Солнце жгло белоснежный песок острова с неестественной, какой-то даже зловещей силой. Воздух, который с утра еще был напоен свежим соленым бризом, застыл, стал густым и удушающим, как влажная шерсть. Океан, еще час назад искрящийся лазурной голубизной, потух. Но здесь он был еще спокоен, а вот где-то недалеко у берегов Палау его воды потемнели, стали тяжелыми, свинцовыми. Чувствовалось, что на юге Филиппинского моря ленивые волны с глухим рокотом уже накатывали на берег, словно проверяя его на прочность. Но даже здесь тишина была не мирной, а звенящей, натянутой, как струна перед разрывом.
Резкий порыв горячего ветра, пахнущий озоном и дальними грозами, рванул с моря. Он взметнул песок и зашумел в пальмовых листьях не убаюкивающим шепотом, а угрожающим шелестом. На горизонте, еще чистом и ясном, появилась тонкая, как лезвие бритвы, черная полоса. Она росла с пугающей скоростью, пожирая лазурь неба. Лагерь на берегу зашевелился, повинуясь приказам офицеров. Видимо, здесь привыкли к переменам погоды. Ни криков, ни суеты – только короткие, отрывистые команды. Американские спецназовцы подтаскивали к берегу, где швартовались катера, какие-то ящики. Небо темнело прямо на глазах. Лазурь сменилась грязно-желтым оттенком, затем серо-стальным, и, наконец, над головами нависла сплошная чугунная туча, низкая и давящая. Первые тяжелые капли дождя, крупные, как виноград, с силой шлепнулись о брезент и каски. Они не стекали, а сразу заливали все вокруг сплошной стеной воды.
Добраться до пункта высадки было уже непросто. Ровный песок превратился в жижу, ноги вязли по щиколотку. Ветер, набравший силу штормового, рвал с погонов нашивки, пытался вырвать оружие из рук, бил в лицо смесью дождя и соленой водяной пыли, сорванной с гребней волн. Океан взбесился. Ласковые бирюзовые волны сменились грязно-белыми водяными горами. Они с ревом обрушивались на берег, заливая его пенной кипящей кашей. Десантные катера у пирса не просто качались – их швыряло вверх и бросало вниз, как скорлупки, стальной борт с оглушительным грохотом бился о сваи.
Погрузка превратилась в битву. Бойцы, сгрудившись у самой воды, передавали по цепочке ящики с оборудованием. Руки в замок, ноги упираются в мокрый песок – каждый порыв волны пытался сбить их с ног и утащить в кипящую пучину. Очередной катер подходил к самому берегу, его на секунду выкидывало на гребень, и в этот миг люди прыгали в него, падая на мокрый пол. Командиры, стоя по колено в бушующей воде, с сиплыми криками подгоняли своих людей, хрипло отсчитывая: «Пятый, шестой, давай, давай!»
Когда катера, дав полный газ, нырнули в первую волну, с берега их уже видно не было – только мгла, рев и ярость разбушевавшейся стихии, окончательно вступившей в свои владения. Они ушли буквально в последние минуты, когда возвращение становилось уже невозможным. Советские спецназовцы сидели на песке, любуясь разбушевавшейся стихией. Все-таки шторм в океане – это вам не шторм на Черном море.
Ньюман подошел к Давыдову и хлопнул майора по плечу:
– Наши катера в бухте, там небольшое волнение. Переждем. Бери своих ребят и пошли в нашу конуру. Теперь до утра погода не успокоится… Как ты со своими ребятами насчет выпить за дружбу, за боевое братство?
Андрей посмотрел на американца, но промолчал. Что он сейчас мог ответить на эти слова? Что такое братство куется в бою, когда все рискуют жизнью, когда на кону не только твоя жизнь, а гораздо большее, а все остальное пока лишь красивые слова?
– Пошли, посмотрим, что у вас тут на острове за конура, – кивнул Давыдов.
Конурой оказались четыре модульных домика, составленных в двухэтажное здание. Здесь была радиостанция, кухня, санузел с душем и несколько кроватей для дежурной смены наблюдателей. Сейчас их тут было двое, и большое помещение практически пустовало. С Ньюманом на острове осталось четверо его спецназовцев и одиннадцать человек, включая русских, и помещение сразу наполнилось гомоном, смехом. Через полчаса, когда все умылись, а кому нужно, то и переоделись, за составленными в один ряд столами разместились русские и американцы. Русским языком владел только капитан, поэтому весь разговор шел на английском. Генератор работал исправно, и в помещении было тепло, вентиляция справлялась со своими обязанностями, а веселье становилось с каждой минутой все более шумным.
В какой-то момент Давыдов увидел, что к Ньюману подошел радист и что-то стал говорить ему на ухо. Пол сорвался с места и ушел в радиорубку. Через десять минут он вышел в общую комнату и остался стоять в дверях. Когда он поймал встревоженный взгляд русского майора, то кивнул головой, чтобы тот следовал за ним, и снова скрылся за дверью.
– Что случилось, Пол? – закрывая за собой дверь в шумную комнату, спросил Андрей.
– Сильвия со своей группой, – поморщился Ньюман, как от зубной боли.
