Я сидела в своем излюбленном уголке, преображенном моей рукой. Нет, я не дерзнула сорвать со стен причудливую лепнину, лишь вдохнула новую жизнь в интерьер, как и во всем замке. Когда-то меня встретили здесь запустение и тлен, теперь же всякий, переступивший порог, задохнется от восторга, пораженный гармонией комфорта и пленительной красоты. Каждая комната — поэма, где всё дышит согласием, где цвет ласкает взгляд. Я питаю слабость к старине, поэтому старинная мебель не была предана забвению, а возродилась в руках искусных мастеров и теперь сияет, будто только что сошла с верстака краснодеревщика. В Гарийском ханстве я раздобыла тончайший, невесомый шелк для окон, и теперь, отрываясь от вышивки, порой любуюсь, как колышется занавес, влекомый легким дыханием ветерка, проскользнувшего в комнату.

Осень вступила в свои права, расписав мир багрянцем и золотом, но щедро одарила нас последними теплыми днями. Бабье лето — так называли это дивное время в моем прежнем мире. На душе скребли кошки, тревога терзала сердце. Всю ночь ворочалась, словно пленница, проваливаясь в зыбкую дрему и вновь пробуждаясь, лишая сна беднягу Анджу. Забылась лишь под утро, уткнувшись в его теплое плечо, и даже не услышала, как он встал и ушел на работу.

С недавних пор я вольна распоряжаться своим временем, и всё из-за моего взрывного характера. Ну вспылила, с кем не бывает? Но наш достопочтенный целитель был непреклонен и не внимал моим оправданиям в тоне, не терпящем возражений.

Андж его поддержал, и вот я уже целый час просиживала в малой гостиной, тщетно пытаясь обуздать непокорную канву, зажатую в пяльцах. Изящный оригинал на картинке безжалостно контрастировал с моим корявым творением. Нежные лепестки колокольчика предательски обернулись подобием топорных лезвий. Рукоделие давно просилось в угол, подальше от глаз, но несносный Эрих Харитонов настойчиво советовал мне предаваться «милым женским утехам».

Как же не хватает Гидьона, его ласкового старческого голоса и доброй улыбки. Шанвейский покинул этот мир пятнадцать лет назад, а память о нем, словно ласковый летний ветерок, нет-нет и всколыхнется в сердце. Золотой был целитель. Харитонов тоже целитель от бога, но нет так близок, с ним и не поспоришь.

А причиной моего срыва стали расшатавшиеся нервы. Всего несколько месяцев назад в мой детский дом привезли обездоленных детей. Узнав, что их привезли из Саргавского государства, я, не медля ни секунды, влетела в свой «Ягуар» и взметнула его в облака, иногда, казалось, преодолевая звуковой барьер.

Прибыв на место, я едва удержала рвущийся наружу гнев, чтобы не перекрошить в труху всё местное отделение правопорядка. Кабинет главы города пал жертвой моей ярости, превратившись в хаотичное нагромождение обломков. Схватив чиновника за горло, я прошипела, едва сдерживая клокочущую в груди бурю: — Если хоть один ребенок в твоем жалком городишке снова познает вкус насилия и голода, я собственноручно вздерну тебя на столбе посреди центральной площади. И поверь, никто не посмеет мне и слова сказать!

После были изнурительные поездки по другим государствам, но там, слава Единому, у правителей хватало ума и чести. Стоило малышу осиротеть, как его тут же доставляли ко мне на учет.

Острая боль пронзила палец, и я невольно скривилась. Ругательство, сорвавшееся с губ, больно кольнуло сознание — сколько раз твердила себе следить за языком! Вскинув голову и облегченно выдохнув, успела подумать, что осталась одна в доме, и никто не слышал моего словесного грехопадения, как вдруг воздух заискрился, и в комнате распахнулся портал. Из него, словно летний вихрь, выпорхнула внучка.

— Привет, ба! — воскликнула она, подлетела ко мне, одарила чмоком в щеку и, стащив со стола рубиновое яблоко, плюхнулась на диван. Закинув ногу на ногу, она с жадностью впилась в сочную мякоть.

Мой рот мгновенно наполнился слюной, словно предвкушая запретный плод. Бросив мрачный взгляд на яблоки, а затем на безмятежно жующую внучку, я с трудом заставила себя продолжить вышивание. Но, к моему великому счастью, в комнату вошел дворецкий.

— Ваша светлость, свежий «Вестник государств», — произнес он с надменным видом, и уголки его губ едва заметно дернулись, когда он увидел, как я с раздражением отбросила пяльцы.

