Меня вновь окутал мрак, но не тот, что был моим союзником, даруя невидимость, не тот, что плел мерцающие порталы, и уж точно не тот, в котором я томилась долгие годы, погруженная в беспамятство. Этот мрак был иным — зловещим, леденящим, вытягивающим из души последние искры жизни. И нет во мне сил противиться ему. Он шепчет, искушая: его колыбель будет качать меня в вечности. Там я обрету долгожданный покой и умиротворение. Людская жизнь, с ее тяготами и заботами, радостью и счастьем, любовью и утратами — всё это станет для меня безразлично. Ничто больше не потревожит мое измученное сердце. Лишь слабые духом страшатся мрака, ведь он дарует бесценный дар — избавление от боли, страданий, печали, душевных терзаний. Зачем же противиться неизбежному? Нужно лишь покориться, раствориться в нем, и тогда я, наконец, стану свободной.

И нет, мне не страшно. Мне хорошо, как никогда прежде. Наконец-то я обрела покой. Меня больше не тянет к той жизни, где я потеряла самых близких сердцу людей. Что в той, прежней, что в этой — я вкусила лишь горечь страданий. Да и не осталось никого, кому я по-настоящему дорога. Даже любимого нет.

«Да-а-а», — шепчет мне мрак. «Всё верно. Ты одинока. Никому нет дела до тебя. Я дам тебе то, чего ты так жаждешь — покой от душевных терзаний. Я подарю тебе высшее блаженство…»

Шершавый, горячий язык коснулся моего лица, отвлек от разговора, пробуждая зачатки злости.

Сладкий голос мрака дарил упоение, я растворялась в нем, и вдруг он резко замолк, словно получив удар. А через мгновение заговорил вновь, но уже с нотками паники: «Не отвлекайся… Вслушивайся в мой голос… Иди за ним, вечная нега уже совсем рядом…»

Но упоение, словно хрупкое стекло, вновь разбивается от прикосновения чего-то горячего и влажного к моему лицу. Где-то в отдалении клубится недовольное рычание, подобное грому, предвещающему бурю. Я роюсь в закоулках памяти, пытаясь ухватить ускользающий образ, понять, кто осмеливается прервать мое погружение в бездонное блаженство. И вот на задворках сознания всплывает видение — первая жительница этого мира, возникшая из пламени, словно феникс. Она, эта необычная гончая, одарила меня материнской нежностью, вскормила своим молоком, даруя жизнь.

— Га-а-ра-а, — хрипло шепчу я сквозь пелену забытья, не обращая внимания на истеричный визг мрака, впившегося в мое сознание: «Не отвлекайся! Ты будешь моей!.. Ты…».

«Отстань», — беззвучно кричу я ему, отчаянно пытаясь разлепить слипшиеся веки. Они тяжелы, как свинец, но я, собрав последние силы, преодолеваю сопротивление, и сквозь узкую щель вижу проблески света, вонзающиеся в глаза острыми иглами.

— М-м-м, — стон вырывается из моей груди, я судорожно сжимаю веки и вновь проваливаюсь в манящую бездну мрака. Не хочу видеть свет, его прикосновение отзывается нестерпимой болью. Жизнь без боли — вот истинное, вечное блаженство, и я лечу навстречу ему.

Но кто-то упорно держит меня на грани, не давая вновь провалиться в чертоги мрака. И словно в издевку, обжигающая боль пронзает руку тонкими острыми раскаленными иглами. В нос бьет едкий запах псины и серы, причудливо смешиваясь со сладковатым привкусом крови, заполнившим воздух вокруг. Я невольно хмурюсь, пытаясь осознать, где я и что происходит? Дергаю руку, но вместо свободы чувствую ее крепкий захват и настойчивые, болезненные тычки, покусывания и недовольное рычание.

В памяти всплывает неясный образ щенка, треплющего старый тапок. Но если тапок не чувствует боли, то я чувствую ее сполна. Сквозь зыбкую пелену, застилающую сознание, вырываю руки из колких тисков, сжимаю кулаки, пытаясь защититься, спрятать их. Но силы почти нет, мышцы не слушаются, и руки бессильно соскальзывают с груди, позволяя назойливому созданию вновь приняться за свое гнусное дело.

И это мне совсем не нравилось. Я была в сознании, и сама мысль, что меня собираются сожрать заживо, вызвала бурю протеста, выдернув из липких объятий мрака.

С опаской, словно вор, приоткрыла ресницы, но вокруг — все та же непроглядная тьма, и лишь грозное рычание наполняло ее зловещим эхом. Очередная острая боль в пальцах, словно удар хлыстом, вернула ясность мысли. Я резко дернула руку, отпихивая от себя это мерзкое, приставучее создание.

