Принять решение оказалось намного проще, чем она раньше думала. Звонок в Управление в Хмелевске, звонок капитану Горицкому, звонок начальнику полиции Рябиновой Горки и, наконец, мэру. Убрав телефон, Женя сама села за руль, кивнув Медведеву, чтобы ехал с ней. Остальные разместились в дежурной машине и пристроились сзади.

Женя объехала пустырь, добралась до стихийного КПП, оборудованного из бревен и колючей проволоки, и, не жалея машины, протаранила его.

— Стрелять не начнут? — спросил Леша, оглядываясь.

— Пусть попробуют, — процедила Жучкова, сжимая руль. — Я им тут тогда такую Хиросиму устрою — мало не покажется.

— Вы думаете, Арсений здесь? Но почему?

— Вот прямо сейчас мы это и спросим, — она затормозила у ворот особняка Ржавого.

Там уже не спали — видимо, связь с КПП была и хозяину уже доложили о визитерах. Ворота поехали в сторону, и из них вышли пятеро, держа руки за спиной.

— У самого левого что-то большое, не пистолет, — сказал Леша негромко. — А у того, что по центру…

— Сержант Медведев, вы где работаете? — осадила его Женя, закуривая. — Мы сюда приехали не в гости, а по службе. Если разрешений нет, всех закрою — с большим, с маленьким, с нарезным, с гладкоствольным и даже с холодным. Надоела эта богадельня.

С дымящейся сигаретой в руке она вышла из машины, слыша, как тишину разрывает вой сирен — это начальник полиции собрал все имеющиеся силы и отправил ей на помощь до прибытия ОМОНа из Хмелевска.

— Кто такие? — спросил стоявший по центру амбал с лицом, выражавшим тяжелую стадию дебильности.

— Ослеп? — невозмутимо поинтересовалась Женя. — Майор Жучкова, следственный отдел Рябиновой Горки.

— А вам назначено?

— Тебе что, никто никогда почки не опускал? — раздался за спиной Жени голос чуть запыхавшегося Горицкого. — Ты не понял, с кем разговариваешь? Читать-то хоть умеешь?

Растерявшийся амбал кивнул.

— Ну, читай, — Женя развернула удостоверение. — Убедился? Тогда с дороги.

Амбал затоптался на месте, не зная, как поступить. В это время на балкон третьего этажа вышел сам Ржавый в длинном белом халате и гаркнул так, что его, наверное, слышал весь поселок:

— Какого черта вы майора в дверях держите?! А ну, брысь отсюда все!

Получившие четкие команды охранники спешно ретировались, и Женя беспрепятственно прошла сперва во двор, а потом и в дом, оставив Горицкого и Медведева на крыльце.

— Вы же без оружия, Евгения Борисовна, — негромко сказал Горицкий.

— Можно подумать, когда-то было иначе. Не волнуйтесь, Вячеслав Викторович, все будет нормально. Дождитесь полицию, пусть оцепят и никого не пускают. Когда приедут омоновцы, пусть начинают зачистку. Проверять всех. Ясно?

— Ох, зря вы это, зря… — покачал головой Горицкий, но дальше спорить не стал.

Женя вошла в просторный холл, напоминавший фойе театра — с хрустальными люстрами, с колоннами, с большими зеркалами в позолоченных рамах.

«Не хватает указателей с надписями «Гардероб», «Буфет» и «Вход в зрительный зал», — усмехнулась Женя про себя. До сегодняшнего дня она никогда не бывала в доме Ржавого, они всегда встречались на улице, даже если она и приезжала в Овраги. Но сегодня вообще все шло не так…

Хозяин спустился по лестнице с видом эстрадной звезды, идущей навстречу толпе беснующихся от счастья поклонников. Только вот Ржавого никакие поклонники и никакие овации не ждали, скорее наоборот.

— Доброе утро, Евгения Борисовна. Чего ж в такую рань, да еще и с бобиками? — недовольно спросил он. — Был же уговор насчет формы.

— Никакого уговора у меня с вами не было, — отрезала она. — А о чем и как вы с моим предшественником договаривались, меня не касается. Сейчас в вашем доме будет произведен обыск. Советую сразу выдать всю имеющуюся запрещенку.

