Веймин не представлял, как обучать такую малютку боевому искусству, но её упорство и настойчивость возымели действие, и он принялся учить. Первое задание, которое он дал внучке — ходьба и растяжка. И если с первым у Хагар было совсем плохо, то на шпагат она садилась с большой легкостью. Да и что говорить, гибкость — природный дар юных созданий.

Старик переодел внучку в одежду, принесенную деревенскими жителя и взявшись за крохотную ладошку, повел ее по извилистой тропке, змеей спускающейся с гор к затерянному в долине поселению.

* * *

Я понятия не имела, куда меня тащит Гурон. Сандалии на ногах, словно кандалы, сковывали каждый шаг. Усталость обрушилась лавиной уже через несколько минут. Я пыхтела, как старый паровоз, падала, поднималась то и дело, бросая умоляющие взгляды на деда. Лишь когда я совсем обессилела и начала оседать на землю, в его сердце дрогнула жалость.

Тяжело вздохнув, он подхватил меня на руки, пробурчав: — И откуда ты только взялась на мою голову? Одна морока с тобой. Смотри и запоминай дорогу, соколица. Сама будешь каждый день спускаться к селению и обратно подниматься в горы.

Взгляд скользнул по десятку домов, приютившихся в долине, и слова застряли в горле. Будь я взрослой — другое дело, но мои едва окрепшие ножки осилят этот путь в лучшем случае за целый день. Это я и попыталась донести до старика: — Тё? — пролепетала я, с немым укором глядя на него, давая понять, что он, должно быть, спятил.

— Вот тебе и «тё», — ответил он, и смешинки заплясали в уголках его глаз. — Когда научишься преодолевать этот маршрут за два часа, перейдем к другим упражнениям.

Дорога в небольшое поселение отняла у Гурона не более получаса. Я с любопытством вглядывалась в лица, выходящие из покосившихся лачуг, и, помня об их недавней доброте, приветливо махала рукой. Они казались мне отражением людей восходящего солнца из моего собственного мира.

Опустив меня на землю, старик, заметив Рудаг, одну из жительниц, объяснил ей причину нашего визита.

— Моя внучка будет приходить к вам каждый день. Не пугайтесь, если увидите ее одну, и не помогайте, когда она отправится в горы.

— Такую кроху гонишь в такую даль! Да у тебя сердце из камня, — с горечью воскликнула Рудаг.

— Это наше общее решение, — отрезал Гурон. — И горе тому, кто ослушается. Лечить не стану. С этими словами он хмуро развернулся и неспешно зашагал обратно.

От волнения я не заметила, как отправила палец в рот. Вот уж эта детская привычка! Убрав руку, я окинула заинтересованным взглядом людей и широко улыбнулась им.

— Ох, дитятко… Сколько же тебе пришлось пережить, — прозвучал надтреснутый голос. Сердобольная женщина, лет сорока, подхватила уголок фартука и промокнула влажные щеки. — Гурон-то хоть накормил тебя?

— Неть! — вырвалось у меня, и я машинально прижала руку к животу, ощущая, как утренняя прогулка разбудила зверя аппетита.

— Тогда пойдём, покормлю тебя.

С превеликим удовольствием, хотелось мне сказать, но я только радостно кивнула. Понимала, что от моего хриплого мужского голоса у людей просто происходит шок.

Меня накормили нежной молочной кашей из проса. Едва успевая открывать рот, я жадно поглощала это солнечное, лучистое великолепие, дрыгая ногами от удовольствия. Парное молоко, словно ласковое облако, завершило утреннюю трапезу. Насытившись до блаженной истомы, я довольно выдохнула, сладко зевнув, сказала: — Спа…

— Тебе бы еще в постели нежиться, сны цветные смотреть, а тебя вон как мучают, — прошептала сердобольная селянка, ласково пройдясь рукой по моей голове.

Очередной вздох, вырвался из моей груди. Я поерзала на коленках женщины, намекая, что бы она меня отпустила. Она с неохотой поставила меня на дощатый пол и я зашагала к выходу.

Ступая по избитой дороге, я с любопытством разглядывала покосившиеся домики и добродушные взгляды селян. Каждый шаг давался с трудом. Ноги предательски дрожали, когда последний дом остался позади. О многострадальной пятой точке и вспоминать не хотелось — я давно сбилась со счета падений.

Пройдя немного, я остановилась на узкой тропинке, затерянной в высокой траве, словно в изумрудном море. Закинув голову, обвела взглядом горы, окружавшие долину, и устремила взор вдаль, выискивая свой новый дом. Его крыша едва проглядывала сквозь густую зелень кустов и деревьев. Отогнав назойливую муху, я упрямо, хоть и неумело, двинулась к горе.

Приблизившись к ее основанию, я опустилась на изумрудный ковер земли и, устремив взор в бездонную лазурь небес, дала измученному телу долгожданный отдых.

В поднебесной выси трепетали жаворонки, рассыпая хрустальные трели, а над головой, словно живые цветы, надо мной порхали пестрые бабочки. В зеленом, цветущем полотне земли бурлила жизнь. Шмели и пчелы, словно золотые кораблики, садились на желтые тычинки, жадно собирая сладкий нектар. В густой зелени травы слышалось умиротворяющее жужжание и стрекот кузнечиков, наполняя сердце тихой радостью.

Мне нравилось это место своей дикой природной красотой и сердобольными людьми. Мечтая, как буду жить в этом уголке рая, не заметила, как уснула. Когда проснулась, поняла, что пора начинать путь.

Встав на ноги и ощутив их легкую дрожь, приказав себе: «Надо Хагар. Ты должна быть сильной». Ступая на извилистую тропку ведущую вверх, решила придать себе силы напевом песни «Высота 776» моей любимой группы Радио тапок.

«Мгла иллюзий пала, Грозный взят в кольцо

Войны Аллаха тысячи бойцов

Спешно отступая с битвы за Шатой

Прорывались с боем горною грядой…

Едва прозвучал первый куплет, я почувствовала, как задыхаюсь. Восхождение в гору и пение — удовольствие сомнительное, поэтому я решила продолжить песню мысленно. Немного передохнув, я сначала встала на четвереньки. Мой взгляд упал на обломок ветки, валявшийся на земле, и я подумала, что он может стать отличным помощником в подъеме.

С радостью подползла к нему, ухватилась, уперлась и встала. Удивительно, но палка идеально подходила мне по росту. В такую удачу почему-то трудно было поверить. В памяти всплыл Гурон. Он только казался хмурым и нелюдимым, но я видела, как в его глазах порой проскальзывали лучики доброты.

Дальнейший путь давался чуть легче, хотя любое продвижение вперед для такого хрупкого создания, как я, казалось почти космическим путешествием. И вот, напевая под нос, я прокладывала свой собственный путь сквозь вселенную препятствий.

…Мрак окутал горы, ждет во тьме чечен

Где шестая рота не сдается в плен

Долг исполнив с честью, свой оставив след

Только 6 гвардейцев встретили рассвет!..

Как бы это не звучало странно, но песня отвлекала меня от раздумий, придавала силы, и воодушевляла на ходьбу вперед. К тому же я поняла, что из моей памяти выветриваются некоторые строчки текста. Я дала себе слово, что буду каждый день повторять песни. Это связующее звено между тем и этим миром и оно поможет мне жить. Нет, я не хотела думать о брате, отце о любимом, это было слишком горько. Но отказаться от этой мощной мелодии, от песен, хранящих историю моей Родины и дарящей силы, — значило предать саму себя.