И если первая мысль пронеслась облегчением: «Наконец-то отстали», то вторая, тревожная: «Щенок точно не даст покоя», тут же сменилась ошеломленным вопросом: «Откуда?!». Окончательно сбросив с себя пелену мрака, я приподняла голову и всмотрелась в густую тьму, в которой, к счастью, видела прекрасно. С молоком гончей я впитала и ее магическое наследие, и ночное зрение было лишь одним из его проявлений.

На мгновение я потеряла дар речи, наблюдая за щенком. Устав теребить и покусывать мою руку, он притих, сосредоточившись на другом занятии — тщательно слизывал с нее кровь.

В воздухе заколебалась зыбкая рябь, и из нее, словно из воды, вышла моя спасительница. Ее чуткий нос дрогнул, безошибочно улавливая в спертом воздухе пещеры запах человеческой крови. Злобный рык гончей раскатился эхом под низкими сводами. Звериный оскал завораживал, а глаза, пылающие неистовым пламенем, выдавали всю глубину ее ярости.

Щенок с недоумением уставился на мать, но, чувствуя ее гнев, робко попятился назад, жалобно заскулив.

Чтобы избежать трагедии, превозмогая себя, я схватила щенка и прижала к своей груди, шепча Гаре: — Не сердись на малыша. Он вернул меня к жизни. Ты только посмотри, какой карапуз-з, — перешла я на ласковый шепот, улыбаясь, и стала щекотать теплое пузико. Натешившись от души, я бросила взгляд на гончую и увидела неподдельную любовь к своему единственному чаду. — Я не знала, что ты вновь мамой стала, — вздохнув, сказала ей и тут же спросила: — А это мальчик или девочка?

«Это девочка. Я ее сегодня родила».

— Ничего себе! — изумилась я. — Она выглядит словно полугодовалый щенок.

«Мы, гончие, растем быстро. Через месяц моя дочь наберет силу, и ее невозможно будет отличить от взрослой гончей».

— А можно я ей имя дам? — спросила с мольбой в голосе.

«Нет. У меня очень редко появляются щенки. Рон Тисхлан Диарнах уже давно пообещал от меня щенка одному из правителей на континенте Сирвас».

— Жаль, — выдохнула я с разочарованием, а затем спросила: — Так зачем ты перетащила меня в свою пещеру?

«Ты лежала без сознания, бредила, а я навещала тебя. Когда я сегодня родила дочь, решила проверить, как ты себя чувствуешь. Увидела, как в твою комнату через окно проскользнул незнакомец, одетый во все черное, задержала свой выход, скрываясь в тенях. Он тенью прокрался к твоей кровати, несколько минут всматривался в тебя, а затем занес клинок над твоим сердцем… Я перебила ему лапой позвоночник и решила, что самое безопасное место для тебя — здесь, в моем логове. Мне нужно было доложить правителю о покушении на тебя. Поэтому я перенесла тебя сюда и поручила дочери охранять», — гончая прервала свой рассказ, бросив злобный взгляд на щенка у меня на руках.

— Ясно, — с грустью сказала я и тут же улыбнулась, слушая, как посапывает щенок, объяснила: — Это был хардзи… — я замолчала, вспоминая убитых селян и деда, коротко решила изложить суть дела: — Когда-то очень давно Веймин был одним из них. Но в одну из ночей не выполнил задание, сохранил жизнь ребенку. Дед знал, что его разыщут и убьют. И они его нашли, только одной смертью это не закончилось. Они убили всех селян. Никого не пощадили, а я убила четверых хардзи, повесила их на деревьях и подписала, от чьей руки они нашли свою смерть. Быстрые гады… Разыскали меня.

Воспоминания об убитых близких мне людях опалили сердце невыносимым жаром боли. Я тягостно вздохнула, щенок на моих руках встрепенулся, сонно приоткрыв глаза, посмотрел на меня удивленно.

— Не смотри на меня так, маленькая. Это болит душа, — прошептала я, чувствуя, как обжигающие слезы хлынули по щекам, оставляя влажные дорожки.

— Тяв, — жалобно отозвалась малышка, вывернулась из рук, бросилась к моему лицу и стала усердно его облизывать.

Плакать мгновенно расхотелось. Подхватив шелудивую проказницу, я легонько потрясла ее, ласково приговаривая: «Это кто у нас такой вредный? Это кто мне все лицо умыл? Хорошая девочка». Ощутив бессилие во всем теле, я устало прошептала: «А теперь давай прощаться». Чмокнув щенка во влажный носик, положив бутуза на его подстилку, поднялась.

— Спасибо, Гара, — поблагодарила я гончую и шагнула в клубящийся тьмой портал.