— Обыск, значит? — вмиг растеряв вальяжность и барские замашки, ощерился Ржавый. — А ордер имеется у тебя?

— Ознакомьтесь, — невозмутимо произнесла Женя, протягивая заполненный ордер на обыск помещения. — Все? Годится? Повторяю вопрос — вы хотите добровольно выдать имеющееся оружие, например?

— Я не ношу оружия. Ты не борзей, Женя, плохо закончится.

— Я вам не Женя, а товарищ майор.

— Я тебя, товарищ майор, первый раз увидел, когда тебе лет восемь было, — захохотал вдруг Ржавый. — Уже тогда вредная была, мать не слушала. Ну, что глаза выкатила? Не знала, что ли? Арсений! — вдруг заорал он, обернувшись. — Арсений, сюда спустись, сестра приехала!

Женя напряглась, пытаясь понять, куда клонит хитрый авторитет. Арсений спустился по лестнице — у него под правым глазом красовался огромный синяк, а когда он подошел к Жене вплотную, она заметила на затылке заклейку:

— Что это, Арсик? Как ты вообще сюда попал? — обняв его, спросила она негромко.

— Ты где так долго была? — пробормотал он.

— Арсений, а ты не хочешь сестре рассказать все, что я тебе тут за два дня поведал? — вмешался Ржавый. — А то давайте посидим по-семейному, кофейку попьем с коньячком. Женька твоя с обыском явилась, вишь ли. Смелая стала. Смелая, но глупая, карьеру сломала себе.

— Гражданин Железный, я вам очень советую лишнего не говорить. Я найду, по какой статье вас на нары снова отправить.

— На нары? Меня? — захохотал Ржавый и уселся прямо на ступеньку. — Ну, ты точно в мать пошла… Та тоже берегов не видела, когда чего-то боялась.

— Ну, мне бояться нечего.

— А зря. Это Арсений мне кровь, а ты — нет. И на твоем месте я бы думал…

— Ты мне не отец! — развернулся Арсений и с какой-то ненавистью посмотрел на Ржавого.

— Арсюша, да ты в зеркало-то глянь. Мы ж одной масти, никаких ДНК не надо. Все мое — и волосы, и нос, и глаза.

— Женя, что он несет? — поворачиваясь к сестре, спросил Арсений. — Он мне два дня тут залечивал, что я его сын, прикинь?

Женя ничего не успела сказать, потому что Ржавый поднялся и пошел куда-то.

— Что происходит? Ты как сюда попал, еще раз спрашиваю? Приехала — его нет, телефон отключен, Даши этой тоже нет…

— Ты ее не нашла? — схватив Женю за руки выше локтей, воскликнул Арсений. — Ее что, нет здесь?!

— Да погоди ты…

В это время вернулся Ржавый с какой-то папкой в руках, сунул ее Арсению, а сам снова уселся на ступеньку лестницы:

— Ты почитай, сынок. Там письма от твоей матери, копия свидетельства о рождении. Ты что же, Женька, думала, что за твои глаза коровьи я тебя в свою вотчину запросто запускал, когда всем остальным ментам и следакам сюда вообще хода не было? Нет, это в память о матери вашей, да еще за то, что сына моего вырастила, не сдала в детдом. Да, мать ваша не захотела со мной общего ничего иметь, сменила Арсению в три года и отчество, и фамилию, поэтому он тоже Борисович и Жучков, а не Маркович и Железный. Вспылила, вишь ли, когда узнала, что дочь у меня родилась в Москве… Бабы все дуры.

У Жени к горлу подкатил ком, стало тяжело дышать. Она вдруг порадовалась тому, что никогда не брала оружия, потому что вот сейчас могла бы запросто пустить его в ход. А отбывать наказание за такую мразь не хотелось совершенно.

— Не слушай его, Арсик. В его-то годы всего уже и не упомнишь. Маразм, деменция — простим человеку, — стараясь не терять самообладания, сказала она. — Ты иди, Арсик, там внизу Горицкий с Медведевым, пусть Лешка тебя на машине домой отвезет. Я тут закончу и приеду.