— Благодарю, Жакл… Можете идти, — нетерпеливо бросила я, схватила газету и тут же погрузилась в чтение.

— Что там пишут? — спросила внучка, продолжая с наслаждением вгрызаться в сочную мякоть яблока, причмокивая и весело покачивая ногой.

Ее облик резал мне глаз, словно наждачная бумага. Куда катится этот мир, эта молодежь? Рваные джинсы, едва прикрывающие живот топики — все это вызывало во мне лишь раздражение. Не удержавшись, я сделала замечание: — Глория… Ты же принцесса, а выглядишь хуже оборванки. И эти ультра-розовые пряди в твоих прекрасных русых волосах… Зачем ты так изуродовала их?

— Ба… Ну вот опять ты за свое, — протянула она недовольно, на секунду оторвавшись от своего занятия. — Вот будет мне, как тебе, семьдесят два, тогда и я буду сидеть у окна и крестиком вышивать. И вообще, праба говорит, что я вся в тебя, — невозмутимо добавила она и снова погрузилась в поедание яблока.

— Неприлично женщине напоминать о годах её жизни, — отрезала я, наставительно подняв палец. И тут же, с ноткой раздражения в голосе, воскликнула: — Кавис!

Призрачная леди проявилась из ниоткуда, испещрённая полупрозрачными тенями. Я грозно взглянула на неё.

— И скажи на милость, когда это я позволяла себе такие наряды и подобное поведение? — с кивком в сторону внучки поинтересовалась я.

— Наша красавица… — промурлыкала Кавис, расплывшись в улыбке, а затем, словно очнувшись, выпалила: — Не понимаю, чего ты возмущаешься. Взгляни внимательнее — увидишь себя, только юную. Моду не я создаю, а эпоха.

— Ещё одна язва, посыпающая рану моего возраста солью, — пробормотала я, скользнув взглядом по сочным плодам. «Брать или не брать?» — Как там Ярима?

— Твоя мать бьётся над исцелением мужчины. Ему колдовством выжгли глаза. Не постигаю, как он, слепец, перебирает струны гитары, а голос… — с трепетным вздохом произнесла призрачная леди, — словно соткан из чар. Я и две мои родственницы роняем слёзы, когда он песнь возносит к небесам.

На этих словах смачный хруст пожираемого яблока на миг затих, чтобы вскоре вновь разорвать тишину комнаты.

— Ну ладно, девочки, некогда мне, глядите, не ссорьтесь, — прозвучал напоследок призрачный голос и тут же растаял в воздухе. Я же, развернув свежую газету, погрузилась в изучение светской хроники.

— Марвайское государство ликует по случаю рождения наследника… Этих поздравили, — буркнула я, мысленно ставя галочку напротив названия государства, и продолжила чтение: — В Туарском ханстве разгорелась кровавая междоусобица между двумя графскими родами… Скука смертная, — хотелось добавить чего-нибудь более заковыристого, но, взглянув на внучку, осеклась — любит она за мной повторять словечки. — «Сегодняшней ночью столица Ранзайского ханства содрогнулась от выступления «Императрицы».

В народе ее давно окрестили «Ночной Императрицей». Ее музыка, подобно грому, раскатывается по улицам, лишая сна мирных жителей. И еще одно прозвище — «Неуловимая». Никто не ведает, кто она такая, какой город и какое государство посетит в следующий раз», — прочитала я вслух, заметив, как Глория перестала жевать и с любопытством прислушалась к моим словам. — Ты случайно не в курсе, что это за особа такая?

— Понятия не имею, — ответила она, догрызла яблоко до хвостика, соскочила с дивана, подбежала к столику, схватила еще одно сочное яблоко и, вернувшись на свое место, вновь погрузилась в его поедание.

Едва я перелистнула страницу, в зале вспыхнул еще один портал, из которого возник Айэрон. Тень усталости омрачала его лицо, а в самой глубине синих глаз таилась непроницаемая задумчивость. Пересекши комнату, он невесомо коснулся губами моей щеки и, бросив рассеянный взгляд на жующую Глорию, словно очнулся от наваждения. В нерешительности застыв на мгновение, он подошел к красной кнопке. Его пальцы на секунду замерли над ней, а затем решительно нажали.

Меня словно пронзил электрический разряд. Сигнальный артефакт экстренного созыва всех Магарианских, активированный лет пять назад, и вновь пробудился к жизни своим зловещим светом.

— Что случилось?! — в ужасе воскликнула я, вскакивая с кресла. Сердце бешено заколотилось, предчувствуя неминуемую бурю.