До дома не доползла. Проводив взглядом, ускользающее золото последних солнечных лучей, свернулась усталым зверьком под сенью кустов, что прятались у тропинки, и забылась сном. Я не услышала легких шагов, и не почувствовала заботливых рук поднявших меня.

Лишь сквозь дрему ощутила, как тело мое погружается в теплую, настоянную на травах воду. Приоткрыла отяжелевшие веки и вновь провалилась в бездну. Разбудил Гурон, настойчиво предлагая дымящийся, наваристый бульон. Едва осушив последнюю ложку, я мгновенно уснула, словно меня накрыло заботливой волной забвения…

* * *

Две недели промелькнули, словно сон. Гурон каждый день, втирал в мое измученное тело душистый бальзам, исцеляющий боль и уносящий напряжение из натруженных мышц. Однажды, на рассвете, мы сидели с ним на уступе, погруженные в тишину позы лотоса. Внезапно утро разорвал грозный рык, заставивший нас резко обернуться.

Старик, словно молния, вскочил, подхватил меня на руки и, попятился.

— Гая! Гая! — радостно завизжала я, узнав свою любимую гончую. Но, увидев ее оскаленную пасть, сверкающую рядом белоснежных клыков, и глаза, полыхающие диким огнем, замотала головой, шепча в ужасе: — Нет… Гая. Нет… Деда.

Вспомнив о возможности мысленного диалога, я перешла к безмолвной беседе: «Гара! Убери клыки! Этот человек дал мне приют, согрел и накормил».

«Повелитель в смятение. Он ищет тебя повсюду» — ответила гончая, успокоившись и грациозно опустившись на задние лапы.

— Я не вернусь. Они едва не убили меня.

«Я не могу ослушаться приказа. Я должна вернуть тебя во дворец», — настаивала Гара.

Я задумалась. Рон Тисхлан Диарнах окружил меня заботой, назвал приемной дочерью. Было бы неблагодарно ответить на его доброту пренебрежением. Ужас вселял неизвестный убийца. Но если его рука поднялась на такую кроху, как я, не причинит ли он боль и другой семье? Лицо душегуба врезалось в память. Его нужно найти.

— Деда… пу-ти, — попросила я, дергая ножками. Не получив ответа, я начала бить ладошкой по его старческой руке, недовольно ворча: — Гая моя… Пути. Хотю Гае. Оказавшись на земле, я побежала к гончей и, обхватив руками ее мощную лапу, зашептала: Гая… Гая… Моя…

* * *

Веймин поддался мольбам внучки, и теперь, с замирающим сердцем, наблюдал, как она бежит навстречу самому грозному созданию Карварса — гончей. Хагар едва доставала до середины её лапы, но чудовище, вместо рыка, одарило девочку ласковым прикосновением своего длинного, алого языка, скользнувшего по черному пушку волос. Затем, бережно перехватив её зубами, гончая растворилась в темной, клубящейся дымке — той самой, что когда-то принесла малышку в его жизнь.

Это говорило лишь об одном: связь между девочкой и демоническим псом была крепка и нерушима. Гончая никогда бы не причинила ей вреда. Но в груди Веймина всё равно болезненно сжалось, словно льдинка коснулась сердца. Как же он привык к этому неугомонному дитя…

* * *

Меня окутала тьма, и я ощутила головокружительное перемещение в пространстве. Вскоре взгляд пронзила ослепительная вспышка, заставив инстинктивно зажмуриться. Когда же веки разомкнулись, я огляделась, пытаясь понять, где нахожусь. Знакомая обстановка тронного зала давила своим присутствием.

— Гая! — воскликнула я. — Неть! К деде хо, — возмущение бурлило во мне. Меньше всего на свете я желала снова оказаться в этом змеином гнезде.

— Хагар! — услышала я радостный, глубокий бас и тут же повернулась на звук.

К нам широкими шагами приближался король. Едва дойдя, он подхватил меня на руки и крепко прижал к своей горячей груди, шепча: — Доченька моя. Как же ты меня напугала.

Мне было удивительно, что этот мужчина так глубоко привязался ко мне за столь короткое время. Что им движет? Действительно ли это искренняя привязанность или же страх, что я для него была единственная ниточка, ведущая к его пропавшему сыну? Да и так ли верны предсказания? И если да, то пройдет немало лет, прежде чем я смогу отправиться на поиск Нардинга. Если, конечно, меня раньше не убьют.

Воспоминания об убийце ледяной волной прокатились по телу, заставляя кожу покрыться мурашками. Я будто снова ощутила дыхание смерти, зависшее надо мной. Единственное спасение видела лишь в укромном тихом месте у Гурона. И нужно было как-то донести эту мысль до названного отца.

— Неть! К де-ду хо… Пу-ти.

Я нещадно колотила ладошками по его широким, словно каменным, плечам отца. Кричала, вновь и вновь повторяя свое желание, пока, не встретив понимания, с отчаянием не отпрянула назад, утонув во мраке его глаз, и, обессилив, надрывно разревелась.

Услышав недовольное рычание, я всхлипнула и обернулась к гончей, а в голове уже звучали её слова: «Почему ты плачешь? Я вернула тебя к повелителю. Здесь ты будешь в безопасности».

«Сначала стоило спросить, хочу ли я возвращаться во дворец, — гневно парировала я. — Для меня это самое опасное место. Меня хотели убить… И если бы не твоя портальная магия, я бы уже снова была мертва».

«Не понимаю. Кто хотел тебя убить?» — прозвучал в голове её недоуменный вопрос.

«Да как же мне тебе всё объяснить?» — завыла я в отчаянии, словно раненый щенок.

Заметив, как Гара перевела взгляд на Тисхлана, я замерла, невольно приоткрыв рот. Внимательно наблюдая за ними, вертела головой, пытаясь понять, что происходит.

«Гара! — выкрикнула я, привлекая внимание гончей. — Ты и с правителем мысленно общаешься?»

«Да», — ответила она с удивлением, словно это было нечто само собой разумеющееся.

Я задумалась. Своим детским лепетом я не смогу донести до отца все свои страхи, переживания и желания. Он воспринимает меня как неразумного ребенка. Да и по-другому быть не может. Для него я девятимесячная несмышленая малышка. Но что, если разрушить этот хрупкий образ, сорвать покров неведения и открыть ему правду о том, кто я есть на самом деле?

«Гара, — обратилась вновь к гончей. — Я сейчас начну рассказывать о себе, а ты пересказывай своему хозяину каждое мое слово».

Демоническая гончая вскинула морду, с удивлением смотрела то на меня, то на короля. Когда же он, потрясенный, обратил свой взор ко мне, я начала исповедь своей жизни. И чем дольше я говорила, чем больше изливала душу, тем мрачнее становилось лицо короля. В какой-то момент Тисхлан, не выдержав бремени услышанного, направился к трону, тяжело опустился на него и продолжил внимать моим словам.

Я вкратце поведала о своей жизни на Земле, о том, как моя душа обрела пристанище в теле восьмимесячной принцессы Ралины. О королевстве, где она жила, я не знала, и потому не могла рассказать о войне, что терзала те земли. И если бы не Гара, меня поглотило бы пламя. Я от всего сердца благодарила короля за мое спасение, поклялась сделать всё возможное для розыска его сына. Но жить во дворце у меня нет никакого желания. И не только из-за ядовитых уколов демонов о моем уродстве, но и потому, что убийца может завершить начатое. Я рассказала о том, как отдыхаю душой в глухом горном поселении, где незнакомый дед за эти несколько дней стал мне родным. К тому же он обучает меня боевому искусству, а эти навыки мне непременно пригодятся в дальнейшей жизни.