Весть о покушении заставила меня взглянуть на мир иными глазами. Донсумийские монахи — твари, которые не должны существовать в этом мире. Хардзи разожгли во мне огонь мести. После нескольких недель, проведенных в бредовом полузабытьи, я поняла — сейчас я легкая добыча. Какой-то новорожденный щенок без всякого сопротивления погрыз мне пальцы, а что уж говорить об убийцах. Не стоит облегчать им жизнь. Превозмогая слабость, я отправилась прямиком к целителям.

Акэнат и Сахран, склонившись над древним свитком, о чем-то раздраженно спорили. Вечная борьба полов — женщина во все времена находит повод для спора с мужчиной, неважно о чем, главное — не уступать.

— Добрый вечер, — устало поздоровалась я, чувствуя, как стены, потолок и пол предательски теряют устойчивость. — Мне нужна ваша помощь.

— Ваше Высочество! — воскликнул Акэнат, подхватывая меня под руку. — Как вы встали с постели?! Вы крайне слабы!

— Знаю… Меня хотели убить… Сообщите отцу, — успела прошептать я, проваливаясь в спасительную тьму.

Несколько раз я вырывалась из цепких оков беспросветной тьмы. Однажды сквозь сон мне показалось, будто по лицу прошелся горячий язык. Я сквозь сон, невнятно что-то бормоча, отмахнулась от себя приставучего создания, но оно упорно продолжало свои влажные ласки. И тут мое терпение лопнуло: — Ева! Прекрати меня лизать, — прошептала я уже тише, успокаивая ускользающее сознание, что гончая послушается. К моей несказанной радости, назойливые приставания отступили, и я, счастливая, провалилась в блаженный сон.

Открывать глаза не спешила, нежилась в утренней истоме, прислушиваясь к ощущениям в теле. И ликовала! Во мне клокотала внутренняя сила, словно я вернулась из долгожданного отпуска, полная свежих сил и вдохновения, готовая покорять любые вершины.

Распахнув глаза, я утонула в заботливой черноте отцовского взгляда. Он стоял у изножья кровати, потирая подбородок и иногда бросая задумчивые взгляды на пол, в то место, где обычно стояли мои тапочки. Услышав жадное чавканье, я резко подскочила и бросила взгляд в то место, откуда доносился этот звук, и обомлела. Дочь гончей, эта маленькая варварка, с упоением дожевывала мои любимые, мягкие домашние тапочки! Ярость вскипела мгновенно.

— Ева! Фу… Нельзя есть бяку! Слова сорвались прежде, чем я успела подумать.

Я замерла, словно изваяние, боясь поднять глаза на отца. А мелкая пакость, осознав, что я проснулась, бросила недожеванный обрывок и с победным лаем ринулась ко мне на кровать.

— Э-э-э, — пролепетала я, поглядывая на отца. — Я не виновата, она сама пришла, — попыталась оправдаться, понимая, что оправдания мне нет. Давать имя гончей меня никто не заставлял.

— Не представляю, как я буду объясняться с великим Гуан Зеймуном, — произнес отец строгим голосом, но в глубине его глаз плескалось теплое море доброты.

— Надеюсь, эта вредная животинка не станет причиной мирового скандала, — проговорила я, смеясь и уклоняясь от влажного, игривого языка. Подхватив Еву, я затискала ее, растрясла в порыве нежности… И тут гончая разразилась отрыжкой, обдав мне лицо раскаленным дыханием. — Ай-й-й! — зашипела я, отшвырнув от себя щенка, и взвыла, прикрывая обожженное лицо руками.

— Хагар! — воскликнул Тисхлан, кинувшись ко мне.

— Ваше Высочество! — недовольно прошипела Сахран, словно из ниоткуда возникнув рядом. — Мы едва вернули вас к жизни! Прошу вас, будьте осторожнее.

Пока целительница колдовала над моими ожогами, я с тревогой наблюдала за Евой, с остервенением терзавшей мое одеяло. И тут меня пронзила волна леденящего испуга.

— Она не умрет от того, что тапок съела? Может, желудок ей промыть?

— Не волнуйся, гончие всеядны. Все, что попадает к ним в желудок, преобразуется в жизненную энергию, — отец улыбнулся и потянулся к Еве.

В мгновение ока она забыла об игре, зарычала, шерсть на загривке вздыбилась, а пасть, ощетинившись иглами зубов, раскрылась в оскале, совсем не детском. «Ева-а-а!» — мысленно закричала я в испуге, подхватила ее на руки, прижимая к себе.

Гончая удивленно повела головой, разглядывая меня, словно новую диковинку, и вдруг я услышала в голове ее голос: «Он большой… Чужой». «Это мой папа», — ответила я мысленно, улыбаясь.

«Папа?.. Это кто?»

— Э-э-э… — я запнулась, посмотрела в замешательстве на Тисхлана, спросив: — А где отец Евы?

