Когда к стоянке подплыл новенький аккубус, я на миг застыла в восхищении. В его облике словно сплелись два мира — отголоски прошлого из моей памяти и приметы грядущего из этой реальности. Он плавно подплыл к нам, словно белоснежное облако в форме ягуара-альбиноса, спустившееся с небес. Водительская кабина зияла, словно раскрытая пасть хищника, немым предостережением: «Не смей встать на моем пути». Вместо лап — плавные изгибы колес, а вытянутое тело — салон, манящий нас обещанием комфорта и новых впечатлений.

Брата и его друга Юргаба, которого я теперь предпочитала называть по имени, усадила вместе. Они уже притерпелись друг к другу, и Нардингу было удобнее обращаться к нему по разным вопросам, даже самым деликатным.

Детвора, с шумом рассевшись по местам, жадно впитывала каждую деталь салона. Маленькие пальчики ощупывали мягкую обивку кресел, изящные подлокотники, откидные столики, спрятанные в спинках передних сидений. Глаза ребятишек сияли предвкушением чего-то нового, ведь так оно и было.

Проходя по салону аккубуса, убеждаясь, что все пассажиры заняли свои места и пристегнулись, я с легкой улыбкой наблюдала за ними и машинально отвечала на вопросы. К сожалению, я не владела информацией об их новом приюте, и тут мне на помощь приходил второй водитель. Он рассказывал о детском доме всё, что знал, и иногда, затаив дыхание, смотрел на чумазые лица и рваную одежду ребят, словно предвидел, во что превратится этот новенький салон к концу пути.

Выскользнув из аккубуса, я замешкалась, не давая команду трогаться, словно невидимая нить удерживала меня в этом городе. И предчувствие не обмануло. По древней мостовой, выложенной щербатой плиткой, в нашу сторону мчался мальчуган лет пяти, крепко стискивая крохотную ладошку девочки, едва ли достигшей двухлетнего возраста. Ее ножки заплетались, спотыкаясь о неровные камни, но мальчик упрямо тянул ее за собой. Вскоре сквозь шум улицы до меня донеслись обрывки детского лепета, смешанного с плачем.

— Бла-а-атик, пла… Нож-ж-жки устали… Я в-в-виновата…

Она повторяла это, словно заученную мантру. Мальчик, казалось, не слышал ее причитаний, упрямо рвался вперед, лишь изредка бросая испуганные взгляды назад. И вскоре я поняла, что их так напугало. За ними неторопливо шествовал худощавый мужчина с отталкивающей внешностью. Одежда на нем была безупречно чистой, но каждая черта его лица, напротив, дышала каким-то болезненным наслаждением и зловещим предвкушением. Глаза незнакомца, постоянно суженные в хищном прищуре, словно упивались детским горем. Он настиг их без труда и уже протянул руку, готовясь схватить. Не раздумывая, я шагнула в теневой портал, выхватила детей прямо из-под его носа и мгновенно перенесла их в салон аккубуса.

Мальчишку я опустила на пол, но девочку не спешила выпускать из объятий. Закрыв глаза, та беззвучно рыдала, её маленькие ручки дрожали в конвульсиях нервного срыва. Сквозь всхлипы прорывались жалобные причитания, полные вины перед братом.

— Б-блатик, прости меня… Но-о-жки устали… Я… Я в-виновата…

Малышка, захлестнутая волной собственной никчемности и горя, искренне верила, что виновата в своей слабости, в том, что не хватило сил бежать, не осознавая, что кошмар уже позади и они в безопасности.

Её плач пронзал до самого сердца, я едва сдерживала слезы, чтобы не разрыдаться вместе с ней.

— От кого вы бежали? — спросила я у мальчишки, который всё ещё тяжело дышал, пытаясь отдышаться после бешеной гонки.

— Так это новенькие из банды Хитрого! — расколол могильную тишину чей-то звонкий выкрик.

Худенькие плечики девочки дрогнули от сдавленного всхлипа, и только сейчас, словно очнувшись, она осознала, что её держат на руках. Распахнув мокрые от слёз ресницы, малышка взглянула на меня и, её опухшие глаза мгновенно заполнились немым изумлением.