— Мама, не волнуйся, — отозвался он, стараясь придать голосу уверенность.

Словно по мановению волшебной палочки, комнату пронзили сполохи порталов, из которых возникли Амиран, Джансель и их сын Александр. За ними, словно выпущенные на волю, выпорхнули Осунг и Калиан, их первенец сейчас в военном гарнизоне и из него не выпускают, а следом появился и Андж.

Осунг бросила на дочь недовольный, испепеляющий взгляд.

— Вот ты где прохлаждаешься! А мы, между прочим, весь дворец перевернули, разыскивая тебя. Марш домой! У тебя занятия по этикету!

— Еще чего! — взвилась девушка, вскочив с дивана и тут же вновь на него плюхнувшись. — И никуда я не уйду! Во мне тоже течет кровь Магарианских!

— Пусть сидит, — примирительно одернула я дочь, защищая внучку, затем, переведя взгляд на младшего сына, спросила: — Чем вызван столь внезапный созыв?

Обведя всех тяжелым, сумрачным взглядом, Айэрон выдавил из себя:

— Сегодня ночью в моем дворце готовился переворот. Стража у главных ворот пала, заменена предателями. Большая часть слуг погружена в колдовской сон… — Он замолчал, словно проваливаясь в пучину мрачных раздумий.

— Долго еще будешь тянуть кота за хвост? — не выдержала я, зная, как его тягучая задумчивость может растянуться на долгие, истощающие нервы минуты.

— Это сложно объяснить… — начал он издалека. — Я уже готовился ко сну, когда в моих покоях, преодолев все защитные плетения, из портала возник юноша. Он был одет в чуждую, непроницаемо-черную одежду, лицо скрывала темная ткань, и лишь глаза, черные как сама ночь, смотрели на меня с ледяной решимостью.

— Андж, — мгновенно повернулась я к мужу, — вздерни за одно место своих артефакторов… Хотя знаешь что? Я сама лично этим займусь.

— Мама… Успокойся… — произнес Айэрон, стараясь сохранить подобие невозмутимости. — Этот юноша осмелился сообщить, что мое государство кишит предателями, и, судя по всему, их основная орда уже ломится в мои покои. Незнакомец, словно тень, выхватил из-за спины клинок и, безо всяких предисловий, метнул его мне. В своей же руке он зажал короткий изогнутый меч. В другой его руке блеснули острые железные звездочки, их он и отправил в ворвавшихся в покои врагов, обрывая их удивленные взгляды и предсмертные вопли. Я никогда не лицезрел ничего подобного. Со смертоносным вихрем звездочек на тот свет были отправлена дюжина врагов. В одно мгновение он словно стал воплощением ярости, и уже сжимая в руках два клинка, обрушивал их с нечеловеческой быстротой на головы предателей. Незнакомец будто был наделен сверхъестественными способностями. Он с легкостью бежал по стенам, камнем падал с потолка. Молнии его клинков пронзали тела врагов, не давая им и шанса на жизнь. Он делал это с такой непринужденной грацией, словно вся его короткая жизнь была лишь репетицией смерти. Ни тени сомнения, ни капли колебания. Казалось, он воплощенная смерть. И все это время юноша что-то напевал, какую-то странную, жутковатую мелодию, и к последним ее аккордам от изменников не осталось и следа.

— И что это за песня? — прозвучал голос Глории, и, словно по взмаху дирижерской палочки, все взгляды в комнате обратились к ней. — Ой, ну что вы так смотрите… Просто любопытно стало.

— Не запомнил слов… Понимаешь ли, племянница, голова другим была занята, — оправдался Айэрон, нахмурив брови, словно туча заволокла ясное небо. — Незнакомые названия сыпались, как камни с гор, но ни один осколок не зацепился за мою затвердевшую память.

— Дядя Амиран, — пролепетала девушка, в голосе зазвенела мольба, а в глазах заискрилась нарочитая слезинка. — Дяденька, ну пожалуйста… Ты же умеешь копаться в чужих мыслях, как в старых книгах, загляни в память дяди Айэрона, я так хочу знать слова этой песни!

— По-моему, кое-кому тут не только мозги пора прочистить, но и преподать урок розгами, для профилактики, — отрезала я, сурово сверля взглядом провинившуюся.

— Да ладно, бабушка… Всё равно вы всех врагов одолеете, — беспечно отмахнулась Глория и, заметив, что её мольбы возымели действие, вскочила с дивана.

Она молнией метнулась к секретеру, выхватила ручку и листок, присела за стол и, вся во внимании, напряглась, как струна арфы перед концертом.

