Она так и не смогла уснуть, просидела в кресле, сжавшись от страха, сковавшего все тело. На кровати храпел, развалившись прямо в спортивном костюме, дядя Саша. У Даши даже мысли не возникло о том, что можно попробовать убежать, пока он спит, раз уж дом, по словам хозяина, находится на самой границе Оврагов, и это совсем недалеко. Она помнила о «ночной страже» и совершенно не хотела встретиться с кем-то из них снова.

Очень болела голова, но пить таблетку она тоже боялась — мало ли какую отраву вместо анальгина подсунул ей бывший фельдшер. Даша уже поняла, что доверять нельзя никому, так проще и выше шанс выжить.

— Ну, ты чего маешься? — раздалось с кровати. — Совсем, что ли, не уснула?

— Совсем.

— Ну, как знаешь. Умываться-то будешь? Идем, полью тебе, а то все лицо в крови да в йоде, как домой-то пойдешь, если отпустят?

«Если? То есть могут не отпустить, что ли? О чем он вчера говорил, все из головы вылетело… И что я должна сказать, зачем в дом Монгола шла? Или сразу заявить, что Монгол мой родной дядя? А если хуже будет? Я же не знаю, в каких они тут все отношениях, вдруг враждуют, тогда это родство мне навредит сильнее, чем поможет», — лихорадочно думала Даша, умываясь на улице ледяной водой, которую ей в руки лил из пятилитровой бутылки дядя Саша.

Ночью, едва услышав кличку, а потом и имя-отчество, она сразу все поняла, и в голове у нее сложилась четкая картина произошедшего за последний год. Байку о дядином саксофоне ей рассказывала мама, но Даша ее так и воспринимала — как семейную легенду. Дядю она видела всего раз, когда была совсем маленькая, лет пяти, и не особенно запомнила что-то, кроме рук с длинными тонкими пальцами, которые ловко сворачивали для нее из бумаги то кораблик, то птичку, то собачку. Мама брата любила, раз в полгода уезжала куда-то на три дня, набив полные сумки едой. Даша запомнила даже, как они лепили пельмени, морозили их, а потом мама складывала их в сумку-холодильник, чтобы не растаяли. Из таких поездок она возвращалась уставшая и мрачная, в первый день не разговаривала ни с Дашей, ни с папой, потом все налаживалось — и так до следующей поездки через полгода.

Став старше, Даша узнала, что дядя отбывает наказание в колонии, но за что, конечно, не выясняла. Об этом в семье говорили неохотно, мама делалась какой-то виноватой и не смотрела папе в глаза.

Потом дядя освободился, но к ним не заехал, мама ходила на почту и переводила ему какие-то деньги, оставшиеся, как поняла Даша, от бабушки.

— Я не могла их не отдать, — услышала однажды Даша телефонный разговор мамы с тетей Диной. — Мама так распорядилась, потому мне и отдала, что знала — ты ни за что Сереже ни копейки не дашь. И не ори, Дина, ты никакого отношения к деньгам этим не имеешь. Родители завещали тебе квартиру — мало? Ну и что… нет, я носить их не буду, но и тебе тоже не отдам, у меня дочь есть, ей и достанется.

Даша догадалась, что речь идет о небольшой коллекции драгоценностей, которые бабушка завещала маме — два кольца с крупными изумрудами, сережки с топазами и толстая золотая цепь с бриллиантовым кулоном. Все это было положено в арендованную банковскую ячейку и до сих пор, кстати, лежало там. Даша исправно оплачивала аренду, но к драгоценностям не прикасалась. Странно, что Элеонора ни разу о них не заговорила…

Сегодняшней ночью, сидя в продавленном кресле убогого домишки в полукриминальном районе, Даша вновь вспоминала все эти мелочи и события, из которых складывалась вполне определенная картина.