– Что с ней? Что случилось? – Давыдов схватил американца за плечо и потряс.
– Да то самое судно, помнишь, которое из Сиднея шло и наши его зафрахтовали для учений на несколько часов? «Трейдвинд». Еще до начала шторма Сильвия со своими ребятами высадилась на судне. А теперь оно пропало.
– В шторм? Они не ушли в какую-нибудь бухту? Как такое возможно, ведь все суда поддерживают связь, все получают информацию о погоде, надвигающихся штормах.
– Тут что-то не то, Андрей, – американец посмотрел майору в глаза. – С судна получено сообщение, что его захватили террористы.
– Ну? Все же по плану, – пожал плечами Андрей. – Я не понимаю тебя, Пол!
– Но я-то здесь, мои ребята здесь со мной! – вдруг повысил голос американец. – Я, понимаешь, я должен был быть тем самым террористом, который захватит корабль, а Сильвия будет изображать его защиту!
– Террористы настоящие? – тихо проговорил Давыдов. – Но какого черта здесь, в океане, пустое судно, да еще в районе учений? Это же бред какой-то.
– Не бред, – помотал головой Ньюман. – Наши связаться с «Трейдвиндом» не могут. Транспондер на нем выключен. Кстати, тебя твой эсминец вызывает на связь. Наверное, отзовут, чтобы не вмешивался.
Около часа радист пытался вызвать «Сенявина», но в атмосфере творилось черт знает, что и связи не было. Наконец второй наблюдатель прибежал с улицы и сообщил безрадостную весть.
– Молния попала в антенну. У нас погорела часть аппаратуры. Чтобы восстановить связь, нужны детали и сменные блоки. А это значит, что починить аппаратуру можно будет не раньше, чем когда закончится шторм.
За дверью вовсю веселились спецназовцы. Там уже кто-то пытался хором петь «Катюшу». Андрей долго молчал, потом спросил:
– А есть здесь на станции карты Каролинского архипелага?
– Карты есть, – кивнул американец. – Но ты же не собираешься обследовать остров за островом. Их здесь, таких мелких атоллов, знаешь сколько!
– Пол, подожди, давай без паники, – голос Давыдова звучал спокойно и уверенно. Так, как будто они сейчас с коллегой обсуждали план учебной операции. – Нам все не нужны. Нам нужны те острова, где террористы могли бы спрятать судно. Мы исключаем те, которые населены, на которых может быть связь с большим миром. Им не нужны свидетели. Мы исключаем очень маленькие атоллы, куда сухогруз нельзя загнать, где его не спрячешь от шторма. Значит, это десяток островов в пределах, может быть, нескольких десятков морских миль от места, где «Трейдвинд» выходил на связь, где Сильвия поднялась на борт со своей группой, чтобы сыграть роль «террористов».
Они изучали карту около часа и оба пришли к выводу, что судно можно было спрятать в заливах всего трех островов. До других возможных мест временных стоянок до шторма «Трейдвинд» просто не успел бы дойти. Ньюман настаивал на самом дальнем острове, обозначенном на карте как Кус, полагая, что террористы пытались уйти подальше от военных кораблей. Но Давыдов считал по-другому.
– Пол, тебе не кажется, что все выглядит немного странно? – Андрей внимательно посмотрел на американца. – В море сотни кораблей, черт знает сколько из них в это время проходят через Филиппинское море. Нападай на любой и захватывай! А они выбрали именно «Трейдвинд». А судно находилось в районе проведения военно-морских учений – временно закрытом для кораблей районе, между прочим. Им что тут – медом намазано?
– Прости, не понял? – американец удивленно смотрел на майора, пытаясь понять его.
– Ну, не важно, – отмахнулся Давыдов. – Главное, что террористов не беспокоит близость военных кораблей. Это первое важное наше с тобой умозаключение. Теперь второе – они торопились захватить судно, несмотря на приближающийся шторм. И третье – террористы не объявили широко о захвате, не стали выдвигать требований и объяснять причины. Отсюда вывод – это не простой захват террористами корабля ради выполнения каких-то требований или получения выкупа. Им плевать на военные корабли, потому что у них есть план и они почему-то знают, что военные не станут нападать и освобождать судно. Почему они так уверены? Будут грозить взрывом ядерного заряда на борту? Сомнительно. Скорее всего, Пол, они захватили судно ради чего-то, что находилось на борту. Они заберут это и тихо смоются в неизвестном направлении. Если уже не смылись! Шторм, конечно, поэтому у нас с тобой есть шанс ситуацию исправить. Ты же понимаешь, что свидетели этим людям, которые выдают себя за рядовых террористов, не нужны.
– Понимаю. – Глаза американца стали холодными и решительными. – А у Сильвии на борту только холостые патроны для имитации боя.
– Джерри! – позвал Ньюман радиста, коренастого малого в мокрой зеленой армейской футболке. – Что там с антенной?
– Дождь мешает, но к утру, я надеюсь, починю. По прогнозам, к утру утихнет!