Подойдя к брату, Амиран бросил на него вопросительный взгляд, безмолвно испрашивая дозволения проникнуть в глубины его памяти. Тот едва заметно кивнул и машинально протянул руку, словно отдавая ключ от потаенной сокровищницы.

В этот миг я не могла отвести глаз от своих сыновей. Два статных богатыря, словно сошедшие со страниц древних сказаний, — точное повторение своего отца. Вороново крыло волос, глаза, в которых плескалась бездонная глубина океана, и мужественные черты лиц, говорящие о несгибаемой воле. Один их вид внушал трепет, и любой, осмелившийся встать на их пути, был обречен. Айэрон, маг-огневик, чей потенциал огня казался поистине безграничным.

Амиран, менталист с даром ощущать чужие мысли на расстоянии, и в данном случае понимал исключительность момента. Опасаясь, что брат мог что-то упустить в вихре событий, он осторожно коснулся его разума. В первое мгновение брови его взметнулись вверх, пораженные открывшейся картиной. Сдержав усмешку легким покашливанием, он продолжил погружение, будто ныряльщик, исследующий затонувший город. Брови его то взлетали в изумлении, то хмурились в задумчивости, и, бросив взгляд на любимую племянницу, он вдруг зашептал слова незнакомой песни: «В бескрайних просторах монгольских степей, сдвигая границы имперских земель, Квантунская армия пересекла Халхин-Гол…»

— У-у-у… — протянула девушка с разочарованием. — Песня про войну. Мне бы про любовь, но все равно, дядь, ну давай же дальше! — выкрикнула она, нетерпеливо подпрыгивая на месте, словно птичка, готовая взлететь.

* * *

Взоры всех собравшихся, словно прикованные невидимыми нитями, неотрывно следили за юрким ребенком. Лишь Андж, окинув любящим взглядом обожаемую супругу, заметил, как алебастровая бледность затмила ее лицо. Губы, словно лепестки увядшей розы, чуть приоткрылись, а взгляд серых глаз с серебряной искрой застыл в напряжении. Андж неслышно приблизился к Киаре, обвил ее талию рукой и, коснувшись губами ее дивных, цвета утреннего тумана, волос, глубоко вздохнул, стараясь уловить смысл незнакомых слов, произносимых сыном.

…Под призрачным сиянием небесных плеяд монгольский цирик и советский солдат плечом к плечу встали на пути наступающей тьмы…

* * *

Каждое слово отдавалось в сердце набатным ударом. Словно ледяной шторм обрушился на меня, неся с собой призрачные осколки прошлой жизни. Воспоминания вихрем врывались в сознание, обжигали душу нестерпимым пламенем, и хотелось лишь одного: слиться с этим ветром, лететь над бескрайними степями и вместе с братским народом дать отпор захватчикам.

— Советский солдат… Командующий Жуков, — прошептала я, едва переводя дыхание, ощущая, как перед глазами расплывается густая серая мгла. Липкая чернота медленно, но неумолимо поглощала меня, и в следующее мгновение тьма сомкнулась вокруг.

Андж почувствовал, как Киара обмякла в его руках, и успел подхватить ее, прежде чем она упала, и, положив ее на диван, вызвал целителя.

— Бабушка! — завизжала Глория, как будто сама была на грани обморока. Она рванула с места, подбежала к деду и вцепилась мертвой хваткой в руку любимой бабушки. Ее лицо было белым, как полотно, слезы катились по щекам, а взгляд её голубых глаз полон испуга искал ответа у взрослых.

Целитель внезапно возник в комнате, пробираясь сквозь толпу, склонившуюся над телом хозяйки семьи Магарианских. Харитонов поводил руками, даруя исцеление, и, когда леди открыла глаза, покачав головой, укоризненно произнес: — Ваша Светлость, я ведь вам говорил — никаких волнений.

— Эрих, — буркнула я, отмахнувшись от него. — Если хочешь, вышивай сам цветочки, а я уже все пальцы исколола. И вообще, вышивание — это не для меня. Так что со мной было?

— Сколько слов, и, наконец, услышали хоть что-то мудрое, — невозмутимо ответил целитель на мою тираду. — Обморок… Между прочим, он был спровоцирован нервным срывом.

— Ой, ладно, — махнула я рукой. — Обещаю больше сознание не терять. Хотя от того, что услышала, можно и десять раз в обморок упасть. Его душа… — с мольбой посмотрела я на Анджа. — Она тоже с Земли. Понимаешь? — шмыгнула я носом и, уткнувшись в грудь мужа, разрыдалась.