* * *

Рон Тисхлан Диарнах, после признания приемной дочери, надолго погрузился в омут раздумий. Слова девочки о далеких планетах, о жизни, бьющей ключом на одной из них, поразили его воображение. Он лишь смутно представлял себе мир, откуда прибыла душа девушки, вселившийся в тело малышки, которую он сейчас держал на руках.

Тем временем до Тисхлана дошли зловещие вести: король Турман Сах Изоргашир, словно ненасытный зверь, подчинил себе многие ханства на материке Ор Аридан, провозгласив себя единоличным владыкой захваченных земель. С королевскими семьями он расправился с небывалой жестокостью, истребляя их поголовно, словно боялся, что из пепла их династий вновь возродится пламя мести. Что толкнуло Сах Изоргашира на путь войны? Неутолимая жажда власти или безумный страх? И главный вопрос, терзающий душу короля: утолит ли Турман свою кровожадную жажду завоевания, или же пламя войны перекинется на другие острова, пожирая все на своем пути? В том, что Турман не развяжет войну против его ханства, Тисхлан не сомневался. Демоны людям не по зубам.

Вырвавшись из плена тяжких дум, правитель Адиского ханства обратил взор к Хагар: — Запечатлела ли ты лик убийцы в своей памяти?

Король увидел, как дочь устало качнула головой, измотанная долгим мысленным диалогом.

— В честь твоего чудесного возвращения я провозглашу бал, дабы ты могла указать мне на злодея, — с задумчивостью изрек он.

* * *

Перспектива вновь лицезреть льстивые гримасы лиц демонов не прельщала, однако осознание необходимости покарать убийцу заставило поколебаться. Нужно было лишь заключить сделку. «Дайте слово, что отпустите меня к деду. А я, когда подрасту, буду наведываться к вам в гости», — мысленно обратилась к королю и тут же в смятении потерла виски, осознав, что до этого послание транслировалось через Гару. Но та без единой запинки передала мои слова своему повелителю.

«Умничка», — промурлыкала я в ответ, краем глаза заметив, как названный отец поднялся и, чеканя шаг, покинул тронный зал.

Дальше я была передана на попечение нянек, которые с рвением принялись исполнять свой долг. Отмывали до скрипа, словно я три года не знала воды, затем накормили до отвала и уложили спать. Рот уже было открылся для возражений, но внезапная слабость сковала меня, и я безропотно отдалась во власть сладостных грез.

На следующий день дворец гудел растревоженным ульем, полным хлопот и суеты. Слуги, словно трудолюбивые муравьи, сновали по коридорам и залам, готовясь к предстоящему балу. Я, сбежав от бдительного ока воспитательницы, путалась у них под ногами, а утомившись от беготни, забралась на широкий подоконник одной из комнат и, пригревшись в лучах ласкового солнца, уснула, словно котенок.

Вскоре меня разыскала Гара. Недовольно рыкнув, намекнув на непоседливого ребенка, перенесла порталом обратно в мои покои, где меня уже ждали все тяготы и волнения, связанные с облачением к предстоящему торжеству.

Подошло время бала. Я вновь утонула в облаках кружев нежнейшего белого платья. Тонкая диадема, символ статуса принцессы, покоилась на моей голове с тремя волосинками.

Тисхлан, поддерживая меня, одаривал собравшихся неестественной улыбкой, более похожей на звериный оскал. Его взгляд скользил по лицам гостей, выискивая тень предательства, призрак несостоявшегося убийцы. Он вздыхал, обращался ко мне, и я лишь безмолвно качала головой в ответ.

И тогда отец, движимый желанием как можно скорее изловить злодея, объявил: «В честь чудесного возвращения моей дочери, прошу вас, гости дорогие, приблизиться к трону и разделить с нами эту радость».

Представление началось. Льстивые демоны, источая приторную фальшь, вереницей тянулись к трону, изгибаясь в неестественных поклонах, захлёбываясь в льстивых дифирамбах по случаю моего возвращения. Эта тягомотина длилась, казалось, целую вечность, пока, наконец, не появился он — тот самый несостоявшийся убийца.

Невольная дрожь пронзила меня, и я инстинктивно прильнула к отцу, ища защиты у его груди. Он понял меня мгновенно.

— Граф Гроверс Ведирских, осмелитесь ли вы объяснить мне, зачем чуть не обагрили свои руки кровью моей дочери?

Гроверс, словно загнанный зверь, застыл на месте. Его взгляд заметался в панике, скользнул по лицам стражников, чьи фигуры, словно тени, сомкнулись вокруг него. Увидев в их глазах лишь безжалостную решимость, он с ненавистью обернулся к Тисхлану.

— Это ты во всем виноват! — сорвался его голос в визгливый крик. — Моя Динстрия… Моя единственная Динстрия отравилась с горя! Она так любила тебя и не смогла пережить, что ты, как бездушный истукан, променял ее на эту ведьму, Кальсинею!

— Ты забыва-ешь-ся, — прошипел король, словно змея, и гнев, словно пламя, опалил его лицо. Он едва заметно приподнялся, не выпуская меня из объятий.

— Ты вырвал из моего сердца дочь, а я… Я лишил тебя сына, чтобы ты прочувствовал на своей шкуре, что значит потерять самое дорогое. Ты никогда не найдешь своего сына. Никогда. Я передал его в надежные руки и даже сам не знаю, куда его увезли и где спрятали. Это моя месть… за все…

Граф не успел договорить. В тишине зловеще блеснул стальной наконечник, и длинный, словно плеть, хвост пронзил его сердце.

Тронный зал вздрогнул от изумленного возгласа, в котором отчетливо звенел леденящий страх.

Я замерла, пытаясь понять, откуда возникло это чудовищное орудие смерти, кому принадлежит тело, имеющее столь отличительную черту? Гончая, верно служившая королю, стояла по левую сторону от трона, но ее хвост замер, передавая настрой хозяйки.

Воспоминания о демонах, описанных в книгах, вспыхнули в памяти, и я невольно открыла рот в изумлении, уже понимая, кому принадлежит хвост, попыталась посмотреть за спину отца.

Тисхлан, неверно истолковав мой порыв, нежно обхватил мою голову, прижав к своей груди, словно пытаясь укрыть мой детский разум от жестокой сцены убийства. Замычав, я оттолкнулась и, глядя на него непонимающим взглядом, пролепетала:

— А кы ес? — осознав, что говорю бессвязную чушь, обратилась к Гаре мысленно: «А у демонов крылья есть?»

«Никогда не видела», — ответила она, и в ее голосе прозвучала легкая растерянность. Она бросила быстрый взгляд на короля, и я поняла, что они переговариваются.

— Странный вопрос… У моей расы нет крыльев, — прозвучал его ответ, в котором сквозила усталость. — Прости, что тебе пришлось стать свидетельницей убийства… Я не сдержался. Не думал, что месть может быть такой… изощренной. А теперь пора прекращать это «веселье». Бал окончен, — прогремел его голос, словно раскат грома, и по тронному залу пронеслась волна паники.

Гости, словно перепуганные птицы, спешно покидали место, где еще недавно царило веселье, а теперь осталась лишь тень страшной расправы.

* * *

Прошло пять лет с того памятного дня казни похитителя сына Тисхлана. Он исполнил мое желание, пусть и с неохотой, сквозившей в каждом его движении. Я чувствовала, что мое присутствие, словно маленький солнечный зайчик, не только радовало его взгляд, но и согревало душу, отвлекая от тяжких дум, что подобно воронам кружили над его сердцем.