— Таро занят поисками моего сына, — с грустью ответил он.

И мне вдруг стало неловко.

«Твой папа далеко отсюда, — объяснила щенку, — он разыскивает…» — и тут я задумалась. Как объяснить несмышленой малышке наше родство с Нардингом? Решила сказать попроще: — Моего старшего брата. Когда он был маленьким, его украли много лет назад. — Мне тоже пора отправляться на его поиски, — произнесла я с нарочитым безразличием, хотя сердце бешено колотилось в груди.

Я часто мечтала о странствиях по неведомым землям. Это были лишь грезы, но когда реальность подкралась так близко, стало страшно. Изучив историю этого мира, я знала, что девушки не путешествуют в одиночестве. Им нужен спутник. Но отправляться в путь в сопровождении толпы нянек и охраны совсем не хотелось. Нужно придумать, как выпутаться из этой ситуации. Мои размышления прервала королева.

Она скользнула в покои, одарив меня равнодушным взглядом, который, однако, задержался на гончей.

— Как невоспитанно держать собак на постели, — с надменностью прозвучал ее голос.

Ева же повела себя совершенно неожиданно. Забеспокоившись в моих руках, она настойчиво требовала свободы. Едва мои пальцы разжались, она неуклюже, словно маленький барсук, начала пробираться по бархатным дюнам моего одеяла. Скорее ползла, нежели шла, выражая бурный восторг вилянием хвоста. Добравшись до изголовья, гончая от души гавкнула, отпрянула и вновь, заливисто тявкнув, выразила свое щенячье восхищение.

— Тисхлан! — в голосе Кальсинеи засквозило возмущение. — Убери немедленно это животное, оно может наброситься и покусать.

— Это мои покои, и я сама буду решать, кому здесь находиться, — отрезала я, приподнимаясь. Подхватив малышку, я крепко прижала ее к себе.

К моему огорчению или к моей радости, королева так и не смягчилась. Возможно, не будь у меня этих уродливых шрамов на лице, она бы снизошла до милости, выразила бы свое почтение, наряжая меня, как забавную куклу. Но сейчас в ее глазах плескался лишь холод.

Ева, лишенная забавы, вывернулась из моих рук, легонько потрепала одеяло, но тут же нашла себе занятие поинтереснее. Вцепившись в мой палец, она в мгновение ока разодрала кожу. Кровь брызнула во все стороны, и все замерли в испуге. Первой опомнилась Сахран.

— А мы с Акэнатом всё гадали, кто вам до самых костей пальцы изгрыз, — недовольно проворчала она, направляя на гончую магическую энергию, излучающую зеленоватое сияние. Когда Ева отскочила, Сахран принялась за лечение.

— А я ведь говорила, что животным в покоях не место, — с неприязнью в голосе произнесла королева, бросив на щенка гневный взгляд.

В ответ гончая звонко тявкнула, и неожиданно я услышала ее радостные мысли: «У самки будет малыш! Она его родит, и я буду с ним играть!»

Я почувствовала, как нижняя челюсть налилась свинцом, а ресницы затрепетали, словно крылья испуганной бабочки.

— И почему вы молчите о такой чудесной новости? — с легкой обидой спросила я у приемных родителей.

— Ты о чем? — отец недоуменно вскинул брови.

— Ева проболталась, что Кальсинея ждет ребенка. — Я бросила взгляд на ее плоский живот и тут же покраснела, принявшись извиняться: — Простите, это по понятиям малышки…

Родителей было жаль. Отец застыл, словно каменный истукан, с округлившимися от изумления глазами, устремленными на живот супруги. Мачеха стояла в глубокой задумчивости, словно переваривая услышанное, еще не осознавая до конца, что носит под сердцем новую жизнь.

В этот момент к ней подошла целительница. Легкими, осторожными движениями она провела руками над ее телом и, счастливо улыбнувшись, произнесла: — Девочка… Два с половиной месяца. Поздравляю, ваше величество.

Тисхлан, вовремя придя в себя, успел подхватить обмякшую от неожиданности супругу на руки, и мои покои в мгновение ока опустели. Радостная, что мне больше никто не мешает, я сладко потянулась, раскинув руки в стороны. Известие и меня тронуло. Их величества столько выстрадали, и рождение дочери, несомненно, озарит их жизнь светом. Что еще меня удивляло в демонической расе, так это редкие месячные — всего раз в полгода. Эта физиологическая особенность, кстати, передалась и мне. Но самое поразительное — демоницы не предохранялись. Зачатие происходило редко, словно сама природа вмешивалась в этот процесс, контролируя численность демонов. Вероятно, поэтому среди них и встречаются долгожители, дотягивающие до трехсот лет.