Я боялась лишь одного: что, увидев мои шрамы, избороздившие лицо, она разразится новым потоком слез. Стараясь предотвратить это, я ласково покачала её, шепча успокаивающие слова: — Не плачь, маленькая… Все ваши горести позади… Теперь вы в безопасности… Хочешь что-нибудь поесть?

Девчушка, словно встревоженный воробей, заметалась взглядом, размазывая слезы и грязь по щекам, и вот-вот готова была разразиться новым плачем, но тут брат дернул ее за ногу.

— Инда… Я здесь… Нас Шрам спас…

Он осекся, словно выпустил из рук горячий уголь, и с испугом уставился на меня. А я лишь улыбнулась краешком губ, понимая, что молва обо мне, точно лесной пожар, уже охватила город, и вот — новое прозвище. Делая вид, что не расслышала его, я снова спросила про еду и, не дождавшись ответа, подтолкнула вперед понурые плечи мальчишки. В конце салона, словно тщательно спрятанный секрет, обнаружилась мини-кухня, душевая и туалет. Всё было продумано до мелочей, до последнего удобства для пассажиров.

Опустив девочку на стул, я достала из холодильника сыр, нарезала несколько ломтиков и разложила по тарелкам, добавив туда же полукольцо копченой колбасы и хлеба. Поставив тарелки на стол, я невольно вздохнула, увидев, с какой жадностью девочка вцепилась в колбасу. Только сейчас заметила ее грязные руки и темную кайму под ногтями. Ее брат, взяв ломоть хлеба, принялся неспешно жевать, украдкой поглядывая на сестру. Я не рискнула отобрать еду у детей, чтобы заставить их помыть руки, лишь спросила: «А ты почему хлеб всухомятку ешь?»

— Пусть Инда наестся, потом и я.

Отобрав у него хлеб, я поймала его голодный взгляд, быстро положила на душистый ломать сыр, сверху добавила тонкие слайсы вяленого мяса и, вернув мальчишке, ласково провела рукой по его светлым, засаленным волосам. Эта преданность, эта трогательная забота пронзили меня до самого сердца, вызвав озноб.

— Ешьте… — промолвила я, закусив губу, чтобы не разрыдаться. — Еды хватит на всех.

— Эй ты!.. Шрам, — услышала я окрик и нахмурилась, заметив, как съежились дети.

Взглянув на кричавшего, я заметила в салоне того самого мужчину, что преследовал детей. Не говоря ни слова, я, словно тень, скользнула к нему. Подойдя вплотную, прохрипела: — Какие-то проблемы, — мой голос напоминал мне трескающийся лед весной на реке.

— Шрам…, — процедил он сквозь зубы, в которых клокотала злоба. — Так дела не делаются. Ты забрал наших детей, а они еще не отработали свой хлеб. Мне плевать, что ты расправился с бандой Хмурого, у нас свои законы. Или плати, или верни попрошаек, а не то…

Он попытался соткать в руках огненный шар, но я опередила. Схватив его за грудки, вышвырнула из салона, словно мусор, и, выйдя следом, теперь прошипела, едва сдерживая ярость: — А мне плевать на все ваши законы. Пошел вон отсюда, — мне казалось, что в моих словах клубится змеиный яд.

До бандита, похоже, не сразу дошло, чего я от него хочу. А может, я задела его самолюбие перед детьми и случайными прохожими? В его ладонях вновь заплясали огненные искры, и тогда я, призвав магию земли, разверзла каменную мостовую. Брусчатка разошлась, словно по шву, затягивая бандита в утробу земли. Мгновение — и камни встали на место, оставив на поверхности лишь его голову. Лицо мужчины исказила гримаса первобытного ужаса. Отчаянный крик прорвался сквозь сомкнувшиеся плиты, и по жалким, судорожным движениям я поняла, что он тщетно пытается вырваться. Тогда я склонилась к нему, процедив сквозь зубы: — Заткнись… Еще звук — и я похороню тебя заживо.