Мы договорились, что буду посещать дворец один раз в неделю на два часа. Вся моя жизнь теперь была расписана по минутам: ранний подъем, медитация, скромный завтрак, а затем — упражнения, укрепляющие кости и мышцы.

Спуск с горы в деревню и подъем обратно давно не составляли труда, и Гурон переключился на тренировки выносливости и закалки.

В полтора года я говорила чисто и складно, удивляя и деда, и отца. Сельчане же давно привыкли к моим умениям, хотя однажды у меня с ними приключился небольшой инцидент…

Освоив портал, я, движимая наивной добротой, принялась выносить из дворца детские игрушки и одаривать ими окрестных ребятишек. Их счастливые лица были мне наградой. Но примерно через месяц я заметила, что их взгляды полны ожидания, а подаренных прежде игрушек нигде не видно. Тогда Гурон и открыл мне глаза:

— Зря ты одариваешь этих сельчан. Бедняки — что с них взять? Всё снесли на базар в ближайший город и купили себе необходимое. — Увидев изумление и обиду в моих глазах, он продолжил спокойно: — Ты должна понять, что не в силах изменить их жизнь. Даже если ты перенесешь их к своему отцу во дворец, они все равно останутся самими собой. Будут так же работать не покладая рук, только на другого хозяина. У каждого в этом мире своя стезя. Не пытайся усладить их бытие, иначе они привыкнут, перестанут трудиться и будут лишь сидеть, ожидая очередных даров.

Дед оказался прав. Я осознала: не изменить мне судьбы этих людей, даже если вынести из дворца все сокровища. Задумавшись всерьез, я с удвоенным рвением принялась за тренировки. Интуиция подсказывала, что не суждено мне вечно оставаться в этой тихой обители. Когда придет время покинуть ее, я должна быть сильной, гибкой и мудрой.

Отец сообщил, что в этом году ко мне приставят репетиторов. Возвращаться к учебе особого желания не было. Знания, полученные на Земле, остались со мной, но здесь, в новом мире, мне предстояло овладеть чтением и письмом на местном языке.

Размышляя о грядущей учебе, я кряхтела, цеплялась пальчиками за шершавые камни скалы, упорно карабкалась к вершине. Дед пообещал: если покорю ее, вечером смогу погулять с Нардиной. Моя верная подруга. Наши встречи редки, но всегда полны дела. Обычно я помогаю ей полоть грядки или доить козу, которая вредничает и боится только моего хриплого голоса.

Погрузившись в свои мысли, я ухватилась за острый, выступающий камень, подтянулась и с ужасом почувствовала, как он отломился, оставшись в моих пальцах. Мгновенное чувство полета охватило меня. Я заголосила, отчаянно замахала руками, ожидая неминуемого удара о камни. Но время шло, а я все еще продолжала висеть в плотном, невидимом коконе воздуха.

* * *

Я кралась сквозь густую лесную чащу, настороженно прислушиваясь к тревожному шелесту листвы и трелям птиц, возвещавшим миру о рождении нового дня.

Вчера в поселении случилась беда — пропал Минсань, муж и отец четверых детей. Отправился в город со шкурами зверья, добытыми мною в поте лица, да и канул в неизвестность. К закату в поселок ворвалась взмыленная кобыла, запряженная в пустую телегу. Ни седока, ни вестей. Лишь испуг застыл в ее расширенных черных глазах, и тяжелое дыхание выдавало безумный бег. Мужики бросились на поиски селянина, но вернулись ни с чем, у всех на лицах читалось тягостное предчувствие. До самой ночи Анаики вглядывалась в темноту, молясь о возвращении мужа, но он так и не вернулся.

Еще до первых проблесков зари Гурон вырвал меня из объятий сна. Наскоро напоив горячим чаем с сухим ломтем хлеба, он тяжело вздохнул:

— Хагар… Беда пришла. Сперва мелкая живность исчезать начала, а теперь и человеческой смерти дождались. Если зверь отведал людской плоти, то жди лиха. Людоед будет теперь охотиться на нас, на сельчан. Узнать бы еще, что за тварь такая объявилась? В лесах наших волки да росомахи, медведи да тигры рыщут. Боюсь я, что последний из них учуял легкую и лакомую добычу. Я стар уже, не уверен, что совладаю с таким хищником. Тебе лучше во дворце укрыться. У сельчан избы худые, спрятаться негде, мужиков сильных по пальцам пересчитать, защитники из них никакие. Думаю, уходить нам отсюда придется. Пойдем к наместнику, пусть его дружина лес прочешет, с людоедом сражается.

Дедово предложение не вызвало во мне ни капли энтузиазма. Здешние горы были исхожены мною вдоль и поперёк, чуть ли не каждый камень знаком. За два десятка лет я стала лучницей, позавидовать которой мог бы сам Робин Гуд. Белке в глаз попадаю с первого выстрела. Силки на зайцев и лис ставлю так искусно, что те и пикнуть не успевают.

Вся живность Карварса была крупнее земной, и первое время размеры убитых мною зверей повергали меня в изумление. Не стану рассказывать, как первое время рыдала над их бездыханными телами… Жалко было неимоверно. Но время лечит. Сердце постепенно очерствело, покрылось панцирем равнодушия. Я сама выбрала этот путь. Хочешь есть и одеваться — будь добра добыть то, что можно продать или обменять. Таковы суровые жизненные законы.

Предложение Хагара отозвалось в душе неприятным холодком, но я не позволила этому отразиться на лице. На прощание одарила его ничего не значащим поцелуем, ловко разыграла уход через портал и, убедившись, что он ушел, крадучись вернулась в свою каморку.

Это жилище язык не поворачивался назвать домом — сколоченные наспех доски, да и только. Благо климат здесь мягок, даже зимой температура редко опускается ниже пятнадцати градусов. Но ночи всё равно прохладные, потому и спасают угловатые железные печи с тлеющими углями, щедро отдавая тепло до самого рассвета.

Я присела на корточки, почти касаясь пола коленями, и, ныряя в полумрак под лежанкой, извлекла небольшой, обитый кожей ящик. Дед давно уже доверил мне свою тайну, вложил ее в мои ладони, как хрупкую драгоценность. Помню, как он тогда смотрел — взгляд ищущий, молящий о понимании, боящийся обнаружить в моих глазах тень отчуждения или презрения. Но я лишь обняла его крепко, прижалась щекой к его морщинистой щеке.

Кто я такая, чтобы судить? Он искупил свой грех сполна, подарив ребенку жизнь. Да и со мной возился столько лет, вложил душу и сердце. Обучил меня боевому искусству донсумийских монахов. И пусть мне не суждено стать харзди, но порой, в тишине медитаций, я чувствую себя их верным последователем, хранителем древних знаний.

Нет… Убийцей мне быть не хотелось, но я впитала в себя их ловкость, бесстрашие. В моих руках любой предмет превращался в грозное оружие. Я превосходно владела мастерством рукопашной атаки и защиты. Лазанье по горам доставляло мне удовольствие. Чувствовала себя в эти мгновения дикой пантерой, грациозно взбирающейся по отвесным скалам.

Лишь одно омрачало мою радость — траволечение и иглоукалывание мне не дались. В травах я не разбиралась, никак не могла запомнить их лечебные и ядовитые свойства. А иглоукалывание… Тут я потерпела фиаско. Не чувствовала я болезненных точек на теле человека. Даже дедушке не смогла облегчить боль в пояснице.