Вскочив с кровати, я побежала в ванную, услышав за спиной шлепок, а затем довольное сопение. Резко обернувшись, я подхватила Еву на руки и, легонько тряхнув, прошептала: «Ах ты, маленький шнурок… Ну, признавайся, шнурок этакий!»

Чмокнув ее во влажный, угольно-черный носик, я невольно рассмеялась, увидев в ее глазах искры веселья. Это крошечное чудо возвращало меня к жизни. Глубоко внутри я пыталась спрятать боль от смерти деда и селян. Но самым страшным было другое — раздвоение, терзавшее меня изнутри. Одна моя часть кричала, что я стала убийцей, а другая — отмахивалась от этой мысли с леденящим равнодушием. Враг должен быть уничтожен, и это не подлежало обсуждению. И у меня было лишь одно объяснение этому внутреннему конфликту: моя человеческая натура восставала против убийства, в то время как магическая сущность гончей, проникшая в меня с ее молоком, требовала крови, была оружием смерти.

Король и королева весь день не покидали своих покоев, а мы с Евой предавались безделью, попросту говоря — спали и ели. Было забавно наблюдать за малышкой. Налопается мяса до отвала, превращаясь в пухлого колобка. Еле доковыляет до моей кровати, свалится и мгновенно засыпает. Через час просыпается — живота как не бывало, а в глазах — неутолимый, дикий голод. Так, в лени и чревоугодии, мы и провели этот день.

Мы засыпали, словно старые приятели: я на кровати, Ева — на коврике у изголовья. В тишине ночи, внимая мерному сопению моей гончей, я погружалась в мысли о грядущем путешествии. Брать с собой рогатую служанку — значило обречь себя на излишнее внимание, да и лишняя ответственность мне была ни к чему. Не стоит забывать и о хардзи. Рука невольно потянулась к лежащему рядом хайтану. Холод стали вселил уверенность, и на губах моих расцвела хищная улыбка. Жажда мести ничуть не утихла. Но раздумья вновь вернулись к предстоящей дороге. Нужно дождаться, пока моя четвероногая спутница наберется сил. За это время я должна поведать ей многое, научить всему, но начать стоит с особенностей гончих… Уж не рентгеновское ли зрение им дано? К тому же, необходимо подобрать удобную одежду и выпросить у отца денег на дорогу. С этими мыслями я и провалилась в сон.

Пробуждение пришло с первыми лучами зари. В памяти сразу всплыл образ деда, в носу предательски защипало, а глаза заволокла пелена слез. Но Ева, словно почуяв мое состояние, не дала горю захлестнуть меня. Прыгнув на кровать, она принялась рьяно вылизывать мое лицо. Смеясь сквозь слезы, я подхватила ее на руки и направилась в ванную.

Медитация сегодня не задалась. Это несносное создание то и дело отвлекало меня: то грызло кость, то счастливо похрапывало, свернувшись клубочком рядом. Решила перейти к бою с тенью, но, заглянув в черные, озорные глаза гончей, поняла, что и это занятие придется отложить на неопределенный срок. И тут меня осенила интересная мысль: «А не прошмыгнуть ли нам по дворцу, подслушать, о чем шепчутся придворные?» Осталось только донести эту дерзкую задумку до моей четвероногой подруги.

— Ева… Слушай меня внимательно, — прошептала я, притягивая ее к себе. — Сейчас мы с тобой сыграем в шпионов. Станем тенями, будем скользить вдоль стен, наблюдать за слугами и ловить обрывки их разговоров. Но помни, ни один из них не должен догадаться, что мы здесь.

«Хорошо… А будет весело?» — спросила она, нетерпеливо завиляв хвостом.

— Никакого веселья, — отрезала я, стараясь сохранить серьезность. — Мы с тобой — невидимки, тени, никто не должен нас заметить.

Что ж, гончая оказалась на удивление послушной. Мы крались за слугами, тонули в полумраке коридоров и подслушивали обрывки разговоров. В основном это были сплетни о беременности королевы. Ничего интересного, ни одной подозрительной личности. Все шло как по маслу, пока мы не оказались в огромном кухонном зале, где в воздухе густо витали ароматы жареного мяса и свежей выпечки.

Мой живот предательски заурчал, и, видимо, именно в этот момент терпение моей маленькой шпионки лопнуло. Решив, что уже достаточно освоила правила игры и вполне отличает друга от врага, она выскользнула из тени и, радостно виляя хвостом, направилась прямиком к столу, на котором умелые руки поваров разделывали кроличьи тушки. Повара застыли в немом испуге, с опаской поглядывая на юркого щенка гончей. Дворцовая челядь прекрасно знала Гару и ее повадки, поэтому никто не рискнул оспаривать у ее дитя лакомый кусок мяса. Пришлось вмешаться мне.