– Ну что, тогда по погодной обстановке и действуем, – решительно заявил Пол и провел пальцем по карте с указанными глубинами и мелями вокруг островной группы. – Значит, ты считаешь, что судно нужно искать в бухте острова Матората? Там в бухте вполне можно спрятать корабль, а сам остров этот – просто нагромождение скал и ни одного ровного участка, где туземцы могли бы построить свою деревню. У меня три катера – как раз хватит на твоих и моих людей. Напрямик не пройдем, там большое волнение, а вот здесь, между мелкими островами, будет удобнее. Ну что? На рассвете?
– На рассвете, – согласился Давыдов и посмотрел на наручные часы.
Спецназовцы – народ дисциплинированный. Когда командиры вернулись в общую комнату и коротко доложили о создавшейся ситуации с захваченным террористами судном и возможном захвате или уничтожении группы британского спецназа вместе с капитаном Сильвией Билоф, все сразу поняли, что настало время действовать. Нет связи, но вместе с русскими их в комнате было одиннадцать человек, а это серьезная сила. Одиннадцать тренированных, умелых, прошедших огонь и воду бойцов. После того как русский майор изложил план операции, все принялись готовить оружие, снаряжение и укладываться спать. Даже если на сон осталась всего пара часов, это время нужно использовать для отдыха. День будет очень тяжелым. Действовать придется без поддержки флота и других сил. Когда будет связь – неизвестно, но ждать благоприятных условий никто не хотел.
Ребята улеглись на своих спальниках вдоль стен. Андрей подошел к столу и уселся на стул, посмотрел на одноразовые стаканчики, початую бутылку виски.
«Шуму-то, шуму было, – мысленно усмехнулся командир, – а выпили всего ничего. И мои орлы понимание имеют без понукания командира, да и американцы тоже. Нельзя сейчас пить, напиваться. Завтра все силы, весь опыт нужны будут на сто двадцать процентов». Давыдов открыл бутылку и поднес горлышко бутылки к носу. Виски, судя по запаху, было вполне приличным.
Дверь открылась, и из туалета вышел Паша Листовой. Он сел рядом с командиром и щелкнул пальцем по бутылке в руках Андрея:
– Ну, давай по пять капель, что ли? А то не уснем от напряжения, а нам отдохнуть надо.
Андрей взял из стопки два чистых одноразовых стаканчика и плеснул в каждый на три пальца алкоголя. Пашка взял свой стаканчик и покрутил его в пальцах, думая о чем-то своем. Свет был притушен, только у двери горела аварийная лампочка под матовым колпаком. Спецназовцы спали тихо, почти не издавая звуков и не ворочаясь. День был долгим, отдача от учебных стрельб еще гудела в плечах, и эта тишина сейчас была бы наградой, если бы не утро и не рейд в море за неизвестностью.
Капитан Павел Листовой, заместитель Андрея и его друг, сидел рядом, обхватив свой стаканчик ладонями, словно греясь. Он смотрел куда-то в сторону, в тень, и на его обычно собранном, жестком лице играла странная, мягкая улыбочка. Очень неуместная. О чем это сейчас мысли у «железного Пашки»?
– О чем задумался, Паша? – негромко спросил Давыдов. – Улыбаешься, как кот, сметану укравший.
Листовой встрепенулся, посмотрел на командира, и улыбка его стала шире, чуть смущенной.
– Да вот… Два года сегодня, Андрей.
– Два года чему? – Давыдов нахмурился, перебирая в памяти даты операций.
– Да два года, как я женился, – тихо рассмеялся спецназовец.
Командир отклонился на спинку стула, его лицо смягчилось.
– Неужели уже два года прошло? Время-то летит. Ну, рассказывай. А то все «занят», «дела», а о главном – молчок. Я ведь тогда год в командировке был, а когда приехал, тебя уже перевели в мою группу, и мы сразу улетели в Африку. Ты ведь так толком и не рассказал ничего о Маше, как познакомились. И вообще, что она в тебе нашла.
Пашка вздохнул, снова уставился в тень, и казалось, он видит там не сложенные аккуратно баулы со снаряжением группы, а совсем другую картину.
– Помнишь, я тебе говорил, сестра моя, Ольга, все уговаривала сходить с ней на какую-то выставку картин? Современных, абстрактных. Я отнекивался как мог. «Паша, – говорит, – ты же весь в железе и тактике, развейся, посмотри на что-то прекрасное». В итоге сломался. Пошел, как на каторгу.
Андрей с интересом смотрел на друга. А тот помолчал, собираясь с мыслями.
– И вот я там. Хожу между этими квадратами, треугольниками, чувствую себя полным идиотом. Все вокруг такие утонченные, рассуждают о «потоке сознания», а я думаю, как бы из этого зала при штурме лучше выйти. И вижу ее.
Пашка повернулся к Давыдову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Андрей видел только в самые напряженные моменты боя. Но сейчас это был огонь совсем иного свойства – живой, теплый, ликующий. Хотя в нем был привычный азарт победителя.
– Она стояла перед огромным полотном, таким, знаешь… все в малиновых и синих пятнах. И не просто смотрела, а вглядывалась, сжав в руке программу, губы чуть шевелились. А сама… Худенькая, в простом синем платье, коса толстая, через плечо перекинута. И какая-то удивительная ясность в лице. Никакой этой светской напускной восторженности. Я, как дурак, подошел и говорю первую глупость, которая в голову пришла: «Простите, вы не подскажете, что художник хотел этим сказать? А то я, честно говоря, ничего, кроме хаоса, не вижу».
