напечатанные на машинке ровные строчки отправителя и адресата.

Васильков подхватил послание.

– Легки на помине, – выдохнул он. – Письмо из военной администрации. Вероятно, заказанный мной список.

Вскоре они прощались. После долго поцелуя она на шаг отступила:

– Извини, у нас мало времени. Во сколько тебя разбудить?

– В шесть.

Открыв дверь, она обернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

– Мне очень нравится быть твоим напарником, Саша. И если ты захочешь, я соглашусь быть им всю оставшуюся жизнь.

Он долго смотрел на закрывшуюся дверь.

Анна была логичным и довольно последовательным человеком, редко проявлявшим сильные эмоции. Но не в эту ночь.