Во мне проснулись три стихии — земля, воздух и вода. Мне порой казалось, что во мне находятся и я слышу тихие голоса древних духов. Как жаль, что огонь остался дремлющим углем, ведь тогда я стала бы истинным стихийником, воплощением силы. И тогда… Что было бы тогда, я не знала, но часто грезила о безграничном могуществе. Иногда мне казалось, что в районе груди рождается искра, готовая вспыхнуть пламенем, но она тут же гасла, оставляя во мне лишь тень надежды.

Сбросив с себя легкие штаны и рубашку, я облачилась в черную броню наемного убийцы. Голову обвил темный саван ткани, оставив лишь пронзительный взгляд открытым миру. За спиной приютились ножны, а карманы куртки и брюк наполнились смертоносным шелестом острых звездочек и кинжалов. Костюм был немного великоват, но это лишь добавляло образу мрачной грации. Сейчас я — тень, ниндзя, призрак ночи. Да, миры различны, но удивительно схожи в своей сути и живущих в них созданиях.

Вот только ниндзя и хардзи никогда не умели так растворяться во тьме, как это получалось у меня. Всего два года назад я и представить себе не могла о такой моей способности. Открылась она случайно, словно по волшебству. На совершеннолетие я устроила для сельчан настоящий праздник на опушке леса, рядом с их поселением.

Завалила огромного кабана в лесу и зажарила его на вертеле до хрустящей корочки. Накупила горы сладостей и сочных фруктов для детворы. Для взрослых — хмельные напитки, ароматные колбасы, нежную вырезку и свежие овощи. Всё это великолепие принесла прямиком из дворца. Каждая семья притащила свои столы и лавки, и мы расселись за ними, словно одна большая, дружная семья.

Праздник удался на славу. Лица сияли радостью и счастьем. Столько теплых слов в свой адрес я не слышала уже целую вечность. А вишенкой на этом восхитительном торте стало приглашение на свидание от Лианго. Самый красивый парень во всем поселении. Вздыхали по нему все девчонки без исключения.

Я была изрядно удивлена и, что сказать, счастлива. Расхаживаясь по селению, я не прикрывала свое лицо, все уже давно привыкли к моим шрамам.

Мы договорились с ним встретиться завтра. Целый день я была не своя. Сходила порталом во дворец, перемерила в гардеробе все платья и вскоре поняла, что они совсем не подходят для той местности, в которой живу.

Вернувшись в хижину, я достала лучшее из имеющихся платьев. Предаваясь мечтам о грядущем свидании, я не заметила, как оказалась в избе семейства Фаньонь. Мать и сын сидели за столом и, похлебывая жиденькую похлебку, вели разговор.

— Ты на первом свидании руки не распускай, веди себя прилежно. Надо, чтобы Хагар в тебя влюбилась. А если это произойдет, то будешь жить во дворце, на мягких перинах спать да разные вкусности есть, — науськивала Джия сына.

— Да знаю я, чего ты меня учишь, — возмутился тот. — Только не представляю, как ее целовать. Как вспомню, как у нее одна губа в усмешке приподнята, так и передергивает от омерзения.

— Потерпишь ради такого дела, — проворчала женщина, и её узкие глаза стали, словно две щелочки. — Про мать не забудь, когда во дворец попадешь. А уродство ночью не видно. Дитя ей сделаешь, а потом можешь себе и любовницу завести. Богатые все так делают.

Меня словно ледяной водой окатили. Застыла, обратившись в безмолвную статую, и, не отрываясь, смотрела, как двое, покончив со скудным ужином, убрали миски и направились к выходу. Глядя на широкую спину Лианго, я с горькой усмешкой похоронила свои девичьи грёзы, осознавая, что в этом суровом мире мне уготовано вечное одиночество. Даже ребёнка не смогу себе позволить. Здесь, в этом мире, безотцовщина — клеймо позора, унижение и боль. Не хочу такой судьбы своему ребенку. И в тот день я дала себе клятву — больше никогда не верить мужчинам.

Пробираясь сквозь изумрудную завесу леса, я ловила ускользающие обрывки прожитой жизни и терзалась вопросом: «Почему Веймин не отправил меня сразиться со зверем-людоедом? Кого он так устрашился? Посоветовал сельчанам покинуть родные места, а мне — укрыться во дворце…» И тут же получила ответ, словно удар грома: он видел эту тварь. Посчитал, что её не одолеть. Поэтому сказал, что дружинники наместника пусть выискивают в лесу смертельного хищника. Но неужели он не понимает? Ни один воин, даже самый отважный, не сравниться со мной в ярости и мастерстве в бою.

Испуганный плач котенка пронзил тишину, словно осколок стекла резанул по моему сердцу. Это был отчаянный призыв о помощи, зов, на который ответил древний материнский инстинкт, заглушив осторожность и здравый смысл. «Спасти! Защитить любой ценой!» — билось в моей голове.

Вылетев из лесной чащи, я замерла в ужасе. Толстое змеиное тело, словно удав, сжимало в смертельных объятиях тигренка. Малыш уже не пищал, лишь слабо дергался в тисках смерти. Кровь ударила в голову, затмевая разум. Сорвавшись с места, я выхватила из-за спины хайтаны, призвала магию ветра и с диким криком обрушила два клинка на серую с черным рисунком чешую.

Но, к моему ужасу и изумлению, острые лезвия не оставили на аспиде ни царапины. Они отскочили, словно ударились о пружинистую поверхность. В тот же миг меня окатила волна осознания собственной девичьей глупости и непослушания. Передо мной была магическая тварь, настолько древняя, ее шкура давно стала непробиваемой броней. Изучала историю и биологию этого мира прилежно, пришла к неизбежному выводу. Память, словно фокусник, вытащила из шляпы воображения жуткий образ: змея, колоссальная, двадцатипятиметровая тварь, толщиной с колонну, застыла в извивающемся танце кошмара.

Отступать было поздно. Да и не смогла бы я спать спокойно не сделав попытки освободить полосатого пленника? Хайтаны скользнули за спину, донсумы легли в ладонь, а слух натянулся, как струна, впиваясь в каждый шорох.

Лес тоже замер в предчувствии. Звери и птицы притихли, словно затаили дыхание, ожидая исхода неминуемой схватки человека и чудовищной твари, невесть откуда явившейся в их тихий край. Одно дело — естественный отбор, где сильный одолевает слабого, даруя жизни новый виток. И совсем другое — когда смерть приходит извне, когда ты сам становишься добычей, лакомым куском в чьей-то чудовищной утробе. Откуда в наших краях взялась эта гигантская змея? Некогда гадать. Быть может, она опустошила родные земли, сожрав всё живое, и, ведомая голодом, переползла в наши леса в поисках новой обильной поживы.

Краем глаза заметила: тигрица, стремительной тенью метнувшись к котенку, властно схватила его за загривок и скрылась в зарослях. Где-то совсем рядом, вероятно, их логово. Эта мысль, едва коснувшись сознания, тут же отошла на второй план, погребенная осознанием нависшей угрозы. Теперь я — добыча. И мне предстоит отчаянная схватка за жизнь.

Легкий шелест листвы, словно дыхание леса, достиг моего слуха, и в тот же миг я уловила стремительное движение змеиного хвоста. Едва успев откатиться в сторону, обрушила на тварь всю свою ледяную ярость. Хвост дернулся, отбросив меня в сторону, как пушинку. Удар о ствол дерева отозвался такой чудовищной болью, что я едва не потеряла сознание, казалось, ребра мои треснули, а дух покинул тело.