Все затихли, переглянулись между собой — кто-то с пониманием, кто-то в недоумении воспринял мои слова.

— Я чего-то не пойму, какая еще земля? — невозмутимо спросила Глория. Бабушка пришла в себя, страхи остались позади, но ее реакция на песни вызвала любопытство. Коснувшись рукой родного плеча, она спросила: — Ба… Кто такие самураи?

Я достала из кармана пиджака мужа носовой платок, вытерла слезы и с нежностью посмотрела на внучку.

— В Японии так назывались мужчины, вставшие на путь воина. Они чтили кодекс чести, отвергали ложь и привязанность к деньгам. В случае позора они убивали себя сами.

— Ничего себе… Жесть… А где находится Япония? Мы по истории не изучали такую страну, — недоверчиво уставилась она на меня, а затем перевела взгляд на Амирана. — Дядь, ты мне всю песню продиктуешь? Может, я к тексту музыку подберу.

Все вздохнули — детская непосредственность быстро развеивала тревоги и отгоняла прочь страхи.

— Диктуй ты ей эту песню, иначе она не отстанет, — пробурчала я, укладывая голову на мужское родное плечо.

Мне нужно было время, чтобы прийти в себя и понять: в мир Карварса попала не только моя душа. Тогда я задумалась, как найти загадочного незнакомца. Хотелось поговорить с ним, выяснить, где он жил в России. Мысли путались, я вспоминала моменты попадания в этот мир, и в то же время слушала песню, наблюдая, как мой старший сын вспоминает ночные события. Вдруг он вздрогнул. Амиран удивленно посмотрел на брата и спросил:

— Когда ты собирался рассказать нам, что у тебя пробудилась вторая ипостась?

— Во мне пробудилась вторая ипостась, — недовольным тоном отозвался он, издав прерывистый рык.

— Вау! — воскликнула нарушительница спокойствия. — Дядь, это так круто! А где твоя избранница?! — И, заметив недоумение в глазах взрослых, Глория почесала затылок, сделав заключение: — Зуб даю, твоя ипостась проявилась при незнакомце, когда ты вступил в бой с неравным противником… Только не пойму, почему у тебя истинная — парень?

— Кто-нибудь, закройте ей рот, иначе я точно выпорю ее, — прогремел Айэрон, не зная, куда деть свой злобный взгляд.

— Своих нарожай, а потом бей, — парировала Осунг, пытаясь прижать дочь к себе, но та вырвалась и, хихикая, бросала взгляды на дядю.

Айэрон, ведомый слепой яростью второй ипостаси, метнулся за племянницей. Настигнув ее за диваном, он, словно добычу, перекинул девочку через руку, прижал к себе, искоса поглядывая на застывших в изумлении родственников. В глазах его мелькнула зловещая искра.

— Ах ты, непоседа… Пора приструнить твой острый язычок… — прорычал он и, перевернув Глорию, подбросил ее к потолку. Улыбка застыла на его лице, словно маска, когда он поймал безжизненное тело племянницы.

— Что ты наделал?! — взвыла Осунг, бросаясь к дочери. За ней ринулись и остальные, объятые ужасом.

Айэрон был в смятении, не понимая, как мог причинить вред своей любимой племяннице. Он судорожно прижимал ее к себе, отказываясь верить в случившееся.

Девочка вдруг открыла глаза, словно очнувшись от кошмара. В зале замерли от ужаса. Взгляд Глории был пустым и белым, как мрамор. Ее губы, побелевшие от страха, прошептали зловещую песню: «Осовец, смерть, трупы, яд. В бой шел мертвый отряд. Они шли, чтобы победить. Что мертво, то уже не убить». Она повторяла эти слова, пока в ее глазах не промелькнуло узнавание, и с губ не сорвалось леденящее: «Что мертво, то уже не убить…» Глория растерянно оглядела испуганные лица родных, которые смотрели на нее с тревогой, и, будто очнувшись от кошмарного сна, вцепилась в пиджак дяди, крича от отчаяния: «Мне страшно… Все они мертвые…»

Внезапно раздался крик матери, полный ужаса. — Глория… Что с тобой, дорогая?!

Бросившись к матери, девушка зарыдала, но слезы вмиг утихли, словно опаленные звонким голосом Кавис.

— У нашей звездочки прорезался дар пророчества!

— Чего! — возмутилась она, утирая раскрасневшееся личико. — Не хочу я быть провидицей! Хочу, как бабушка, стихии подчинять. Ба, — захныкала она, вцепившись в рукав Киары, — ну почему так? Хочу, как ты, махнуть рукой — и вражьи полчища в бездне корчатся!

