Когда я только начал работать психиатром, самым тяжелым было видеть слезы пациентов. Они замолкали, и кабинет мгновенно погружался в тишину. Я оставался единственным человеком, способным ее нарушить. Поначалу это пугало. Казалось, необходимо что-то сказать, но я часто не знал, что именно. И из-за этого торопился произнести слова утешения, звучавшие дежурно и пусто: «Понимаю, как вам тяжело. Слушаю и тоже чувствую боль».

Мои неуверенные фразы отдавались эхом, делая только хуже. Лишь спустя годы практики я осознал, что утешение не всегда требует слов. Оно начинается с сочувствия и присутствия. Когда рядом кто-то грустит, обычно возникает желание сказать что-нибудь ободряющее. Однако участливое молчание порой ценнее тысячи слов.

Люди часто спрашивают, как лучше утешить собеседника. Я и сам задаюсь этим вопросом. Как психиатр, советую начать с фразы: «Даже представить не могу, каково тебе сейчас. Но хочу тебя услышать, понять и помочь». Так мы признаем, что не в силах полностью войти в положение другого человека, но готовы приложить усилия для преодоления непонимания.

Заговорить о непонимании чувств собеседника – значит признать свою слабость. Тому, кто боится показать уязвимость, трудно утешать и принимать утешение, устанавливать настоящие связи с окружающими.

Я не раз ощущал, что в моменты максимальной открытости мы с пациентами общаемся по-настоящему. Поэтому я также хотел быть открытым и максимально ослабить собственную защиту, когда работал над этой книгой.

«Откуда вы?» – однажды спросил меня пациент лет пятидесяти, бывший военный. В молодости он сделал блестящую карьеру, а сейчас был бездомным, страдающим тяжелой депрессией и алкоголизмом. Во время встречи он был резок и раздражителен. Это можно понять, учитывая довольно односторонний обмен информацией на приеме у психиатра. Ввиду специфики нашей работы, мы с первой же встречи затрагиваем деликатные темы и травмирующие воспоминания, которые пациенты не всегда готовы обсуждать. При этом они редко задают вопросы о нас, ведь время приема ограничено. Или ничего не спрашивают, так как не хотят разрушать идеализированный образ психиатра.

Однако в редких случаях во время бесед возникают личные вопросы со стороны пациентов. Первое время я терялся и давал уклончивые ответы. Разговор становился поверхностным и неловким: «А как у вас дела? Что нового?» – «У меня? Да ничего особенного…»

Во время ординатуры психиатры регулярно проходят персональную супервизию с профессорами. Мои супервизоры давали разные советы касательно подобных ситуаций, исходя из собственного опыта. Некоторые в такие моменты переводят вопрос на пациента: «Почему вас это интересует?», чтобы понять его психологическое состояние и динамику терапевтических отношений. Другие сразу предупреждают, что не будут отвечать на личные вопросы.

Мне казалось, что для пациентов вполне естественно проявлять любопытство в отношении единственного человека, с которым они общаются в маленьком кабинете. Я сожалел, что не могу толком ответить.

Однажды я наткнулся на статью доктора Ирвина Ялома, известного в США психиатра и писателя. В ней говорилось, что, если это не вредит лечению, он откровенно отвечает на личные вопросы пациентов. И хотя это была позиция лишь одного человека, я почувствовал, будто мне дали «зеленый свет». С тех пор все изменилось.

«Я приехал из Южной Кореи». Ранее безразличный пациент впервые улыбнулся: «Правда? Я служил там одно время».

Человек, который до этого отвечал кратко и сухо, вдруг начал рассказывать истории о себе. О том, как он случайно познакомился в Корее со своей первой женой, об их старшем сыне, об Олимпиаде-1988 в Сеуле, а еще о кимчхи[2] и сочжу[3], которые он часто пробовал. На эти несколько минут он словно вернулся в молодость, в жизнь без депрессии и алкоголизма. В конце приема пациент попрощался с легкой улыбкой: «Благодаря вам я ненадолго вновь почувствовал себя счастливым».

Во время приемов я ищу точки соприкосновения с пациентом, чтобы помочь ему раскрыться. Например, попавший в стационар иммигрант из Африки стал больше доверять мне, когда узнал, что я тоже иммигрант. Но, конечно, не исключено и обратное. Люди с травмирующими воспоминаниями или с негативным опытом пребывания в Корее по-другому реагируют на детали моей биографии. Личные истории врача в психиатрии – это палка о двух концах.

И все же я часто вспоминаю светлые улыбки пациентов в ответ на короткие рассказы обо мне. Некоторые говорили, что они помогли им вспомнить себя прежних. Поэтому и в книге я решил честно рассказать о своем жизненном пути в период от двадцати до сорока лет. И начну с признания своей уязвимости.

Надеюсь, такая честность станет связующим звеном между мной и вами. Когда я писал книгу, то представлял себе читателя, который борется с травмой, выгоранием, с повседневными трудностями. Поэтому прошу вас читать с мыслью, что я искренне хочу выслушать вашу историю.