Она развернула брата к двери, а Ржавый насмешливо произнес:

— Но бумажки-то прихватил, да, сынок? Правильно, почитай дома спокойно, обдумай и приходи, хочешь — в офис, а хочешь — прямо сюда, тебя тут никто никогда не тронет. Обсудим, как дальше жить будешь.

Арсений вдруг развернулся, подошел к Ржавому и бросил папку с бумагами ему под ноги:

— Вот твои документы. Мне они не нужны, я тебя не знал и знать не хочу. Ты мне не отец. Мой отец умер.

Он посмотрел на Ржавого ненавидящим взглядом, повернулся и вышел из дома.

— Ну, на все деньги выступил или еще что припрятано? — спросила Женя. — Думаешь, я не знала, что у нас с Арсиком отцы разные? Мама перед смертью рассказала. Не добавила, правда, от какой гниды его родила, а жаль, я б на тебя сразу накопала что-нибудь, как только сюда переехала.

— Дура ты. Он все равно вернется, кровь приведет. А ты… да что… — он махнул рукой. — Думал как с родной с тобой поговорить, а ты сука ментовская, ну, чего я ждал? Баба в погонах… Чего у тебя есть-то, кроме погон этих?

— Все, что надо. А главное — у меня есть возможность тебя отсюда вытряхнуть, и я ею на всю катушку воспользуюсь.

Женя услышала, как на улице снова завыла сирена и зазвучали команды, отдаваемые в мегафон: прибыл ОМОН и теперь зачищал двор и улицу.

— Слышишь? — она кивнула в сторону окна. — А ты во мне сомневался. Никто тебе не поможет. А я еще докажу, что в девяносто третьем ты милиционера здесь убил, а потом из украденного «макарова» по твоему приказу застрелили подручного Монгола, Лосева, и неизвестную девицу, выдававшую себя за журналистку.

— Говорю же — дура. «Неизвестную»! — передразнил он. — Даже это накопать не смогла. А ведь это Янка, дочь моя, сестра Арсения младшая.

— Что?!

— А что слышала. И смерть ее на меня не вешай, я не при делах. Я только внушение сделал по-отцовски, поорал чутка, но что толку? Полезла, дура, куда не надо было, решила в крутышку поиграть, думала, может со мной тягаться. Дуры вы, бабы, дуры! Жила ведь, как сыр в масле каталась, какого еще рожна было надо? Наворотила дел, еле разгреб! — Ржавый провел рукой по коротко остриженным волосам, давно потерявшим рыжий оттенок и ставшим белесыми. — Ладно, скажи своим, пусть заходят и ищут, чего уж. Что найдете — все ваше. Но мента на меня тоже не вешай, не я это.

— Да врешь ты все, — шокированная новостями, сказала Женя. — И милиционер твоих рук дело, и «макар» его ты в руку убийцы вложил. И, выходит, дочь свою не пожалел, да? А всё деньги, да, Ржавый? Мало было?

— Да не в деньгах дело, а в принципах, как ты не поймешь-то? Давай-давай, зови своих бобиков, пусть рыскают, а мы с тобой беседу нашу задушевную закончим.

Ржавый поднялся и пошел в гостиную. Женя выглянула на крыльцо:

— Вячеслав Викторович, начинаем обыск. Прошу вас внимательно отнестись к составлению протокола, хорошо? О любых находках немедленно сообщайте мне, я буду в гостиной.

Начальник полиции, тоже топтавшийся на крыльце, посмотрел на Женю неодобрительно:

— Евгения Борисовна, вы хоть отдаете себе отчет?

— А то. Я возобновляю дело по убийству лейтенанта милиции Безикова.

— Да там все сроки прошли!

— Ничего, перед начальством своим как-нибудь оправдаюсь. А Железный у меня пойдет главным обвиняемым, вот увидите.

— Ну-ну… — пробормотал начальник полиции. — Не надорвитесь только.

— За меня не волнуйтесь. За себя лучше побеспокойтесь, а то не на пенсию выйдете, а по неполному служебному.

Лицо начальника полиции начало заливаться краской, но открыть рот и заорать на Женю он так и не решился, только что-то буркнул под нос и спустился с крыльца, вынул телефон и начал кому-то звонить.