— Сокровище мое, — с нежностью проворковала я, притягивая ее к себе. — Пойдем-ка во дворец, в твою светлую комнатку, вместе с мамой и прабабушкой. Она-то нам все и расскажет о твоем дивном даре.

* * *

Андж проводил взглядом уходящие в мерцающий портал силуэты любимых девочек. Когда же зыбкий проход схлопнулся, он обернулся к сыновьям, и в голосе его звучала непоколебимая уверенность:

— Я так понимаю, вы не все нам поведали.

— Не все, — подтвердил Айэрон.

Он подошел к резному шкафу, обитому темной кожей, и извлёк из него пыльную бутылку коньяка и четыре хрустальных фужера. Разлив терпкую жидкость, янтарным светом игравшую в гранях стекла, он едва заметным кивком предложил поднять бокалы. Усевшись в глубокое кресло, он сделал глоток, и на мгновение его взгляд затерялся в воспоминаниях.

— Весь день меня преследует инцидент в моих покоях, — наконец произнёс он, словно сбрасывая с себя оцепенение. — Напоследок юноша предупредил меня, что на этот раз нам придётся сражаться не с простым врагом. Он хитер, опасен и наделён колдовскими силами. Его основная цель — семья Магарианских и наши магические дары. Вывод напрашивается сам собой. Нужно как можно скорее отослать наших женщин к морю. В летней резиденции они будут в безопасности. Враг напал на меня с единственной целью — чтобы я попросил у вас помощи и вы явились в мой дворец. Не знаю, справились бы мы с его колдовством, но в таком деле лучше не спешить и хорошенько всё обдумать. Призовём Кавис и тётушек, они смогут без труда отыскать основной стан врага, узнать о его численности и, если повезёт, о силе. Думаю, потерпев неудачу, враг сейчас в ярости. И всё благодаря незнакомцу.

— Ты, кстати, принимал оборот? — поинтересовался Калиан, чья супруга обладала способностью обращаться в удивительное разумное существо.

В этот момент портал вновь распахнулся, и из него кубарем вылетела Глория, одетая в домашний халат и тапочки. Она, запыхавшись, подбежала к Айэрону.

— Дядь… А ты знаешь, какая у тебя вторая ипостась?

— Нет… Не было времени.

— Вот бы как у мамы — Химера… Или Химер, как правильно? — она вопросительно повертела головой, обращаясь ко взрослым. — Ну, или как у дяди Амирана — грозный Василиск.

— Как правильно, спросишь у Кавис, она на все твои вопросы знает ответы, — невозмутимо ответил Калиан и, подхватив дочь на руки, шагнул обратно в портальную арку.

Айэрон и Амиран обменялись понимающими улыбками и, пригубив терпкую жидкость, пахнущую карамелью и орехами, одновременно вздохнули.

— Ты прав, сын, — задумчиво произнес Андж, отпивая из кубка. — Надо оградить наших женщин от этой кровопролитной сечи. Как убедить твою мать — ума не приложу, но, надеюсь, какая-нибудь искра озарит мой разум. И тебе, сын, не стоит медлить с ипостасью. Дай ей крылья, позволь расправить всю мощь. И чует мое сердце — не все так просто с твоей истинной парой.

— И у меня закрадываются подобные мысли. Взгляд этих черных, словно безлунная ночь, глаз — не мужской. Хоть и полон грозной силы, но пробивается сквозь него женская забота, словно робкий луч сквозь тучи.

— Мне тоже так увиделось, — вклинился в разговор Амиран. — Эту загадку тебе предстоит распутать самому. Как только примет облик истинный, легко отыщешь своего незваного гостя — или гостью. Сегодня милую твое ханство, но завтра я обрушусь на умы твоих подданных, выворачивая их наизнанку. Не обессудь, если полдворца и полстолицы захлебнутся в предсмертной агонии. Предательство не знает прощения. Я не раз протягивал руку, предлагая раскрывать коварные замыслы, но твое упрямство едва не ввергло нас в бездну катастрофы.

— Три года кряду, с тех пор как я взошел на трон, ты испытывал их преданность ментальными проверками. Завтра разрешаю тебе выявить предателей. И после этого, вооружившись полученными знаниями, мы сядем за стол войны, чтобы выковать план, сплав защиты и сокрушительного удара.