— Не тревожьтесь, лучше угостите мою девочку мясом, иначе она в мгновение ока окажется на столе и пустит в ход свои острые зубки, отведав каждое блюдо.

Я стояла и неспешно жевала маковую булочку, а Ева, не теряя времени, уплетала огромный мосол с таким аппетитом, что позавидовал бы и волк. Ни единой косточки не осталось. Я невольно взглянула на свою руку, с трудом сглотнула, представив, чего могла лишиться. Поблагодарив поваров за щедрое угощение, мы отправились на прогулку вглубь леса. Я решила познакомить Еву с тонкостями охоты на дичь. И полезное занятие, и возможность пополнить запасы провизии…

Прошло три недели, Ева заметно выросла и теперь достигала мне до бедра. Замечательная собачка! Крупная, зубастая, стремительная и безжалостная истребительница всего живого вокруг. Аппетит у гончей был просто зверский. Охота пришлась ей настолько по душе, что она порой будила меня среди ночи, настойчиво требуя немедленно накормить её сочным тетеревом. Разве можно оставить голодным такого «ребёнка»? И вот мы снова отправлялись в ночную лесную прохладу на поиски добычи.

В одну из ночей я променяла привычный переход в тени на дерзкое лазанье по стенам. Ещё одно умение хардзи — рискованное, но эффективное использование рискао и омикаро для перемещения по любой поверхности. В лесной глуши я привыкла к магии воздуха, позволявшей мне взмывать на вершины деревьев без малейших усилий. Но кто знает, какие преграды ждут меня впереди? Да и искушение освоить новый вид шпионской акробатики оказалось слишком велико.

Надев рискао — специальные когти, плотно зафиксированные на внешней стороне ладоней, а омикаро идеально облегали мои ступни. Отдав Еве привычный приказ охранять меня, я, словно паук, начала своё восхождение по старой каменной кладке. Когти впивались в малейшие трещины и выступы, позволяя мне цепляться за жизнь и двигаться вверх.

Судьба привела меня прямо к покоям родителей. Демоны — существа горячие, поэтому окна у них почти всегда распахнуты настежь. Исключение составляют лишь буйства стихии: ливни, способные пробить крышу, или яростный ураган.

— Милый, — запела Кальсинея соловьём, — не мог бы ты исполнить мою крохотную просьбу? — Она сложила два пальчика вместе, демонстрируя её пустячность.

— Для тебя всё, что угодно, — с пылом ответил Тисхлан. Затем послышался приглушённый вздох, словно он взял её на абордаж прямо там.

— Видишь ли… — протянула она мечтательно, с трудом переводя дыхание. — Не мог бы ты отправить свою приёмную дочь в наш маленький замок?

Послышалась лёгкая возня, и Кальсинея быстро заговорила:

— Я беременна и хочу видеть вокруг себя прекрасные лица. Её уродство меня угнетает… Умоляю тебя, — завыла она, пустив в ход самое грозное женское оружие.

— Почему ты так ее ненавидишь? — отстраненно спросил Тисхлан. — Шрамы на ее лице — не ее вина. Я отношусь к ней как к родной дочери…

— У нас будет своя дочь! — гневно перебила королева. — А эта пусть ищет нашего сына.

— Она ведь еще ребенок. Как ты представляешь ее путешествие по миру?

— Мне плевать! Отправь с ней горничных, охрану…

Дальнейший их разговор скользнул мимо меня, словно шелест осенних листьев, не оставив и следа. Отцовская любовь правителя, такая непонятная и чужая, порой казалась мне загадкой, которую я не в силах разгадать. Быть может, кровь, что текла в моих жилах от него, пробуждала в нем отцовские чувства, делала меня частицей его самого. В тишине своих покоев, освобождаясь от одежд, я не могла отделаться от эха разговора приемных родителей. Само провидение, казалось, шептало мне о грядущей дороге, о времени перемен и странствий…

* * *

Утро расцвело под стук моих шагов, эхом отдававшимся в лесной тиши. Ева, мой верный страж, неслась рядом, чутко ловя каждый звук, каждый шорох в высокой траве. Порой, молниеносным броском, она исчезала в зарослях, чтобы вернуться с добычей в зубах. Расправа была быстрой и жестокой, и вот, уже через миг, она вновь была рядом, догоняя меня в два прыжка.

Сегодняшняя охота преподнесла зловещий сюрприз. Едва мы ступили под сень деревьев, нас окружила стая волков. Пять матерых хищников, обнажив клыки, прожигали нас злобным взглядом, медленно, но неумолимо сжимая кольцо. Их рост не уступал Еве, и, вероятно, они решили, что удача на их стороне. Одна против пяти. Меня же они словно игнорировали, посчитав добычей недостойной их внимания.