— В Хмелевский главк жалуется, — сказал Горицкий.

— Да пусть хоть в Гаагу, мне все равно. Идемте, Вячеслав Викторович, работать надо. Что там ОМОН?

— Зачищают. Нашли, кстати, девицу эту, что с братом вашим приходила, я ее домой отпустил.

— Нашли? Ну, тоже хорошо. Все, хватит болтать.

Когда она вернулась в дом, Ржавый, уже переодевшись в спортивный костюм, сидел за накрытым к чаю круглым столом, курил и о чем-то думал.

— Присаживайся. Чай, кофе?

— Спасибо, обойдусь.

Она села в кресло и тоже закурила, в упор рассматривая Ржавого.

— Ну, что смотришь? — не выдержал он.

— Да вот все думаю, как такую гниду земля носит? Это я тебе не как начальник следственного отдела говорю, а как дочь женщины, которую ты, козел, обманул и бросил.

— Ну, ты об этом ничего не знаешь, — усмехнулся Ржавый, стряхивая столбик пепла в блюдце. — Она сама на меня вешалась. Но я себя как человек повел, можешь не верить, но так и было. Сказал — уходи от мужа, жить вместе будем. Она троить начала, метаться: вроде и денег хотелось, и стабильность терять страшно. Пока металась, забеременела, решила рожать, отцу твоему призналась, думала — выгонит и ей жалеть будет не о чем. А он простил. Любил, видно. Ну, она красивая была, что уж… ты на нее похожа, только характер у тебя дерьмовый. — Ржавый налил себе чай, бросил четыре кусочка сахара, размешал. — Но прожили они после родов всего полгода, отец твой умер, мать одна осталась. Стала опять ко мне липнуть, а у меня другая уже бабенка завелась, тоже ребенка ждала. Так мать твоя в свидетельство Арсению меня отцом записала, думала, это поможет. Ну, а когда узнала, что Янка родилась, обратно все вернула и больше мне не писала и не звонила. Я и о том, что она умерла, узнал только через десять лет.

— Ну, ясное дело, сидел же снова.

— И это тоже, — кивнул Ржавый. — Ты, Женька, мать не осуждай. Я красиво ухаживал, отец твой такого не мог, а любой бабе приятно, когда цветы к ногам, побрякушки, рестораны…

— Отца моего не трогай, он не чета тебе был, — сказала Женя, чувствуя желание встать и сжать руки на горле Ржавого.

— Так я ж и сказал — не чета мне, — захохотал он. — Да ладно, дело прошлое.

— А с Монголом-то что делил? — резко сменила тему Женя, но Ржавый был не из тех, кто расслабляется во время разговора.

— Чего мне с ним делить? Монгол сам по себе, я сам по себе, разошлись краями.

— Ой ли? Прямо вот краями разошлись? Ну, ты и брехло.

— Ты не забывайся, я не шавка тебе.

Женя поморщилась:

— Да хватит уже. Не понял, что я тебя не боюсь? Так что с Монголом-то?

— А ничего. Племянница его денег мне должна — много. Ну, я и вспомнил, что говорили про какой-то дорогой инструмент, с которым их семья несколько поколений не расставалась. Пришло время племяннице деньги отдавать, я ей и предложил — мол, найди, вот и не будешь должна, а я еще и сверху накину. Мне не деньги нужны были, мне Монгола унизить хотелось. Два раза, падла, обнес мои конторы — ювелирку и похоронное. Такое не прощают.

— И ты решил, что саксофон вполне покроет твои обиды?

— Ты когда-нибудь имела что-то такое, за что готова жизнь отдать? — вопросом ответил Ржавый.

— За материальное — нет, не готова.

— Ну, ясно, вы ж пионеры — дети рабочих! — скривился Ржавый. — Хотя ты уже не застала. Но в голове у тебя наверчено ненужного. Так вот потому ты и не поймешь, что такое, когда тебя лишают этой вещи, да еще кто — человек, с которым у тебя полжизни терки какие-то.

— Решил заиметь повод поглумиться?