Пашка рассмеялся низким, грудным смехом и красноречиво покрутил пальцем у виска. Ясно, умнее он ничего придумать не смог в тот момент и прекрасно это понимает.
– А она на меня так внимательно посмотрела, глаза у нее зеленые, как лесные озера на рассвете, и говорит совершенно серьезно: «А вы не ищите смысл. Попробуйте почувствовать цвет. Вот этот малиновый – он же кричит от боли. А синий – его успокаивает. Это не хаос. Это диалог». И пошла рассказывать. Голос у нее тихий, но такой уверенный. Я слушал и понимал, что проваливаюсь. Словно на минном поле, где каждая твоя привычная опора отказывает.
Давыдов слушал, не перебивая. Он сейчас думал даже не о Пашке, не о том, что его друг чувствовал в тот момент. В его мире, состоящем из приказов, координат и четких задач, эта история казалась сказкой, пришедшей из другой, неведомой галактики.
– Потом было самое сложное, – продолжил Листовой, и его лицо снова стало серьезным. – Я ей не сказал, кто я. Сказал, что я… инженер. Что работаю с коммуникациями. Боялся спугнуть. Ты-то теперь знаешь, что Мария – реставратор, работает с книгами в исторической библиотеке. Весь ее мир – это тишина, пыль веков и тонкая, почти ювелирная работа. А мой… мой мир – это грохот, грязь, адреналин и необходимость иногда… ломать. Вот до сих пор вспоминаю, думаю и удивляюсь. Как эти миры могли совпасть?
Пашка вдруг опрокинул стаканчик с виски и, кажется, не почувствовал его вкуса. Он вздохнул, провел рукой по лицу и заговорил снова.
– Месяцы встреч, прогулок, разговоров. Я врал ей, Андрей. Врал о командировках, о работе. И с каждой ложью внутри все больше разъедало. А потом случилась та история на границе с Афганистаном, помнишь? Мы тогда на трое суток пропали без связи. Вернулся я… а она ждала меня под моим окном у подъезда. Бледная, как полотно. Глаза заплаканы. И говорит: «Я все знаю». Оказалось, моя сестра, дура, не выдержала и проболталась. Смотрит на меня во все глазищи и спрашивает, как приговора ждет: «Ты из спецназа, да?»
Тишина в кабинете стала густой, звенящей. Только ровное дыхание бойцов, и даже гула шторма за окнами не слышно. Хорошая была здесь звукоизоляция.
– И что ты сделал? – тихо спросил Давыдов.
– Что сделал? – Павел усмехнулся. – Сказал все. Как есть. Весь свой устав, всю свою правду. Что я капитан Листовой, заместитель командира группы спецназа ГРУ. Что моя работа – это риск, долг и тишина. Что я понимаю, если она сейчас развернется и уйдет. Стоял перед ней, как на допросе, и тоже ждал приговора. А она… а она подошла ко мне, положила ладони мне на грудь, прямо на сердце, и сказала: «Я два дня не спала, думая, кто же ты на самом деле. А ты оказался именно тем, кого я полюбила. Героем. Только не из книжки. Настоящим. Мне нечего прощать. Мне есть чем гордиться». Вот я тогда впервые себя героем и почувствовал. Все вроде работа обыденная была, а тут на тебе – герой.
Давыдов выдохнул и тоже выпил стаканчик виски.
– Маша у тебя молодец, – только и смог сказать он, смотря на друга с новым, глубочайшим уважением.
– Вот так и поженились и живем. Как? Ты же знаешь, что у нас в работе бывают секунды полной, абсолютной тишины перед штормом. Так вот наша жизнь – это обратное. Внешне – тишина. Она реставрирует какую-нибудь книгу XVIII века, я пишу отчеты и рапорта. У нас дома пахнет кофе, старой бумагой и яблочным пирогом, который она печет по воскресеньям. А внутри… внутри у меня этот шторм. Шторм благодарности. Она мой тыл, Андрей. Не точка на карте, а состояние души. Когда я ухожу, я знаю, что есть место, куда я обязан вернуться. Есть человек, который не спит ночами и… чувствует. Она говорит, что чувствует, когда мне тяжело или для меня опасно. И верит, что ее спокойная любовь – как тот синий цвет на картине – способна утишить любой мой малиновый крик.
Листовой замолчал. В комнате было слышно лишь только, как за стеной еле слышно гудит генератор. Давыдов молча поднял пустой стаканчик. Листовой, понимая, сделал то же самое.
– За твой тыл, Паша, – глухо сказал командир.
– За наш тыл, командир, – спецназовец.
Они не стали наливать снова в стаканчик алкоголь. Не время. Они чокнулись, стукнув не стаканчиками, а кулаками, и смяли стаканчики, бросив их на стол. Но в этом жесте было нечто большее, чем просто ритуал. Это было молчаливое признание, что даже у стальных солдат, у тех, кто смотрит в лицо смерти, есть самое уязвимое и самое сильное место – тот самый тыл, где ждут. Где живут. Где любят. Давыдов поднялся из-за стола и вспомнил ту девушку, Лизу, которую привел познакомиться с ним Максим перед отъездом.