— Договорились, — сказал Андж, вставая. Его голос был твёрд, как сталь. — Я иду во дворец, к внучке. Расскажу ей, что моя бабушка обладала даром предвидения и задолго предрекла нашу встречу с Киарой. И завтра, соберём военный совет.

Я металась по фамильным покоям, словно загнанный зверь, не находя себе пристанища. Мысли роились в голове, словно стая встревоженных птиц, каждая тянула в свою сторону, терзая душу. Я ныряла в омут воспоминаний, замирая от ужаса, вновь и вновь переживая кошмар войны, словно она была вчера. Известие о гибели Анджа вонзалось в сердце, как осколок стекла, заставляя до боли сжимать кулаки, пока костяшки не белели от напряжения. Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, когда перед глазами вставал его измученный лик, каким он был в день возвращения…

Он, вырвавшись из плена, вернулся в родовое гнездо, чтобы найти последний приют рядом с предками. Не застав меня, израненный и обессиленный, Андж отправился на поиски нас с сыном. Что поразило меня больше в тот момент? Его безумная жажда увидеть нас перед смертью, его безграничная любовь или неистовая преданность, которую не сломили ни война, ни плен?

До сих пор от одного воспоминания об этих минутах меня пробирает леденящий душу озноб. Холодный страх сковывает, словно ледяные оковы, не давая вздохнуть, упиваясь своей властью надо мной. Полвека минуло с тех пор, но его ледяное прикосновение до сих пор чувствуется на коже. С титаническими усилиями я разрываю эти цепи, возвращаясь в реальность, где меня окружают дорогие сердцу люди: муж, дети, внуки — моя жизнь, моя опора, моя надежда.

Дверь отворилась беззвучно, заставив меня резко обернуться. В глубине синих омутов глаз мужа плескалось безмятежное спокойствие, а губы тронула едва заметная, ласковая улыбка. — Почему ты еще не в постели, милая? — прозвучал его голос, в котором я уловила легкую тень усталости.

Андж неторопливо расстегнул пуговицы пиджака и, подойдя, коснулся губами моих волос. Легкое прикосновение обожгло нежностью.

— Переживаешь? — прошептал он, обнимая меня, и я мгновенно расслабилась, прильнув спиной к его груди, закрыла глаза, утопая в разливающейся по сердцу нежности.

— Ты знал? — спросила я, и в самом вопросе, казалось, застыл невысказанный груз наших общих тайн.

— Да, знал, — ответил он с поразительным спокойствием, словно речь шла о чем-то обыденном. — Когда уходил на войну, провел обряд посвящения твоего еще нерожденного сына в наш род. Твоя вторая сущность пронесла меня по лабиринтам твоего сознания, показала отблески другой жизни и, твое попадание в мир Карварс.

— Почему молчал? — вопрос сорвался с губ прежде, чем разум успел его остановить. Впрочем, ответ уже зрел в глубине моего сердца.

— Ждал, когда ты сама откроешь эту дверь. Но ты так и не решилась доверить мне свою тайну.

— Всегда что-то удерживало, словно невидимая бетонная стена, возвышалась передо мной. Слишком тяжело… Прошлая жизнь выткана из боли, горечи несбывшихся надежд и осколков разбитых иллюзий. Погружаться туда снова — значит, заново ощутить леденящий ужас отчаянья, вдохнуть пыль забытых сражений за собственное «я». — , сегодня мне дважды намекнули на мой возраст, — пожаловалась я, отвлекая его от тягостных дум о моем прошлом, продолжая растворяться в его объятиях и ласках, от которых мурашки бежали по шее.

— Кто посмел обидеть мою девочку? — Андж оторвался от своего занятия и устремил взгляд в зеркало, где в серебряной глади отражались наши силуэты.

— Твоя любимая внучка и Кавис-предательница, — улыбнулась я нашему отражению и провела щекой по тыльной стороне его ладони.

— Присмотрись внимательнее, — прошептал он, и я увидела, как в глубине его глаз разгорается огонь желания. — Ты ничуть не изменилась. Я вижу все ту же юную, озорную девочку, которую когда-то встретил. Как же я люблю тебя… Неважно, сколько нам лет. Мы живем страстью наших душ, живущей в наших сердцах. И пока мы с тобой не превратились в дряхлых стариков, а это, надеюсь, произойдет не раньше, чем лет через шестьдесят… чем бы нам еще заняться…, — он замолчал, на секунду погрузившись в задумчивость, а затем изрек: — Пойдем спать.

— Что?! — возмущенно воскликнула я, но тут же была подхвачена на руки.