— А хоть бы и так. Смотри — на тебя могу воздействовать через Арсения, на Монгола — через его любимую игрушку. И на каждого в этом городе у меня имеется своя кнопочка, ясно?

— Евгения Борисовна! — раздалось сверху. — Подойдите к нам.

Женя встала, бросив на Ржавого внимательный взгляд, но он так и остался расслабленно сидеть в кресле, закинув ногу на ногу и покуривая очередную сигарету.

В спальне, огромной и какой-то казенно-неуютной, с кровати был снят матрас, и к рейкам, его державшим, снизу оказался примотан скотчем плотный пакет. Горицкий стоял на коленях, вглядываясь в содержимое, а Наталья Павловна держала в руке ножницы и ждала команды к снятию находки.

— Это у вас что? — спросила Женя, подходя ближе.

— Это не у нас, это у господина Железного, — отозвался Горицкий. — Похоже на пистолет. Срезай, Наташа. Понятые, внимательно смотрите, — обратился он к двум относительно нормальным мужикам из местных, которых удалось убедить стать понятыми. — В полиэтиленовом пакете находится пистолет системы Макарова. — Он продемонстрировал вытряхнутый из пакета пистолет, вынул обойму. — В обойме не хватает двух патронов.

— Тот самый? — негромко спросила Самосина.

— Ну, это ты нам сама скажешь, когда отстреляешь. Но похоже, что тот самый.

— Вячеслав Викторович, серийный номер посмотрите, — Женя вынула телефон и открыла сообщение, в котором Горицкий вчера прислал ей номер похищенного табельного пистолета убитого лейтенанта Безикова.

Совпадение оказалось стопроцентным. Если бы могла, Женя сделала бы колесо от радости — она все-таки нашла пистолет именно там, где очень хотела. Но теперь возникал еще вопрос: как он попал в спальню, потому что при всех данных идиотом Ржавый не был и такую улику в своем доме держать бы не стал.

«Ищи, кому выгодно», — шепнул внутренний голос.

Держа пистолет двумя пальцами через пакет, Женя вышла на лестницу и крикнула:

— Господин Железный, будьте добры, поднимитесь к нам.

Когда Ржавый вошел, она молча подняла руку с пистолетом на уровень его глаз. Лицо авторитета сделалось сперва бледным, потом красным, глаза сузились, а рот искривился в крике:

— Ах ты тварь! Да я… я тебя… — И вдруг он упал на пол, схватившись за грудь.

— «Скорую»! — крикнула Женя с лестницы.

Провозились с обыском до самой ночи, параллельно в поселке шла зачистка, и это тоже принесло ряд сюрпризов в виде парочки беглых осужденных, проживавших в Оврагах без паспортов, и нескольких находившихся в розыске по разным статьям. Остальных проверили и задерживать не стали. Женя с Горицким, опечатав дом и ворота, уехали из Оврагов последними.

— Начальник полиции грозился на вас управу найти, — посмеивался Горицкий.

— Пусть ищет. Должен же он хоть что-то искать на рабочем месте.

— Напишите на него рапорт первой.

— Я только еще кляузами не занималась. По большому счету у меня к нему претензий нет, разве что участковых распустил, контингента не знают, — отмахнулась Женя. — Пусть спит спокойно, мне не до него.

— Так зато ему теперь до вас, вы ж ему на мозоль наступили, сделали то, что он уже давно должен бы сам провернуть.

— Пусть спасибо скажет, что я за него разгребла.

— Так он вас сживет, не понимаете, что ли?

— Ну, назначат вам нового начальника, всего и дел, — пожала она плечами.

— А мне зачем другой? — удивил ее Горицкий. — Мне с вами отлично работается, потому и говорю — защищайтесь превентивно.

— Да не буду я, Вячеслав Викторович, — устало произнесла Женя. — Пусть пишет, звонит, жалуется — я не хочу в этом участвовать. Мне осталось найти, кто конкретно убил Лосева и дочь Железного, чтобы дело закрыть, так что мне не до начальника полиции с его сведением счетов. А потом я в отпуск поеду. На две недели, — уточнила она.

— А вот это правильно, — одобрил капитан.