«Нет, – подумал Андрей, – мне тоже любая не нужна, мне тоже нужна особенная…»
– Джерри, – Ньюман протянул радисту листок бумаги с коротким текстом. – Как только появится связь, срочно свяжись с командованием и передай эту радиограмму.
Еще не рассвело, но небо над океаном уже светлело. Волнение по-прежнему было сильным, но оставалась надежда, что через несколько часов, хотя бы к полудню волнение уменьшится. В такую погоду сложно не столько выйти в море и плыть по нему, сколько пытаться высадиться на незнакомый берег. Спецназовцы уже бежали к бухте, где покачивались три моторных катера, рассаживались, держа наготове оружие и укладывая баулы со снаряжением, которое может пригодиться во время операции.
Три катера отвалили от деревянного временного пирса и пошли к выходу из бухты. Суденышки подпрыгивали и падали среди небольших волн, разбрызгивая соленую пену. Но вот показался выход из бухты, и каждый понял, что сейчас начнется самая страшная болтанка. Высокие волны скрывали один катер от другого, а через несколько минут скрывали уже и сам остров. Ньюман на переднем катере почти не отрывал глаз от компаса, пытаясь вести суда в нужном направлении. И теперь стало понятно, что сделать это будет сложно, если не утихнет волнение.
Американцы шли первыми. Их катера, низкие и широкие, с мощными двигателями, подпрыгивали на волнах и через мгновение падали в водяную яму между волнами. Руки спецназовца, управлявшего катером, сжимали штурвал с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он не вел катер – он боролся с ним, постоянно подруливая, чувствуя, как винт на миг срывается в воздух, с воем пробуксовывает и катер, теряя управление, стремится лечь бортом на встречную волну. Брызги, как соленые плети, хлестали по щекам, слепили глаза.
Катер с советскими спецназовцами шел следом, держась чуть левее. Давыдов чувствовал, как с глухим стуком и вибрацией корпус катера принимал удары на себя. Невольно думалось, что еще один такой страшный удар – и раздастся треск ломаемых перегородок, вода хлынет внутрь и суденышко мгновенно зароется в воду носом и пойдет ко дну. Лейтенант Новицкий стоял, расставив ноги, впиваясь взглядом в линию горизонта, которую то и дело скрывал вздымающийся водяной горб очередной волны. Спецназовец не смотрел по сторонам. Он не отрывал глаз от водной поверхности перед катером, где мелькали суденышки американцев, и старался вести катер перпендикулярно волне. Он управлял умело, скорее даже инстинктивно переносил тяжесть, гасил крен, ловил момент для подхода к следующей волне. Прошло около часа, и каждый из спецназовцев уже пытался уловить новые звуки – зловещий гулкий грохот волн о скалы, звуки прибоя.
Цель была близка. Андрей посматривал на часы, прикидывая скорость катеров, сопротивление шторма. Он то и дело вытягивал шею, пытаясь разглядеть что-то, кроме волн. И вот над водой он заметил темное пятно, потом черный зуб, вонзившийся в хмурое небо. Остров появился неожиданно. На головном катере Ньюман повернулся и, скрестив над головой руки, приказал остановиться. Очень трудно было сблизиться катерам, но все же спецназовцы справились с этой задачей, и минут через десять два катера соединились.
– Это он! – крикнул американец. – Бухта там, с подветренной стороны, но я думаю, что соваться открыто в бухту не стоит. Они нас сразу заметят!
– Придется высаживаться где-то здесь, где берег хоть немного пологий, – согласился Давыдов.
Оба командира понимали, что подход к острову очень опасен. Дно на мелководье было усыпано невидимыми кинжалами – подводными рифами и камнями, которые в такую погоду обнажались лишь на секунду, в клочьях бешеной пены, чтобы тут же скрыться под очередным водяным валом. Полосу прибоя было хорошо видно, и только за ней открывалось метров пятьдесят относительно чистой и спокойной воды. И вот этот барьер предстояло преодолеть трем катерам.
Андрей поднялся в полный рост и, придерживаясь рукой за ветровое стекло, стал указывать в сторону берега, где, ему казалось, есть проходы между камнями, где могут проскочить катера. Но увы, и это могло быть ловушкой. В таком бурном прибое очень трудно найти лазейку. Но все равно нужно было рисковать. Сейчас, в этой непонятной ситуации с похищением судна, на счету был каждый час.
Катера сблизились, шли почти крыло в крыло. Сквозь шлемы и грохот стихии спецназовцы ловили взгляды друг друга. Никаких слов. Только кивок. Только сжатая в кулак рука, поднятая вверх. Они понимали друг друга с помощью жестов. Понимали, что сейчас их жизни зависят не от меткости стрельбы, а от хлипкого корпуса под ногами и остроты глаз человека на носу. На «американском» катере вперед выдвинулся боец с эхолотом, но его показания бешено прыгали, сбиваясь с толку от кипящей воды и резких перепадов глубин. Прибору верить было нельзя. Только инстинктам. Только опыту.
