В 2006 году я вернулся к учебе после двухлетней службы в армии. Помню, на первом курсе я удивлялся, что некоторые однокурсники лет на пять старше меня: «Почему они до сих пор учатся?» Теперь же сам оказался на их месте.

Я впервые за долгое время ощущал свободу, наслаждался жизнью и не всегда мог настроиться на занятия. К счастью, тогда же в университет вернулся мой близкий друг Хису. Он наставлял меня, как старший брат, и помогал взять себя в руки и сосредоточиться. После разговоров с ним я садился в первый ряд и внимательно конспектировал лекции, а потом занимался в библиотеке.

В тот период Хису готовился к пересдаче вступительных экзаменов на государственную службу, а я совмещал учебу в университете с подготовкой к поступлению в США, хотел получить докторскую степень по клинической психологии[4]. Мы жили в ванрумах[5] на разных этажах одного здания. Выходили на рассвете, завтракали вместе. А затем учились весь день почти до полуночи.

Однажды мы, как обычно, сидели за книгами в библиотеке. Вдруг мне показалось, что сердце замерло, а через секунду забилось быстрее. «Почему сердце так колотится?» Я осознал, что с организмом что-то не так, но не понял, что именно. Хоть я и изучал клиническую психологию, в тот момент мне не пришло в голову связать свое состояние с паническим расстройством. Попытался игнорировать происходящее и сосредоточиться на учебе. Но пульс, казалось, участился еще сильнее.

«Почему я так волнуюсь?» Я понял, что учащенное сердцебиение возникло не просто так. Причиной была необъяснимая сильная тревога. В то время я постоянно волновался о будущем и предстоящей учебе за границей. Однако если обычно я испытывал смутное беспокойство, похожее на тихую фоновую музыку, в тот день оно стало таким сильным, словно я оказался на шумном университетском фестивале. Продолжать заниматься было невозможно, так что я собрал вещи и поспешно ушел. Помню, что не решился честно рассказать все Хису и выдумал какой-то предлог.

«Наверное, слишком переусердствовал. Через пару дней приду в норму». Действительно, стоило мне хорошо отдохнуть, ненадолго забыв об учебе, и тревога отступила. Я решил вернуться к занятиям, уверенный, что теперь все в порядке. Как бы не так. В первый же день, стоило мне переступить порог библиотеки, сердцебиение вновь участилось как по щелчку. Чувство тревоги теперь преследовало меня повсюду, особенно во время занятий. Мне стало трудно концентрироваться на лекциях. Я конспектировал изо всех сил, но к вечеру изнемогал от напряжения. Я не понимал, что со мной происходит. И, конечно, даже представить не мог, что борьба с тревогой затянется почти на десять лет.

Казалось, будто разумом управляет некая неопознанная сущность. Порой она затихала, но я знал, что в любой момент она может вернуться и начать меня мучить. Настигнуть в библиотеке во время занятий или разбудить среди ночи. Чаще всего сущность захватывала мой разум, если преподаватель задавал вопрос, ответ на который я не знал. В голове словно включались аварийные огни и сигнализация, а я оказывался парализован. Не мог ни говорить, ни думать. Так день за днем я жил в страхе. Пугали и пробуждения этой сущности, и сам факт ее присутствия.

Сейчас я не понимаю, как мог быть таким невежественным и игнорировать свое состояние. Но тогда упорно продолжал готовиться к учебе за границей. Когда тревога мешала сосредоточиться, я уделял еще больше времени занятиям и работал на пределе возможностей.

Измерение пульса вошло в привычку. В покое он часто превышал сто ударов в минуту, что считается тахикардией.

Я боялся, что однажды мое сердце не выдержит такой нагрузки и просто остановится.

Несмотря на физическое и моральное истощение, я посещал занятия, получал зачеты и даже сдал экзамены для обучения за рубежом. А когда узнал, что для получения докторской степени нужен опыт исследовательской работы, устроился в лабораторию кафедры психологии.

В то время тревога стала моим постоянным спутником. Она усиливалась при общении с другими людьми, особенно незнакомыми. Это типичный симптом социального тревожного расстройства. Мне казалось, что окружающие ничего не замечают. Но однажды я разговаривал в лаборатории с профессорами. Один из них посмотрел на меня и с беспокойством спросил: «Как у тебя дрожат грубы! Ты в порядке?»

Только тогда я понял, что тревога заметна другим. Возможно, раньше собеседники отмечали мое волнение, но никак его не комментировали. Вместо того чтобы обратиться за профессиональной помощью, я научился прикусывать губы и скрывать дрожь во время разговора. Со стороны это выглядело странно. Но мне казалось, что лучше так, чем выдавать свое беспокойство.

За полгода до окончания университета я подал заявку на обучение за границей. Знакомые, которые уже отучились в США, предупреждали, что конкуренция среди поступающих очень высокая. Однако мне и так было нелегко справляться с повседневными задачами. На составление запасного плана не оказалось сил.

Прошло несколько месяцев. Ни один из двадцати университетов, в которые я подавал документы, не прислал приглашение на собеседование. Позже, уже проходя ординатуру по психиатрии в США, я узнал, что для получения степени по клинической психологии даже студенты престижных американских университетов посвящают исследованиям минимум год или два после выпуска. За это время они успевают написать множество статей и получить ценный опыт, как и магистры в Южной Корее. Так что вполне объяснимо, почему никто не собирался принимать вчерашнего студента бакалавриата. Но я был в замешательстве: «Что теперь делать?»

В течение двух лет поступление в США было моей единственной целью. Я не видел для себя другого будущего, кроме работы клиническим психологом. Оставалось только два варианта: продолжать идти к своей мечте или сдаться и выбрать другой путь.