Едва придя в себя, я увидела, как на меня несется разверзнутая пасть, полная игл острых зубов, словно предвестник неминуемой гибели. Инстинкт подсказал решение, и в последнее мгновение, когда до столкновения оставались доли секунды, я подбросила себя в воздух магией ветра.

Змея, не успев затормозить, со всей своей мощью вонзилась в дерево. Древесина, не выдержав натиска, с треском обломилась, осыпав пасть чудовища градом острых щепок, причиняя ему новую, мучительную боль.

Потерпев сокрушительное фиаско, тварь вскипела яростью. Боль, словно искра, мгновенно погасла в пламени ее гнева. Гибкое тело, повинуясь звериному инстинкту, молниеносно извернулось, а длинный раздвоенный язык, словно щупальце, жадно ощупал пространство. Миг — и она знала, где я, и бросилась в погоню, как стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Спасение требовало немедленного плана.

Я металась по кронам, словно белка-летяга, чудом уклоняясь от смертоносной пасти. План родился в голове мгновенно: запутать змеиное тело в сплетении ветвей и попытаться сокрушить ее голову. Но коварные ветки, не выдерживая веса, преломлялись с предательским треском, лишь на мгновение замедляя чудовище и даря мне ускользающую возможность избежать его смертоносного броска.

Слишком юркая для нее попалась еда, оттого тварь и бесновалась, совершенно не подозревая, как попадается в расставленный мною капкан. Легко управлять гибким тонким телом, но если оно толстое и длинное, то легко не в ветвях, так в стволах деревьев запутаться.

Страх ушел, осталось расчетливое хладнокровие, а помогала мне в этом песня:

…В небе слышен рёв, враг оцепенел Но молчит радар Всадники из тьмы разбудили смерть, Нанеся удар Враг падет у сожженных домов и монастырей Среди пустырей И, скрывая слёзы, родина их ждёт Своих дочерей…

Переместившись на толстую ветвь, я замерла, наблюдая, как змея дернулась в попытке вырваться из древесного плена. Осознав, что запуталась, она взметнула голову и зашипела, извергая ненависть. Мой слух уловил шелест листвы и треск деревьев. Тварь освобождалась из плена.

Медлить было нельзя. Прыгаю на аспида и со всей силы всаживаю клинки в твердый череп. И снова неудача. Может, донсумы недостаточно острые, а может, моих сил не хватает.

Тварь бешено задергала головой, пытаясь сбросить незваную гостью. Тогда я применила свой самый изощренный прием. Вогнав холодную сталь прямо в ее глазницы, я вцепилась в клинки мертвой хваткой и, пока тварь билась в агонии, запела тихим, но зловещим голосом:

…В глубины ада унесет врагов с собой

Женский гвардейский полк, 588-й…

Минут через пять предсмертная агония аспида стихла, и она замерла. Лишь теперь, когда опасность миновала, я почувствовала, как вымотана. Не телом — душой. Все-таки это была моя первая схватка с таким чудовищным противником.

Теперь предстояло решить, что делать с мертвым телом? Бросать его в лесу было нельзя. Запах падали неминуемо привлечет хищников, и тогда начнется кровавая битва за легкую добычу. К тому же, тигриная нора совсем близко, а это еще один аргумент в пользу того, чтобы убрать эту огромную тушу подальше. Да и шкура у змеи была ценная — за нее можно выручить хорошие деньги. Это обеспечит безбедную старость моему деду, и я смогу со спокойной душой отправиться в странствия по миру.

Но как сдвинуть с места эту гору плоти? В голову ничего толкового не пришло. Открыла портал прямо во дворец и, вцепившись в клинки, поволокла трофей за собой. Портальная магия, будто гильотина, обрушилась на тушу, разрубив ее пополам. Я еле успела выскочить из гостевой, иначе меня бы просто раздавило под тяжестью змеиного обрубка. Чувствую пятой точкой — влетит мне от отца по первое число. Мебель в щепки, стены и пол залиты кровью. Пока никто не увидел этот апокалипсис, который я устроила в зале, вернулась в лес за второй половиной змеиной туши.

От Тисхлана мне досталось по первое число. Увидев гостевую залу, заполненную магической тварью, он чуть было не отправился к праотцам от разрыва сердца. Немного придя в себя, он разразился бранью, но я-то знала — это лишь отцовский испуг за своё чадо.

Я обвила его руками, осыпала щёки поцелуями и состроила самую невинную гримасу.

Он тут же капитулировал, лишь вздохнув: — Поймать такую тварь — задача непосильная. А сохранить её шкуру в целости — вдвойне сложнее. Пробить её могут лишь особые гарпуны, напитанные огненной магией. Шкуры магических тварей — лакомый кусок для кожевников. Они шьют из них непробиваемую броню не только для воинов и дружинников, но и для самой знати. Ни один клинок не возьмёт такую защиту. Дочь… Я безмерно рад, что ты уцелела в схватке с таким чудовищем. Я распоряжусь пригласить кожевников и алхимиков. Пусть сами добывают себе ценные ингредиенты. А вырученные деньги положу на твой счёт.

Рассмеявшись, я одарила отца ещё одним поцелуем, открыла портал и шагнула в его мерцающую тьму, предвкушая встречу с дедом. Едва я вышла из тёмного марева, как ловко увернулась от хайтана, летевшего прямо в мою голову.

Рефлексы сработали, словно продолжение моей воли. Я ушла от удара, изящно перекатившись по земле, и, не успев до конца выпрямиться, выхватила из-за спины пару хайтан. «Дед снова испытывает мою реакцию,» — промелькнуло в голове, но когда мои клинки встретили яростное сопротивление, я замерла в изумлении, едва успев уклониться от града ударов, обрушившихся на меня сталью, подобной моей собственной.

Передо мной стоял не спарринг-партнер, а враг, чья жажда крови сочилась из каждого движения. Где-то за спиной раздавались отчаянные крики селян, их предсмертные хрипы терзали мою душу раскаленными иглами вины. Я рвалась к ним, но холодная усмешка в карих глазах наемника говорила о том, что он наслаждается нашей смертельной пляской.

Для хардзи убийство людей — рутина, словно зарезать скот. А вот достойный противник, жар битвы и триумф — словно сорвать джек-пот на поле чудес. Но сегодня ему не повезло.

Детский крик взорвал тишину, опалив мой разум яростью. Земля дрогнула под моим ударом, магия пронзила почву, и под ногами хардзи разверзлась бездна. Мгновение — и убийца по пояс в земляном плену, стиснутый каменными объятиями. Меч взметнулся, рассекая воздух, и словно лезвие бритвы скользнул по его шее. Голова, словно кочан капусты, отделилась от тела и с глухим стуком покатилась в сторону.

Время для размышлений о первом отнятом человеческом дыхании ускользнуло, растворившись в адреналиновой дымке, оставшейся после схватки со змеей. Быть может, именно поэтому я с такой леденящей душу отстраненностью вступила в новую битву. Развернувшись, я ринулась в непроглядную тьму, ведомая отчаянным криком Нардины — голос подруги я узнала бы из тысячи. Но я не успела… Костюм второго хардзи — черное полотно, пропитанное кровью, зияющее мокрыми, зловещими кляксами. Узнать её можно было лишь по запаху, ударившему в нос тошнотворной смесью сладости и железа.

При виде тела, рухнувшего на землю, тела подруги, с которой делила и горечь, и радость, в груди вскипел ураган ярости и ужаса перед царящим здесь беззаконием. Руки забились в нервной дрожи, и я почувствовала, как под натиском шока ускользает связь с реальностью. Резкая, обжигающая боль, хлынувшая в бок, вернула меня в чувство. Я забыла одно из негласных правил хардзи: разум должен оставаться кристально холодным. Дай слабину, отвлекись хоть на миг — и ты обречен.