Все ближе и ближе полоса кипящей воды – широкий пояс пены, растянувшийся между двумя выступами берега. Это был вход. И он был усеян опасностями. Справа черный, скользкий камень, похожий на спину гигантского кита, на мгновение обнажился, и по нему с шипением прокатилась волна, разбиваясь в миллиарды соленых брызг. Слева – бурун, крутящийся в бешеном танце, означавший, что там подводный риф. Новицкий резко дал руль влево, уводя катер от «кита». Катер накренился, волна перехлестнула через борт, ледяная вода хлынула внутрь. Американец на соседнем катере, увидев маневр, крутанул штурвал вправо, ведя свой катер по более крутой, но, как ему показалось, чистой струе. Сердце колотилось где-то в горле. Каждое нервное окончание кричало об опасности.
Они вошли в полосу прибоя, и их тут же выбросило назад, страшный камень появился из-под воды, и пришлось отворачивать, уходить назад. Теперь катера не шли – их бросало. Волны не качали, а швыряли их из стороны в сторону. Винты оглушительно ревели, цепляясь за воздух. Рулевые почти не видели пути – только мелькающие гребни волн, летящую пену и зловещие темные пятна под водой, проступавшие на секунду. Камень! Прямо по курсу! Американец на катере Ньюмана инстинктивно рванул штурвал на себя, катер дрогнул, и они пронеслись в метре от черной громады, едва не задев ее днищем.
Пришлось отходить назад и снова подтягивать друг к другу два катера. Спецназовцы, мокрые, со злыми лицами смотрели на остров, который никак не поддавался – не подпускал к себе. Каждый уже начинал подумывать о том, чтобы атаковать прямо в лоб, проскочить в бухту и сразу брать балкер на абордаж.
– Ничего не выйдет! – крикнул Ньюман. – Людей погубим.
– Всем вместе не получится. Незачем рисковать всем, – ответил Давыдов, и американец посмотрел на него, не понимая.
– Нужна связь с командором, – покачал американец головой.
– Время упустим, Пол, время! – напомнил Андрей, хватаясь за борт катера. – Есть предложение! Мы с тобой вдвоем рискнем пробиться через прибой, а людей отправляем назад на пункт наблюдения. Будет связь, тогда твои доложат о ситуации. Согласен?
– Вдвоем? – Американец смотрел на русского майора то ли с недоумением, то ли с восхищением. – А если нам повезет пробиться, мы вдвоем будем захватывать балкер?
– А что, не сможем? – улыбнулся Андрей. – Не оставлять же нам Сильвию в беде!
– Ты авантюрист, Андрей! – вдруг оскалился Ньюман. – Но мне это в тебе нравится. Пойдем на моем катере, у него моторы сильнее… Эй, парни! Перебирайтесь на второй катер и возвращайтесь на остров!
Давыдов повернулся к Листовому. Не только Пашка – все спецназовцы смотрели на командира и ждали, что он вот-вот передумает и скажет, кому еще, кроме американского капитана, идти с командиром. Но Андрей уже все решил.
– Паша, возвращайся и, как только восстановят связь, сразу сообщай обо всем произошедшем на «Сенявина». Дальше действуй по обстоятельствам. Я не знаю, что нас там ждет, но шанс пробиться к берегу есть. Вот только сухогруза там в бухте может не оказаться. Утихнет погода, и тогда американцы будут искать сами. А сейчас есть шанс, и я им воспользуюсь.
Андрей протянул руку, и Пашка крепко ее пожал. Без объятий, без лишних слов. Это работа, тут говорить особенно и не о чем. Командир приказал, а ты подумай, как лучше выполнить его приказ. Вот и все.
Два катера ушли, и Давыдов встал к штурвалу. Ньюман встал рядом, крепко ухватившись за поручень под ветровым стеклом. Андрей боялся, что американец начнет играть в героя и просить, чтобы самому встать к штурвалу, но Пол вел себя хорошо. Если русский принял такое решение, значит, у него есть опыт. Иначе бы он не дослужился, не дожил бы до майора. Лихачи и дураки долго не живут в этой профессии.
Андрей раз шесть пытался поймать волну, которая перенесет облегченный теперь катер через камни. У этого суденышка и правда были мощные моторы, и он хорошо слушался руля в водоворотах пены между камнями. Еще рывок, и Андрей прибавил газу. Катер рванул, взлетел на спину мощному водяному валу и перелетел через камни в том месте, которое Андрей и выбирал. Скрежета под днищем, ударов и хруста не последовало. Катер упал в воду и полетел к берегу, задирая нос. Спецназовец тут же сбросил газ.
И все – тишина. Вернее, не тишина, а смена какофонии. Оглушительный рев прибоя остался за спиной, сзади, как стена. Катер, покачиваясь на внезапно ставшей почти ровной, хоть и беспокойной воде, подошел к берегу и ткнулся носом в прибрежный песок. Вот они – скалы. Темные, молчаливые, с белыми потеками птичьего помета, размытого водой. Почему-то птицы покинули этот остров, оставив лишь следы некогда шумного «птичьего базара». Теперь только камни наверху, а ниже – джунгли, трещины, покрытые кустарником. Остров казался призраком, выброшенным океаном на отмель. Но это была не конечная точка. Это была лишь первая стена крепости. И самая трудная часть пути, возможно, была еще впереди.