У него зазвонил телефон, Горицкий ответил:

— На проводе. Да, закончили. Едем в город. А что? Как? Зачем еще? Ладно, сейчас передам. Медведев звонил из больницы, — сказал он, убрав трубку. — Железный в себя пришел, вас требует.

— Обойдется. Я устала и спать хочу, вторые сутки на ногах, а до этого летела и ехала, — отозвалась Женя.

— Лешка говорит — он прямо из себя выходит, требует, чтобы срочно.

— Разворачивайтесь, Николай Николаевич, — устало произнесла Женя. — В больницу едем. А счастье было так близко, мы ж уже на мою улицу свернули…

Железный лежал в палате кардиологии один, у двери сидели два полицейских, вскочивших, едва Женя показалась в конце коридора.

Она вошла в палату, подошла к койке, где, подключенный к мониторам, лежал Железный, и все тем же усталым тоном, что в машине, спросила:

— Ну, чего тебе еще?

— Женька… — просипел он, с трудом поднимая опутанную проводами руку. — Женька… я что сказать хотел… ты помощника моего Виталика потряси… Виталика Ружевского, слышишь? Это он… Лося шлепнул…

— Лося — он. А дочь твою? Как ее, кстати, звали-то полностью?

— Яна… Яна Марковна Заботина…

— Замужем, что ли, была?

— Нет… мать фамилию свою дала, моя, сама же видишь… тяжелая, не бабская… Хотя вот тебе бы пошла…

— Меня своя устраивает, хватит мне в родню набиваться! — отрезала Женя. — Яна Марковна Заботина, значит… Ну, и кто Яну Марковну приговорил? И за что?

— Я, Женька, до утра не дотяну, я знаю… — облизав синие губы, прошептал Железный. — Потому и позвал тебя… не хочу на тот свет с грехами на душе…

— Что, страшно стало? — Она ногой придвинула табуретку и села.

— В рай и так… не метил никогда… но душу облегчить хочу… ты выслушай…

— Ну, давай, исповедуйся, — кивнула Женя. — Хотя зря, ты еще меня переживешь.

— Нет, Женька… конец это, я чувствую… но хоть сына повидал…

— Вот это сразу пропусти, он тебе не сын. Давай по существу грехов разговаривать.

Железный закрыл глаза и пару минут восстанавливал дыхание. Женя смотрела на монитор — сердцебиение было ровным, хотя пульс низким.

— В общем, Женька, дочь моя решила по моим стопам пойти… — заговорил Железный. — Я ее баловал, денег давал — завались: имела все, что хотела. Подружка была у нее, учились вместе на журфаке, Марта. Янка работать не пошла, болталась на мои деньги, а Марта эта умная была, хваткая, писала хорошо. Устроилась в журнал какой-то модный, а несколько месяцев назад вдруг интервью решила взять у писательницы этой, что в Рябиновой Горке осела… ну, у Монгола племянницы. И уж не знаю, как оно так вышло, да речь у них зашла о саксофоне — писательница, видно, решила раритетом закозырять, чтобы добавить интереса, а Марта записала все и в разговоре с Янкой обмолвилась. Ну, та смекнула, что это деньги, и немалые. Рассказала Виталику Ружевскому, роман у них был, он в Москву по делам часто мотался, а я их, дурак, познакомил, чтобы Янка, если что, могла к нему обращаться. Ну, она и обратилась. И решили эти двое саксофон найти и присвоить, мне ничего не сказав. А чтобы здесь не светить Янкиными документами, они Марту эту задушили и паспорт украли, Виталик кого-то из овраговских попросил фотографию переклеить — тут умельцев-то всяких полно. Янка по этому паспорту сюда и явилась, думала — я не узнаю. А Виталик, гнида, ствол темный у меня из сейфа спер, я же, дурак старый, как родному ему доверял…

Железный умолк, переводя дыхание, жестом показал на стакан с водой, и Женя, дотянувшись, подала. Сделав пару глотков, он вернул стакан и продолжил:

— Полезли они в дом к Монголу, думали, там тайник. А там вместо тайника — Лось. Ну и… Разбежались Виталик с Янкой, стали думать, где искать. Она ко мне приехала, все вопросы задавала про Монгола — мол, слышала где-то кликуху, вдруг я тоже знаю. А я растрепал ей про Лидку Ткачеву. Но не подумал, что она к ней в дом полезет, а там ее кто-то будет ждать.