Покои огласил раскатистый, счастливый смех Анджа. Он бережно опустил меня на кровать, и его пальцы, дрогнув, принялись торопливо развязывать галстук. Взгляд его — голодный, жадный — пожирал меня, распаляя кровь, словно искра, упавшая на сухое сено. И тогда мы сорвались в пропасть, два изголодавшихся зверя, бросившихся навстречу друг другу. Ласки обжигали, словно пламя, пожирая все вокруг. Мир исчез, оставив лишь нас двоих: сплетение тел, вздохов и желаний. Мы тонули друг в друге, стремясь испить до дна чашу блаженной неги, раствориться в безумстве незабываемых мгновений.

Весть о надвигающейся войне обрушилась на нас, словно ледяной душ, напоминая о хрупкости бытия и неотвратимости разлуки. Мы жили, убаюканные рутиной, забыв, что тень небытия в любой миг может коснуться одного из нас. Возможно, именно это предчувствие гнало нас навстречу друг другу в ту ночь, в безумном танце плоти и душ.

Изнеможённая и опустошённая ласками мужа, я уснула, прильнув к его плечу, вдыхая терпкий аромат страсти, царивший в комнате — смесь недавнего секса и пота. Этот запах, одновременно дурманящий и успокаивающий, медленно отпускал меня в объятия Морфея. На губах застыла блаженная улыбка, а в ушах монотонно билось, как метроном, сердце любимого.

Рассвет неохотно просачивался сквозь плотные шторы, и веки мои казались неподъемными. Но тихий, словно дуновение ветерка, голос мужа, шепчущий мое имя, вырвал меня из цепких объятий сна.

— Киара… Просыпайся… У нас много неотложных дел…

Словно очнувшись от волшебного заклинания, я вскочила с кровати и, не обращая внимания на его удивленный взгляд, стремглав бросилась в ванную. Минут через десять, освеженная и полная энергии, я вылетела из нее и, словно молния, метнулась к гардеробу, в нетерпении перебирая наряды.

— Как думаешь, для военного совета уместнее надеть брючный костюм или платье? — пробормотала я, задержав взгляд на безупречно белом костюме, словно сотканном из первого снега.

— Надень брючный, — последовал спокойный ответ мужа, — но на совете тебя не будет.

Я резко обернулась, пораженная его словами.

— Это не обсуждается, — отрезал Андж тоном, не терпящим возражений. — Твоя война уже позади. На твоих плечах — забота о детях и внуках. Сегодня же отправляетесь в Рис-Арливарт, в нашу летнюю резиденцию у самого моря. Этот портовый город — самый дальний уголок от надвигающейся битвы.

Я хотела возразить, пламя протеста уже готово было вырваться наружу, но Андж был непробиваем, словно скала.

— Девочка моя… не сердись… Разве твое материнское сердце найдет покой, пока ты не уверена в безопасности внуков? Они ведь, не спросив нас, могут тайком отправиться на войну. Ты сможешь присмотреть за ними. И если понадобится, только у тебя хватит сил защитить их. Я надеюсь на лучшее, но ты же знаешь, враг в этот раз силен не только мощью, но и знаниями, лежащими за гранью нашего понимания. Я не хотел посвящать в это твою вторую мать и ее покровителей, молчал до последнего, но они сами предложили свою помощь.

Я замерла, словно изваяние, перебирая в уме слова мужа, и предприняла последнюю отчаянную попытку.

— Но я же стихийница! Сила стихий может стать грозным оружием на войне.

— Для военных действий у нас хватает магов, — его голос звучал устало и непреклонно. — Сейчас твоя хладнокровная решимость и рассудительность нужны не только родным, но и всему Анджкирсанскому государству. Сегодня объявят военное положение, следом за ним — мобилизацию. Заводы и фабрики замрут. В это смутное время, дай людям надежду, помоги им сплотиться, поддержать друг друга. Развернешь штаб в порту, подключишь к его работе невесток, внуков и внештатных сотрудников, привлеченных специально для этого случая. Ваша задача — выявлять всех недовольных, слышать их шепот возмущения и превращать его в благодарные речи, помогая нуждающимся. На этом у меня все, сейчас спускаемся на завтрак…

Андж резко замолчал, словно оборвал нить разговора, и стремительно пересек комнату. Он замер предо мной, и в следующее мгновение жадный, всепоглощающий поцелуй обрушился на мои губы, словно долго сдерживаемая буря. Отстранившись, он издал сдавленный, полный муки стон, развернулся и, не проронив больше ни слова, покинул покои, оставив меня наедине с трепетом сердца и необходимостью собраться с мыслями, чтобы одеться.