Ньюман выпрыгнул из катера, схватил трос и потащил его к крайним деревьям, чтобы закрепить судно и не дать прибою утащить его на камни. Андрей принялся выбрасывать на песок тюки со снаряжением. Потом выпрыгнул сам, старясь не замочить оружие. Еще несколько минут, и оба спецназовца уже добежали вместе со своим имуществом под крайние пальмы и свалили тюки в кустарнике. Первым делом пришлось снять ботинки, вылить из них воду. Внутри пришлось протирать ботинки сухими салфетками и менять носки на сухие. Бегать в мокрой обуви по горам дело не просто неприятное, но и опасное. Нога скользит, и можно в результате не просто натереть ноги, но и получить вывих или перелом.
– Оставим все здесь, замаскируем хорошенько, – предложил Давыдов. – С собой возьмем минимум: оружие, патроны. Главное – найти судно, а за снаряжением можно вернуться и потом, когда у нас с тобой будет план атаки.
– Согласен, – кивнул американец. – Сейчас нет смысла таскать с собой по двадцать лишних килограммов. Сейчас нам важнее как можно быстрее осмотреть остров. Хуже, если судна здесь не окажется.
– Бухта на той стороне острова, – кивнул Андрей, рассовывая запасные автоматные магазины по кармашкам разгрузки на груди.
В небольшие тактические рюкзаки рассовали НЗ, по паре фляжек с водой, медицинские аптечки и еще по десятку снаряженных автоматных магазинов. Ньюман бросил Давыдову кевларовые перчатки, которых в снаряжении русских не было. Андрей кивком поблагодарил. В тропических условиях руки особенно важно беречь от ссадин, повреждений, а то и укусов всякой живности, уколов ядовитых растений.
Определив для себя направление, спецназовцы побежали вдоль скал в поисках удобного места подъема. Проще всего перебраться на противоположную сторону острова, тем более что гористая часть острова не так высока и не так изрезана. Обходить остров по берегу – потеря времени чуть ли не на несколько часов. Андрей бежал первым, отметив, что американец отдал ему право вести их маленькую группу. Оценил подготовку и возможности русского спецназа. У них в этом отношении оснащение лучше, но подготовка чисто технически слабее. Андрей бежал, карабкался и думал, что у него появилась хорошая возможность поработать с американским спецназом, поучиться, многое перенять, что, безусловно, является полезным.
Ледяная сырость пробиралась под комбинезон, сливаясь с липкой пленкой крови на виске. Тьма в трюме сухогруза была не просто отсутствием света; она была живой, плотной, она давила не только на психику, она давила физически: на голову, на плечи, мешала дышать. Она заливала глаза, забивалась в легкие вместе с запахом ржавого металла и соленой воды. Смолкла где-то наверху, заглушенная стальными переборками, бушевавшая стихия, но здесь, в чреве корабля, царил иной шторм – из отчаяния, боли и страха.
Сильвия Билоф шевельнулась, и стальные наручники, скреплявшие ее запястья за спиной с каким-то порыжевшим от ржавчины трубопроводом, звякнули, нарушая гнетущую тишину. Вся нелепость ситуации была в том, что руки большинства спецназовцев скованы их собственными же наручниками, которыми они должны были сковывать руки учебных террористов. Каждый мускул ныл, каждый сустав кричал о полученных жестоких побоях, но боль была якорем, удерживающим ее в реальности. Она не одна. Рядом, в непроглядном мраке, слышалось тяжелое, прерывистое дыхание. Кто-то стонал, пытаясь подавить звук, кто-то безнадежно дергал свои путы. Это ее группа, четверо молодых спецназовцев из SAS, которых она привезла на эти американо-британо-австралийские учения по противодействию международному терроризму. И вот они сами в руках террористов, беспомощные и беззащитные.
– Эхо-1, ответьте, – голос капитана Билоф, обычно стальной и режущий, как скальпель, прозвучал хрипло и тихо. – Доложите обстановку. По номерам.
Ответом была сначала тишина, и только потом, спустя несколько долгих, как вечность, секунд, сквозь сдавленные стоны и кашель стали звучать голоса.
– Эхо-2… на связи, мэм, – это говорил рядовой Миллер, самый юный из них. Голос срывался на фальцет. – Ребро… кажется, сломано. Связан.
– Эхо-3, – последовал чуть более твердый, но тоже полный боли отклик. – Контузия, возможно, сотрясение мозга. Руки за спиной, скотч.
– Эхо-4… – голос сержанта Томпсона был всего лишь шепотом. – Пуля в плече… И нога… не двигается.