Я призвала магию воды, обрушив ее бурлящий поток на убийцу. Водная стена отрезала его от меня, даруя драгоценные секунды, чтобы собраться с силами, отбросить эхо битвы и нанести неотвратимый контрудар. Хайтаны, словно продолжение моей воли, с легкостью вошли в грудь второго хардзи. В его глазах плескалось недоумение, когда он смотрел на рукояти мечей, торчащих из тела.

— Магия… не по правилам хардзи, — прохрипел он, извергая с каждым словом фонтанчик алой крови.

— А я и не хардзи, — отрезала, с презрением глядя на его жалкую фигуру. Пнула его обессиленное тело ногой. — Такие твари, как вы, достойны лишь собачьей смерти.

Жизнь покинула его глаза, оставив лишь пустую оболочку. Не тратя времени, я ринулась туда, откуда доносился лязг металла. Оплакивать Нардину буду потом. Сейчас лишь один человек в этой проклятой деревне способен дать отпор донсумийским убийцам. Называть этих отморозков монахами язык не поворачивался.

Пока бежала, заметила еще одного хардзи, выходящего из избы Фаньонь, в руках он держал два окровавленных меча. С кончика хайтан, словно запоздалая слеза, на деревянный пол упала капля крови. В его глазах мелькнула растерянность при виде меня, и я воспользовалась этим мгновением. Время словно замедлилось. Наклонившись, выхватила звездочки и, усилив их магией воздуха, метнула прямо в лоб убийцы. Инстинкты его сработали, но слишком поздно. В одно мгновение до него дошло, что я не из его стаи, и это же мгновение оборвало его жизнь.

Бегу к началу селения, и чем ближе я к двум сражающимся, тем больше теряю контроль над собой. Сердце бьется набатом, в ушах звенит тревожный колокол, а легкие и грудь обжигает нестерпимый жар.

Багряные пятна расползлись по серому халату деда, словно зловещие цветы на погребальном полотне. Непостижимо, как он, окровавленный, еще держался на ногах, парируя удары. Левая рука безвольно повисла, плетью бессилия, но правая, цепко вцепившаяся в донсум, продолжала отбивать натиск двух хайтан.

Четвертый хардзи, словно хищник, играющий с жертвой, не спешил добивать Веймина, упиваясь его агонией. Старик не смотрел на меня, но я чувствовала: он знал, что я близко. — Почему ты не ушла? — в его голосе слышался лед, а в глазах — горькое разочарование.

Не раздумывая, я ринулась в бой, обрушивая донсумы на изогнутые стальные клинки хардзи. Черная ткань скрывала его лицо, лишая меня удовольствия увидеть, как ухмылка сползает с лица душегуба. В его глазах мелькнуло удивление при виде меня. Мой костюм наемного убийцы хардзи внес диссонанс в его расчеты. Это подарило мне мимолетную фору, но противник быстро опомнился, и на меня обрушился град ударов.

Вопреки ожиданиям, этот донсумийский убийца оказался исполински высок, словно вытесанный из камня. Мощное телосложение превращало каждый его удар в сокрушительный молот, от которого по костям разливалась мучительная дрожь. Слишком силен… Разве могла двадцатилетняя девчонка сравниться с этим ветераном, чьи ладони помнили вкус стольких битв, сколько мне и не снилось? Заметила, как потух победный огонь в его глазах. Я — словно юркий зверек, уклоняюсь от смертоносных клинков, падаю в траву и мгновенно перекатываюсь, заставляя врага метаться из стороны в сторону. Хардзи не дает ни секунды передышки, ни мгновения для призыва магии. Все внимание — на острие его донсум, на каждый выпад, на каждый взмах. В одном из перекатов клинок все же задевает ногу, обжигая болью. Чувствую, как усталость сковывает движения, превращая их в замедленную съемку. Ударяю ладонью о землю, вырывая из недр магию. Под ногами убийцы разверзается зыбкая яма, заставляя его споткнуться, потерять равновесие на долю секунды. Этого достаточно. Удар воздуха, выпущенный из кончиков пальцев, толкает его назад. Не теряя времени, проваливаюсь в звенящую тьму и возникаю на пути летящего тела. Спина Хардзи с силой врезается в мои мечи. От чудовищного толчка теряю опору, падаю. Он обрушивается сверху, выбивая воздух из легких, в глазах на миг гаснет свет. Оттолкнув мертвое тело, закашливаюсь, хватая ртом воздух. Лежу на траве, глядя в бездонное голубое небо, где белые облака, словно невесомые корабли, плывут в вечность. Осознание победы отрезает от реальности. Не хочу думать ни о чем. Хочу просто лежать здесь, вдыхая запах земли и представлять, что это был всего лишь кошмар. Открою глаза — и вновь увижу радостные, приветливые лица сельчан.

— Хагар… — едва различимый шепот деда вырывает меня из липкой пелены забытья.

— Да… деда, — отзываюсь я, переворачиваясь на бок. Тело не слушается, и я, словно новорожденный, ползу на четвереньках к нему. Силы иссякли, а конечности предательски дрожат, напоминая о пережитом ужасе. — Сейчас… Сейчас, — шепчу одними губами, добравшись до него. — Я перенесу тебя во дворец, там целители… они помогут, — мой голос срывается. Я прижимаю руку к кровоточащим ранам, чувствуя, как ткань под пальцами пропитывается влагой. Крови слишком много, и паника захлестывает меня с головой.

— Хагар… не нужно, — еле слышно произносит он. Я вижу, как в его глазах гаснет искра жизни. — Уходи… беги отсюда. Хардзи… они выследили меня. Я всегда знал, что они найдут меня, но никогда не думал, что они вырежут тех, кто дал мне кров, кто приютил меня. Я виновен в их смерти… Не будет покоя моей душе… после…

— Не говори так, — прошептала я, и слезы затопили щеки. — Целители… они обязательно тебя вылечат, я уверена.

— Я не хочу… Устал я, Хагар… Дай мне спокойно уйти. Исполни мою последнюю волю… уходи. Это место проклято для тебя. Опасайся хардзи, они учуяли кровь. Зная о моей внучке, они вывернут мир наизнанку, чтобы найти тебя. Донсумийские монахи… они не потерпят, чтобы кто-то, чужой их общине, владел их тайным боевым искусством. И, конечно, они поймут, что их посыльных убивал не только я… выследят, найдут и убьют. Уходи, Хагар… моя любимая внучка… — прохрипел он, и его изможденная рука безжизненно соскользнула с моей.

Зажав рот ладонью, я заскулила, как подраненный щенок, сквозь пелену слез глядя в застывшие, родные глаза. В эти глаза, совсем недавно полные жизни, смотрела и я, любуясь плывущими по небу облаками. Теперь в них застыла вечность.

— Де-да… Де-да-а, — шептала я, судорожно тряся его руку, отказываясь принять безмолвную правду смерти, коснувшуюся человека, ставшего мне роднее крови. Любила каждую морщинку, прорезавшую его лицо словно карту прожитых лет, смешную, трогательно-седую бороду, старческие руки, помнившие тепло моих детских кос, когда-то заплетавшихся ими, и ощущавшие ярость стали, когда он учил меня боевому искусству. Он отдал мне свою жизнь без остатка. Ни разу не повысил голоса, всегда спокойный, как река в полнолуние, рассудительный, словно древний философ, он учил меня не только сражаться, но и постигать мироздание во всем его многообразии. Учил заглядывать в самую бездонную глубь собственной души, отыскать там искру магии и принять ее всем сердцем, понять, что она — неотъемлемая часть меня, любящая безмерно и подчиняющаяся одному лишь моему желанию. Веймин был для меня всем: и дедом, и матерью, и отцом, как бы парадоксально это ни звучало.