Моя угроза возымела действие: он замолк, и лишь судорожная дрожь головы выдавала обуявший его ужас. Войдя в салон, я окинула взглядом притихших детей, задержавшись на мальчишке, которого спасла. Он стоял на проходе и все еще сжимал в одной руке недоеденный бутерброд, а в другой — ладошку сестренки.

— Ты один решил сбежать или были еще желающие? — поинтересовалась я.

— Вся уличная детвора всполошилась, когда узнала, что ты детей Хмурого в детдом везешь. Гору, Шейна, Митяя и еще пятерых поймали и избили. Меня с сестрой отправили на рынок попрошайничать. Я прикинулся, что в туалет хочу, а сам дворами побежал… Если бы нас поймали, убили бы, — мальчишка умолк, и, казалось, только сейчас осознал, какой участи они избежали.

По его щекам потекли слезы, малая рядом с ним всхлипнула и, прижавшись к брату, разрыдалась. Я подошла, обняла их, подхватила на руки и, усадив на свободные места, пристегнула ремнями безопасности. Сдавленно произнесла: — Ваши мучения позади. Никто вас никому не отдаст. Сейчас я ненадолго отлучусь, а когда вернусь, мы отправимся в путь, к вашей новой, лучшей жизни.

Вырвавшись из салона, дрожа от клокочущей ярости, я едва совладала с желанием превратить шайку Хитрого в кровавое месиво. Превозмогая тошнотворную злость, я выволокла одного из них из земляной ловушки и, накинув на шею петлю воздуха, прошипела: «А ну, топай к своей шайке. И только попробуй меня обмануть — на куски разорву!» Голос сорвался, превратившись в хриплый рык. Я пнула его в спину, подгоняя, и скомандовала водителям следовать за мной.

Банда Хитрого облюбовала себе трущобный район, однако обитали они на диво в более пристойном месте, нежели бывшая шайка Хмурого. Двухэтажный особняк, хоть и тронутый временем, еще хранил отблески былой роскоши. Вокруг клубилась нищета и разруха, словно желая его поглотить, но он, подобно каменному исполину, упрямо сопротивлялся, бросая вызов всеобщему упадку.

Призвав Еву, я освободила её от ошейника-артефакта, скрывавшего истинную суть.

— Подруга, посторожи аккубус, не позволяй никому выходить и отваживай всех недоброжелателей, а я пока прогуляюсь.

Мы с моим провожатым ступили в холл первого этажа, где царила звенящая тишина. От былой роскоши не осталось и следа, лишь клочки красочных обоев цеплялись за стены, словно призраки прошлого. Мебель исчезла, а паркетный пол покрывала плотная пелена пыли, нарушенная лишь грязной тропой.

Усилив напор, подтолкнув бандита ветровым потоком в спину, я последовала за ним, и когда мы оказались в центре холла, из-за колонны, словно из ниоткуда, возник мужчина средних лет. В его руке полыхал огненный шар, который он тут же метнул в меня.

Всё произошло настолько внезапно, что я на мгновение растерялась, пропустив удар. Фаербол обрушился на мою грудь, опалив лицо обжигающим жаром. В воздухе запахло палёными волосами, дымом и горелой тканью, которую я тут же затушила, призвав воду. Тело, надёжно укрытое живой броней, осталось невредимым. Воспользовавшись моей секундной заминкой, поводырь трусливо сбежал, а я едва сдерживала себя, чтобы не обрушить эту берлогу Хитрого в преисподнюю.

Обвила магией воздуха бандита, что посмел поднять на меня руку, и подняла его к потолку саженей на пять. Разорвав силою заклинания связывающие путы, я обрушила его вниз, на каменный пол. Крик боли эхом разнесся по мертвому дому. Снова и снова я повторяла эту жестокую кару, пока хрип не сменился тишиной. Содрогнувшись от собственного бессердечия, я двинулась дальше, на поиски осиного гнезда, время от времени распахивая двери и выкрикивая в пустоту: «Эй, есть тут кто живой?»

В одной из комнат первого этажа открылась жуткая картина: на грязных лежанках, словно выброшенные куклы, покоились юноши и девочки разного возраста. Синева кровоподтеков на их нежных лицах без слов говорила о том, что это и есть те самые беглецы, которых настигла жестокая расплата. Встретившись взглядом с испуганными серыми глазами девчушки, я подошла ближе.