«Ева! Левых беру на себя, остальные — твои!» — мысленно скомандовала я, обрушивая на волков каскад огненных шаров.

Хищники не успели осознать, как вышли навстречу неминуемой гибели. С легкой грустью наблюдала я, как от двух стайных волков остались лишь горстки пепла, а лес наполнился жалобным визгом и предсмертным хрипом троих оставшихся.

— Отлично сработано, — похвалила я подругу, поглаживая ее по лоснящейся холке. — Теперь ты воочию увидела, что собой представляют враги. Славная выдалась охота. Мы одержали победу.

Возбужденная Ева еще долго носилась по лесной чаще, давая волю охотничьему азарту, а я, устроившись на мощной ветви древнего исполина, погрузилась в медитацию.

Вернувшись во дворец и уладив повседневные дела, я направилась в гардеробную, чтобы подобрать наряды для предстоящего путешествия. Мои занятия прервал вошедший в покои отец.

Окинув взглядом гору вещей, живописным хаосом разбросанных вокруг, он удивленно вскинул брови.

— Решила основательно перетряхнуть свой гардероб? — с улыбкой спросил он.

— Нет… Присматриваю наряды для кругосветного круиза, — отозвалась я небрежно, смахнув с вешалки очередное кричащее платье. — Кстати, а чемоданы в вашем дворце найдутся?

Он подошел, обнял меня, прижал к себе так крепко, словно боялся, что я растаю в воздухе.

— Надо говорить «в нашем», — прошептал он с тоской, и я почувствовала, как его слова эхом отзываются в моей груди. — Я тебя не отпущу.

Волна тепла разлилась внутри оттого, что он устоял перед слезами своей супруги.

— Ты же сам всё понимаешь. Я… Мне… — Я судорожно искала нужные слова, словно драгоценные камни на дне реки. — Мне здесь тяжело, в этих стенах. — Наконец выдохнула я. — Я ведь росла среди гор и добродушных селян. Хардзи всё разрушили. Я должна уехать. Боюсь, что это покушение повторится. Боюсь проснуться и увидеть вокруг кровь и разорванные тела невинных людей.

— Не волнуйся, я усилил защиту. Мои артефакторы знают свое дело, — поспешил он заверить меня.

— Артефакторы? — искренне удивилась я.

— А что тут такого? — улыбнулся отец. — На них многое завязано: охрана, освещение, водоснабжение, отопление, даже боевая мощь армии во многом зависит от их работы.

— А армия? — не унималось мое любопытство. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — усмехнулся Тисхлан, подхватывая меня под руку и направляясь из покоев.

Мы спустились по лестнице, покинули прохладу дворца и, миновав залитую солнцем площадь, пошли по тенистой аллее. Вскоре перед нами вытянулось длинное двухэтажное здание.

— Это казармы, здесь живут солдаты, охраняющие покой дворца. Основные же силы разбросаны по всей стране. Но раз тебе так интересно, покажу тебе, что к чему.

Я последовала за Тисхланом к ярко-алому козырьку над входом. В небольшом холле нас встретил дежурный, который, словно по команде, вытянулся в струну. Отец, не удостоив его взглядом, прошел к двери. Спустившись по ступенькам, мы оказались в еще одном светлом помещении, где стоял часовой. Миновав его, мы вошли в комнату, уставленную стеллажами. Навстречу нам вышел мужчина с военной выправкой. Его тяжелый подбородок лоснился свежей бритьем, нос был чуть длинноват, а во взгляде, в глубине черных глаз, читалось легкое замешательство, смешанное с почтением.

— Ваше Величество! — отрапортовал он, вытянувшись в струнку.

— Дерган, яви нам последние дива артефакторской мысли, — повелел отец, и я замерла, предвкушая чудо.

Что и говорить, всё, что мне являли, хотелось немедля присвоить и навеки утаить в своих загребущих лапках. Артефакты, что отводят ливень и пламя, ткут полог невидимости, плетут морок иллюзий, исторгают из ниоткуда перемещение, множат силу во сто крат и многое, многое другое, столь необходимое бравым воинам в походах ратных. Но пуще прочего меня поразили живая броня и бездонный пространственный заплечный мешок. В руках моих кружилась пластинка чуть крупнее ногтя, исчерченная сетью тончайших прожилок, и ум отказывался постичь, как такая малость способна развернуться в броневой доспех.

— Да вы, сударь, шутите, не иначе, — разочарованно протянула я, возвращая диковинку артефактору.