— Судя по пистолету, тот же, кто Лося приговорил, да?

— Да. И это он потом пистолет этот мне под кровать примотал, больше некому.

— Хорошо. А про пистолет-то все-таки? Ну, раз уж ты тут на исповеди. Грохнул же лейтенанта в девяносто третьем, да?

— Самооборона это была.

— Доской по затылку? Ты не заговаривайся.

— Клянусь — я его не бил. Мы лицом к лицу стояли, он меня пытался на бабки опустить, за тем и в Овраги явился. Мол, плати, я крышевать буду. Нанюхались блатных простыней, черти… Чтобы я вшивому лейтенантику даже в то время отстегивал? Ну, я его и оттолкнул. А он на забор полетел и повис. Я аж рот открыл — как, думаю, такое? Подошел ближе, а у него гвоздь в башку вошел, да так крепко, что тело на землю не падало. Ну, я ствол забрал, не пропадать же добру, в то-то время не так просто еще было достать. Да вот только не знал, что Монгол меня видел с ментом этим. Он ко мне через пару дней зашел и говорит — знаю, кто мента на забор подвесил. Молчать стану, если в упор меня видеть не будешь. Ну, я согласился. А потом думаю — это ж теперь я у него на крючке на всю жизнь. Дело-то замяли, понятно, но Монгол? Ну, я и слил его катран тихонько. Да вот просчитался — в то время менты за деньги не только мне, но и Монголу сливали. Вот он и не пришел. Но, видно, понял, кто напел, потому что через время ювелирку мою бахнул под ноль. Так у нас и началось… Потому и хотел я племянницу его подмять и саксофон забрать, чтобы уколоть сильнее, заставить прийти и в ногах валяться на старости лет, чтобы вернул его игрушку. Да не судьба, видно… Ты скажи, саксофон-то нашли?

— Нет. Но я, кажется, знаю, где он.

— Ну и ладно… черт с ним, на тот свет не утащу же…

— Кто, кстати, из ваших женщину по голове ударил на границе Оврагов? — вспомнила Женя, подумав, что надо узнать, жива ли она.

— Да это идиоты эти, стражники… Бродят по кругу ночью, молотят кого ни попадя. Вот и Арсений так ко мне попал — по голове получил, утром приволокли, а я смотрю — так это ж… — глаза Железного вдруг увлажнились. — Я ведь за ним следил, когда вы сюда приехали. Увидел с фотоаппаратом — зарядил всех, чтобы приглашали снимать. А он, вишь, оказался способный, всем нравится.

«Об этом я Арсику точно не скажу. Он совсем веру в себя потеряет — как будто и этого не сам достиг», — подумала Женя.

— Ты его береги, ладно? — продолжал Железный, и по его ввалившимся щекам текли слезы. — Один остался…

«Будь я чуть более сентиментальна, так и поверила бы в его слезы. Но нет».

— Все, Женька… ты иди… зла не держи…

Она встала и, не оглянувшись, ушла из палаты. Дойдя до поста, она спросила у дежурившей медсестры:

— Сегодня ночью по «Скорой» женщину привезли с черепно-мозговой травмой. Как она?

— В коме. Ее прооперировали, там гематома была большая. Пока ждем.

— Спасибо.

Женя вышла из больницы и поняла, что не может идти. Ноги не слушались, подкашивались, она ухватилась за перила и так стояла до тех пор, пока ее не заметили сидевшие в машине Горицкий и водитель. Они выскочили и, подхватив Женю с двух сторон под руки, потащили к машине.

По дороге она немного пришла в себя, однако дома, переступив порог квартиры и наткнувшись на вопросительный взгляд выскочившего из кухни Арсения, покачала головой и пробормотала:

— Арсик… не сегодня… никаких разговоров сегодня, с меня хватит.

Она ушла в комнату, кое-как выдралась из формы, бросив ее прямо на пол, упала в постель и мгновенно уснула.