— Не подскажешь, где мне вашего главаря найти? — спросила я, стараясь не выдать волнения.

— Вам лучше уйти… Вы один не справитесь, — зачастила она, и страх плеснулся в ее глазах мутной волной. — Хитрый узнал, что вы идете, и уже приготовился! Магов боевых нанял.

Я видела, как в ее глазах едва забрезживший огонек надежды тут же угас, затопленный серой обреченностью. Сглотнув ком в горле, я окинула взглядом убогую коморку, ставшую приютом для этих уличных волчат. Здесь, в этих затхлых стенах, их жизнь должна была начаться и, скорее всего, закончиться. И, судя по изможденным лицам младших членов шайки, отпущенный им срок измерялся немногими неделями.

— Иди по коридору, потом налево, упрешься в широкую дверь. Это бывший бальный зал, теперь там у Хитрого логово, — прохрипел парень, не отрывая безучастного взгляда от потрескавшегося потолка.

Он лежал неподвижно, словно сломанная кукла, и даже повернуть голову, казалось, не мог. По всему было видно, что его тело — сплошная кровоточащая рана, и, возможно, кости переломаны не раз.

— Автобус стоит у порога дома. Все, кто жаждет ступить на новую тропу судьбы, прошу занять свои места! — возвестила я и тут же осеклась, назвав диковинный аккубус автобусом. Что поделать, сердце не обманешь! Видела я в этих чудных технических созданиях отголоски прошлой жизни, мираж, сотканный из стали и грез.

Дверь в бандитское логово рухнула под натиском моего воздушного тарана. Зная, какой «теплый» прием меня ждет, в лоб не полезла. Окутавшись вихрем воздуха, я ворвалась в зал и тут же взмыла под потолок, уклоняясь от огненного шквала. Но истинный ужас и клокочущую ярость вызрело во мне от другого зрелища: здоровые мужчины, прикрывались детьми, словно живым щитом.

— Гниды, — прохрипела я, и мой голос, словно выпущенный из тесной клетки зверь, с эхом разнесся по огромному залу.

В самом центре, на возвышении, восседал на высоком кресле худощавый мужчина лет пятидесяти. В его темных глазах, прищуренных и настороженных, плескался трусливый страх, как грязная волна в зловонной луже.

— Что вы стоите?! — взвизгнул он, вскакивая со своего импровизированного трона, словно ужаленный змеей. — За что я вам золото платил?!

— Жалкий ублюдок, — прошипела я, словно ядовитая змея, готовая к броску. — Боишься лишиться своих презренных копеек и лишаешь детей лучшей жизни. Тварь! — взревела я, выпуская на волю всю накопившуюся ярость.

Пол бального зала вздыбился, словно под мраморной кожей прорвался бурлящий поток горной реки. Дети, потеряв опору, падали, словно щепки в водовороте. Ужас окаменел на лицах взрослых. Я же, словно танцующая с огнем, уворачивалась от летящих в меня огненных сфер, обрушивая на нападающих сокрушительный пресс воздушной стихии. Крики ужаса и предсмертной агонии стихли, потонув в зловещей тишине.

Мне было жаль невинные души, которым пришлось стать свидетелями этой кровавой сцены. Я надеялась, что они когда-нибудь поймут, что всё это было ради их спасения. Опустившись на пол, я окинула ледяным взглядом жалкую кучку бандитов, не рискнувших вступить в бой. Их главарь, заключенный в огненный смерч моей ярости, теперь представлял собой лишь обугленные останки и горстку пепла, оставшуюся от его трона.

— Смотрите на меня! — скомандовала я, оглядывая притихших детей, распластавшихся на грязном полу, уберегая их от созерцания кровавой расправы. — Кто мечтал вырваться из когтей Хитрого и обрести кров в детском доме, поднимайтесь! Аккубус ждет у крыльца.