— Как можно, Ваше Высочество! — вспыхнул он, возмущенно вскинув руки. — Этот артефакт имплантируется под кожу на груди, и при активации по телу воина расползается неуязвимая защита, словно выкованная из света, окутывая его от шеи до пят. Все жизненно важные органы надежно укрыты за этим невидимым щитом. И что немаловажно, броня эта дышит, она словно вторая кожа, но сотканная из прочного гибкого материала и магии. В ней можно находиться дни, недели, месяцы не ощущая дискомфорта. Более того, она обладает свойством самоочищения, изгоняя все запахи. Сами понимаете, вдали от дома солдату не всегда доступно омовение, а с этой броней заботы о гигиене отходят на второй план.

— Фантастика! — не сдержала я восхищенного вздоха. — А можно мне такой артефакт… и еще пространственный заплечный мешок? — взмолилась я, поджав губы и умоляюще взглянув на отца. — Я потом все объясню.

— Простите, Ваше Высочество, но броня создана по образу мужского тела… Как бы это лучше выразить… — он заметался, словно загнанный в угол зверек, не зная, как деликатно объяснить. — Проще говоря, вы станете… более… плоской. А-а-а… На этом, пожалуй, и закончим, — облегченно выдохнул он, радуясь, что избежал необходимости вдаваться в анатомические подробности.

От такого ответа душа моя расцвела, словно весенний сад.

— Пап… Мне просто необходим такой артефакт. В лесу на нас напали волки, и Ева едва отбилась. А вдруг в следующий раз удача от нас отвернется? — прошептала я заговорщически, напустив в глаза тени страха.

— Хорошо… Дерган, выдай моей дочери все, что ей нужно, — повелел он.

Осыпав отца поцелуями за щедрые дары, я вихрем помчалась в свои покои, пообещав вечером поведать обо всем. Первым делом решила испытать портальную вещицу. Сложила туда костюм хардзи и все боевое снаряжение. Закинув на плечи рюкзак — так мне было привычнее ощущать эту диковинную вещь, — я не могла не поразиться ее невесомости.

Душа ликовала, словно птица, выпущенная на волю. Чувствовалось, как сама судьба благоволит моему путешествию. Впереди ждала примерка живой брони. Сбросив с себя одежды, я заметила лишь мимолетный взгляд Евы, и она тут же снова погрузилась в сон. Приложив пластину к груди, слегка надавила и ощутила, как по телу разливается прохладная волна, рождая странную смесь восторга и опасения. Это было похоже на то, как тебя окутывают в кокон из чего-то плотного и живого. Когда процесс завершился, меня прорвало на смех. Броня словно не замечала моих женских форм, скромного размера груди и отсутствия мужского достоинства. Скорее, она надела на меня мужскую кожу со всем, что к ней прилагается. Насмеявшись вдоволь, я решила испытать функционал. Посещение уборной принесло неожиданное открытие: жидкие отходы жизнедеятельности беспрепятственно покинули меня сквозь мягкую плоть мужского органа. Необычно, конечно, но какое мне дело, пока я восседаю на фаянсовом троне, мне неважно, каким именно путем покидает меня янтарная влага.

— Это просто невероятно… — прошептала я, зачарованная отражением в зеркале, и решила не снимать броню, ощущая, как она становится моей второй кожей. Нужно привыкнуть к ней, сродниться.

Облачившись в платье, я вызвала служанок, поручив им привести мои покои в порядок, и с тяжелым сердцем направилась к отцу. Разговор был краток, словно прощание перед долгой разлукой.

— Пап… Мой час пробил, — произнесла я с грустью, не в силах отвести взгляд от этого красивого, сильного мужчины, подарившего мне жизнь. Его образ я навсегда сохраню в своем сердце.

Я давно перестала замечать рога на головах этих демонов. Главное, чтобы копыт и хвостов не было. В остальном они такие же люди, как и все.

— Ты еще так юна, дитя мое. Путь будет тернист и полон опасностей. Встретятся тебе и грабители, и грубые мужланы, жаждущие показать свою силу, — с тревогой произнес отец.

— Ты ведь понимаешь, что меня этим не запугать. Грабителей я не боюсь, а мужчины будут шарахаться от меня, как от проказы. Меня сильно беспокоят хардзи. Я боюсь за вас и не хочу больше говорить на эту тему. А теперь послушай, что я придумала. Для всех придворных я вместе с горничными и отрядом охранников отправляюсь в путешествие в поисках Нардинга. А теперь запомни. Вся эта свита в дороге будет мне только обузой. Не хватало еще, чтобы их убили донсумийские монахи. В первом же городе я остановлюсь на постоялом дворе, а ночью, устроив в комнате разгром, переоденусь в парня и исчезну. Никто об этом, кроме нас с тобой, не будет знать. И прошу, не надо беспокоиться обо мне. Я буду не одна. Ева отличная подруга и всегда на страже меня.

Я обняла отца, прижавшись к нему, и замерла, внимая глухим ударам его сердца. Он обнял меня в ответ, крепко, будто прощаясь. И я поняла — он отпустил меня.