Сильвия сомкнула веки, но разницы не было – тьма оставалась тьмой. Сержант самый опытный в группе, он попытался оказать сопротивление, и в него стали стрелять. А остальные… Мальчики. Зеленые, необстрелянные щенки, которых с игрушечными пистолетами бросили в ад. Учебная операция. Захват судна. Холостые патроны. Эта мысль обжигала сильнее, чем кровь, стекавшая по ее щеке. Они даже не успели понять, что происходит. Когда террористы, словно тени, выросли на палубе из брызг ледяной пены и ливня, их отработанные до автоматизма действия превратились в жалкий фарс. Щелчки затворов, прицельные очереди – и ноль эффекта. А в ответ – оглушительные, настоящие залпы, удары прикладов, яростные, звериные крики.
Она сама рванулась к ближайшему, пытаясь сбить с ног, выхватить оружие, но мощная волна швырнула сухогруз с такой силой, что палуба ушла из-под ног. Удар о леерное ограждение, и все перед глазами поплыло… Теперь они здесь. В трюме-гробнице. Сильвия заставила себя дышать глубже, анализируя ситуацию. Окружающая обстановка: стальной трюм, примерно двадцать на тридцать метров. Один люк наверху, ведущий на палубу. Заперт. Возможно, охрана снаружи. Освещения нет. Гул двигателей был слышен часа два, значит, судно и команда захвачены и судно куда-то вели. Теперь тишина. Сколько их – неизвестно. Цель террористов? Судно? Груз? Заложники?
Оказывается, снаружи вышло солнце, видимо, шторм утих. И совсем немного света в трюме дало возможность хоть что-то различать. Ее взгляд, привыкший к темноте, начал различать смутные силуэты. Четверо ее бойцов. Миллер, сжавшийся в комок от боли. Рис, пытавшийся найти удобное положение с контуженой головой. И Томпсон, самый тяжелый, истекающий кровью в двадцати футах от нее.
«Как нас учили, – лихорадочно стала прокручивать женщина в голове вбитые во время обучения и тренировок правила. – Ресурсы – наши тела. Наши умы. И больше ничего. Оружие отобрали. Связи нет». Мысль о том, что их миссия была подставой, пронзила ее, как раскаленная спица. Слишком много совпадений. Холостые патроны. Внезапный, ниоткуда взявшийся штурм. Кто-то наверху знал. Кто-то их предал. Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что происходит здесь и сейчас. Капитан Сильвия Билоф, кавалер Креста Виктории, не собиралась позволить своим солдатам умирать в этой ржавой клетке.
– Миллер, твое ребро. Можешь дышать глубоко? – ее голос вновь обрел командирскую жесткость.
– П-пытаюсь, мэм.
– Дыши, Миллер, дыши. Поверхностно, но ровно. Рис, у тебя контузия, тебя будет клонить в сон, но ты не сдавайся, не спи. Будешь спать – не проснешься. Трогай, разбереди до боли себе рану на губе языком, кусай щеку, делай что угодно, но не закрывай глаза. Понял?
– Понял, мэм, – послышался слабый, но более осознанный ответ.
– Томпсон… – Голос Сильвии дрогнул лишь на секунду. – Держись, солдат. Мы тебя вытащим.
Сержант ничего не ответил. Лишь тихо застонал. «Плохо, – подумала женщина, – очень плохо. Он потеряет много крови, если не перевязать рану, и тогда его будет не спасти». Сильвия потянулась за спиной, оценивая крепление наручников. Труба была массивной, но в месте крепления к переборке чувствовалась слабая вибрация. Возможно, ослабленные болты. Возможно, ржавчина. Если бы у нее были руки свободны… Но они были скованы.
Ее взгляд упал на пряжку на ее тактическом жилете. Стальная, с острыми краями. Стандартная экипировка. Инструмент.
– Рис, слушай меня внимательно, – сказала Сильвия, стараясь придать голосу уверенные интонации, чтобы это звучало не просто как команда, а как продуманный план командира. – Ты ко мне ближе всех. Ты должен доползти. Прямо на звук моего голоса. Используй локти и колени. Давай, солдат, постарайся.
Послышалось шуршание, сдавленный вздох от боли. Женщина продолжала говорить, ведя его, как слепого, в кромешной тьме. Через вечность ее ботинок коснулся чьего-то тела.
– Хорошо. Теперь разворачивайся. Спиной ко мне. Ищи руками мои руки.
Ее пальцы нащупали его скованные запястья, обмотанные липким, прочным скотчем. Бесполезно. Но ему нужно было добраться до нее.
– Теперь, – выдохнула она, – моя пряжка на жилете, с левой стороны. Острый край. Поцарапай ею по трубе, прямо над моими наручниками. Понимаешь? Мы должны ослабить это соединение. Это наша дверь наружу.
Раздался первый, слабый скрежет металла о металл. Жалкий, почти неслышный звук в грохочущем чреве корабля. Но для Сильвии он прозвучал громче любого выстрела. Это был звук сопротивления. Звук надежды. Она откинула голову на холодную сталь, глотая соленый воздух, пахнущий кровью и ржавчиной. Шторм наверху утих или судно завели в какую-то бухту. А вот в душе Сильвии шторм бушевал, но женщина пыталась подавить его. Нельзя поддаваться панике, нельзя показывать слабость подчиненным. Но теперь у нее был якорь. И оружие. Острая стальная пряжка и непокорная воля.
– Продолжай, солдат, – тихо, но четко приказала она. – Мы еще повоюем.