Поймав завистливые взгляды юнцов, перешагнувших порог восемнадцатилетия, я добавила:

— Шанс дается всем, невзирая на возраст. Всем, кто жаждет новой жизни. Говорят, госпожа Киара Магарианская протягивает руку каждому. Обучит грамоте, ремеслу…

— Она не госпожа, — прозвенел тонкий голосок. — Она герцогиня. О ее милосердии слагают легенды все бездомные сироты.

— Тем лучше! — улыбнулась я. — Не теряйте времени… И помогите тем, кто слаб и не может идти сам.

Подхватив на руки двух крошечных девчушек лет трех, я решительно направилась к выходу. Ева мирно сидела возле колеса, с любопытством посматривая на вереницу детворы. Надевать ей ошейник не стала, пусть побудит свободной, поохотится, пока мы будем в пути.

Сборы и посадка прошли в мгновение ока. В транспорте обнаружились удивительные лежачие места, словно тайные антресоли, опускающиеся прямо над окнами салона. Там, в этом импровизированном убежище, мы разместили больных ребят. Неожиданно для всех, трое взрослых изъявили желание разделить с нами путь. Внезапно тишину разорвал детский голосок: «А нас не убьют за то, что мы уехали?»

Я обвела взглядом испуганные лица и с твердостью в голосе ответила: — Откиньте все страхи. Хмурого и Хитрого больше нет, их время ушло. А те жалкие остатки бандитов, что еще смеют дышать, долго еще не очухаются. И к тому же, я лично предупредила их: если хоть один ребенок окажется в их грязных лапах, я собственноручно схороню их живьем под землей.

Аккубус был набит под завязку — сорок семь душ томились в предвкушении отправления. Отдав команду трогаться, я заняла свое место впереди и едва слышно, с затаенной надеждой прошептала: «С Богом…» — когда колеса плавно заскользили, унося нас прочь.

Миновав пеструю суету рынка, мы вырвались на главную трассу, артерию, пронзающую город и ведущую к западным вратам Саргавского государства. Взгляд мой блуждал по мелькающим за окном картинам: дома, деревья, лица прохожих… И вдруг зацепился за силуэт. Из тёмной пасти переулка вырвалась девушка, словно загнанный зверь, и с отчаянной мольбой во взоре понеслась вдоль аккубуса. Пряди растрёпанных волос плясали в такт её лихорадочному бегу, а подол старенького платья, предательски запутавшись в ногах, стал причиной падения.

Я успела заметить, как плечи девушки вздрогнули от крика, а скрюченные пальцы, словно в предсмертной агонии, вцепились в холодную каменную плитку. Мимолетная картина ее отчаяния вспыхнула и погасла.

— Да это же Равира, — пронесся по салону надтреснутый голос юноши, и внезапно я вспомнила, где видела эту девушку.

— Остановите аккубус, — приказала я в переговорник, соединяющий салон с водительской кабиной.

Когда наш транспорт замер, я вышла и не спеша направилась к девушке, все еще лежащей на тротуаре. Подойдя, присела на корточки, раздумывая, как поступить. Она, почувствовав чье-то присутствие, подняла голову и посмотрела на меня заплаканными, опухшими глазами. Бывшая любовница Хмурого, в отчаянии схватившись за мои ноги, запричитала:

— Возьмите меня с собой… Умоляю… Я больна… Не хочу умирать…

Внезапно вспомнив, что недавно жаждала моей смерти, она разразилась рыданиями. Руки бессильно упали на мостовую, а плечи содрогались в беззвучных всхлипах, рвущихся из самой груди. Не знаю, что на меня нашло, но ни тени злобы к этой девушке я не испытывала. Поднявшись, я бросила взгляд на аккубус. Заметив лица детворы, прильнувших к стеклу и глядящих на бандитку в основном с жалостью, я приняла решение.

— Вставай… В салоне еще есть свободные места. Будешь в дороге присматривать за детьми.

Я развернулась и направилась к двери, когда услышала торопливые шаги за спиной. Вероятно, она не сразу осознала мои слова. Войдя в салон, я указала ей на свободные места и, пока она шла, наблюдала, с каким счастьем в глазах смотрели на нее бывшие беспризорники. Они уже верили в лучшую жизнь, предвкушали ее и радовались тому, что еще кто-то вырвался из тисков нищеты и безнадежности.