Постигнув невозвратность утраты, я сомкнула дедовы веки, и, рухнув на его бездыханную грудь, разразилась безутешным плачем. Время утратило свой ход в этой пучине скорби. Слёзы иссякли внезапно, словно пересохший ручей, и тогда я осознала — впереди ждёт новое, тяжкое испытание — похороны.

Поднявшись, я ощутила острую боль, пронзившую ногу и бок. Промокшая ткань липла к телу, вызывая неприятную дрожь и тревожное осознание — от потери крови может помутиться рассудок, а мне необходимо обойти поселение, отыскать выживших.

Вернувшись к поверженному хардзи, я сорвала с его головы бандану и перевязала ею раненую ногу. Бок стянула тканью, снятой со своей собственной головы. Моё лицо знакомо каждому жителю, мои шрамы не вселят в них ужас, а вот одежда наёмного убийцы может посеять панику.

Подхватив безжизненное тело Веймина потоком воздуха, я понесла его к месту погребения. Адийцы не предают тела земле, а сжигают на погребальном костре. Возможно, так и лучше. Вокруг дремучие леса, полные хищных зверей, которые за одну ночь раскопают могилу и осквернят мёртвое тело.

Я вошла в избу семьи Линьао, пятую на моем скорбном пути среди пепелища жизни. Пятую, где смерть оставила свой леденящий отпечаток. Мое сознание шаталось под бременем увиденного. Слезы иссякли, казалось, навеки погребенные у тела четырехлетней Айонь, маленькой хохотушки, обожавшей сладости. В чем была ее вина? Как могла рука человека подняться на это невинное создание, на ангела, каким мне видится каждый ребенок — бесхитростный, с душой распахнутой миру и людям? Но мир жесток, и находятся те, кто видит в ребенке лишь помеху, безжалостно обрывая нить его жизни.

Мужчины и женщины, старики и дети — все селяне лежали мертвые. Мирные крестьяне, привыкшие к труду в полях, оказались беззащитны перед жестокостью хардзи. Каждая изба, куда ступала их нога, становилась их могилой. И мне выпала тяжкая участь — перенести тела знакомых мне людей на погребальное место, даровать их душам упокоение и надежду на новое перерождение.

С помощью магии воздуха я несла перед собой последнюю из селянок — бабушку Киаль, безобидную старушку, чья память уже теряла нити, связывающие ее с прошлым, забывая имена детей, внуков и правнуков. Старики подобны детям — так же беспомощны. Возможно, она даже не успела осознать, зачем в ее дом вошел незнакомец. Но сталь палача и адская боль пронзили каждого селянина перед смертью. Все они жили в мире и согласии, делили радости и горести, а теперь нашли последний приют в одном месте.

Сквозь пелену слез я смотрела на застывшие лица, и в ушах звенел детский смех Айонь, видела счастье в глазах Нардин, узнавшей, что носит под сердцем первенца. Ей так и не суждено было увидеть своего ребенка. Она погибла от руки наемного убийцы, и его первый крик никогда не огласит мир…

Я старалась разложить тела селян семьями, чтобы и в загробном мире они были вместе. Мне предстояло обложить гору мертвых тел хворостом, но силы покинули меня. Ноги подкосились, и я упала, издав истошный, нечеловеческий крик:

— А-а-а-а…

Грудь обожгло пламенем. Волна жара прокатилась по телу, вырвавшись из меня огненным потоком, рванувшимся к погребальному месту. Пламя мгновенно охватило убиенных, пожирая их в своем огненном чреве, и тихий вой сорвался с него, словно оплакивая вместе со мной загубленные души, разделяя мое горе и потерю.

Я смотрела на погребальный костер, на багрово-черное пламя, тянувшееся ввысь, чувствуя, как меня мутит от боли и отчаяния.

— Покойтесь с миром, — вырвалось у меня, словно вздох сожаления, потонувший в смрадном мареве. Запах горелой плоти, едкий и удушающий, скреб горло, заставляя отступать. Но бежать от мести я не собиралась. Душегубы, лишившие жизни невинных жителей, не заслуживали погребального костра.

Их пристанищем стали четыре древних дерева, чьи ветви поддались моей ярости. Магия воздуха обрушила толстые сучья, превратив их в подобие шампуров, на которые я нанизала мертвые тела. Обезглавленному хардзи, словно издеваясь, вложила в руки его же голову, закрепив ее банданой, словно насмешливый трофей. Нашла дощечку и магией огня выжгла слова приговора: «Донсумийские монахи — убийцы. Они ответили за смерть селян. Внучка Веймина».

Гвоздь вонзился в дерево, удерживая табличку, а я магией воздуха впечатала ее в плоть одного из хардзи, словно клеймо. В этот миг силы начали покидать меня, утекая сквозь пальцы. Призвав тьму, я отдалась ее ледяным объятиям. Сквозь пелену надвигающегося беспамятства в мой разум прорвался испуганный рев отца.

— Хагар!

Зная, что рядом еще один близкий человек, я позволила тьме поглотить меня, находя странный покой в ее бездонной глубине.

* * *

Тисхлан весь день ходил как потерянный, словно тень сомнения омрачила его мысли. Он списывал это на недавнее происшествие с дочерью, которая, по наивности своей, не осознала всей смертельной опасности схватки с магическим змеем. Тварь, конечно, убрали из дворца, и гостевая комната вновь сияла безупречностью, словно ничего и не бывало. Но тревога короля демонов не утихала, а лишь зловеще сгущалась к вечеру, словно предчувствие надвигающейся бури.

Хагар не вышла из портала, а рухнула, словно сломанная кукла. Сначала Рон Диарнах остолбенел, вперив взгляд в неподвижно лежащую на полу дочь. Застыв в оцепенении, он не мог осознать, что происходит. И лишь когда в воздухе разлился приторно-сладкий запах крови, его пронзил леденящий ужас. Он рванулся к дочери, раздирая тишину отчаянным криком: — Целителей ко мне! Срочно!

Его голос, словно раскат грома, пронесся по дворцу, и уже через мгновение в кабинет ворвался первый целитель. Окинув взглядом правителя и не обнаружив на нем ни единой царапины, мужчина бросил взгляд на пол и тут же кинулся к принцессе. Вливая в ее тело целительную энергию, он шептал лихорадочную молитву: «Лишь бы принцесса выжила… Лишь бы она не умерла… Иначе мне не сносить головы».

На счастье Браунга, подоспели другие целители и, не задавая лишних вопросов, принялись бороться за жизнь Хагар.

— Жизни принцессы Хагар больше ничего не угрожает, — произнес Акэнат с глубоким поклоном. — Раны от клинков затянуты. Девушка потеряла много крови, ей потребуется время на восстановление. Разрешите перенести ее в покои.

— Чего спрашиваешь, болван! — гневно рявкнул Тисхлан. — Вели нянькам вымыть ее и не отходить от постели, пока дочь не придет в себя.

— Не извольте беспокоиться, мой повелитель, — ответил Акэнат, проигнорировав оскорбление. — Я и Сахран будем неотлучно дежурить у ее постели. Глаз с нее не спустим.