Элька заняла денег у кого-то, надеясь найти дядин саксофон, продать и выручить крупную сумму, которая покрыла бы ее долги. Потому она и приехала сюда, в Рябиновую Горку, чтобы найти дом и тайник. Вот и пригодился дом дяди Тимура, за которым кто-то здесь присматривал все это время, а тетя Дина это оплачивала.

И следы на подоконнике, обнаруженные Дашей как-то утром, принадлежали Эльке — она пыталась, видимо, ночью проникнуть в дядин дом, не привлекая внимания Даши к своим отлучкам. И все эти странные ночные шорохи тоже создавала Элька, ночами выскальзывая из дома. Мелькнула даже мысль, что это Элька убила того мужчину, но Даша тут же ее отмела — нет, что угодно, но не убийство, на такое Элеонора просто не способна. Хотя… говорят, если крысу загоняют в угол, она способна броситься и на собаку.

«Господи, Элька, какая ты дура… Да ведь ты могла мне честно обо всем рассказать, и я взяла бы из ячейки бабушкины драгоценности, они тоже стоят больших денег… А ты решила втайне от меня заняться поисками саксофона… И теперь где мне искать тебя саму? И есть ли у меня шанс выйти отсюда живой?»

— Ну, хорош плескаться, — перестав лить воду, пробурчал дядя Саша. — Идти нам надо, разбор в восемь, потом Ржавый в город уедет.

— Может, не надо?

— Ты так и не поняла ничего? У нас свои порядки, их нарушать нельзя. Все, идем.

Они уже вышли на улицу, когда к дяде Саше подошел неприметный мужичок в потертых камуфляжных брюках, спортивной кофте и бейсболке с длинным козырьком и что-то зашептал на ухо.

— Понял, — проговорил дядя Саша. — А с девкой я что делать буду до послезавтра?

— Ну, пусть у тебя поживет, Ржавый сказал глаз не спускать с нее, — услышала Даша и похолодела.

Это могло значить только одно — этот Ржавый прекрасно знает, кто она, раз велел присматривать. Только почему «разбор» перенесли, что случилось, интересно? И где все-таки Элька и Арсений? Может, тоже где-то здесь?

— Ладно, Дашка, возвращаемся, — распорядился дядя Саша. — Ты картошку жарить умеешь?

— Конечно.

— Ну, вот и займись, я тебе сейчас принесу. А я по делам сбегаю, тебя, извини, запру, чтоб чего не вышло.

Даша ничего не ответила — да и что она могла сказать? Бежать не получится, значит, остается только нажарить картошки и дожидаться возвращения дяди Саши.

Вечер они опять скоротали за разговорами ни о чем, и Даша почувствовала, что вот сегодня ей придется уснуть, потому что вторую ночь без сна она не выдержит. Она устроилась на диване, подложив под голову собственную ветровку.

«Еще сутки — и я перестану отличаться от здешних обитателей, — подумала она утром, разглядывая в старом мутном зеркале отекшее справа лицо с большим синяком во всю скулу и заплывшим глазом, а также заляпанные бурыми потеками свитерок и ветровку. — И голова еще болит…»

На обед, он же ужин, опять жарили картошку — Даша поняла, что это самый ходовой и доступный продукт.

— Я с помоек жрать пока не могу, — сказал дядя Саша, и она отметила слово «пока» — значит, не исключает такой перспективы. — Да не кривись, я ж не про те помойки… Можно к концу дня к супермаркету подвалить, там списанные остатки из кулинарии выкидывают. Ну, вот если успеть, так можно их аккуратненько на лоточках забрать, тут многие так делают. Но я пока не могу, да и просить еще не научился, противно.

— А на что же вы живете?

— Шабашу. То бабульке какой дрова наколю, сложу, то уголь перекидаю, то деревья обрежу — разное. Картохи вон накопал пару мешков по оборкам. Не понимаешь? — улыбнулся он, заметив, что Даша не знает такого слова. — Это когда роешь по уже выкопанному, как за ягодой ходят по уже обобранным местам. Ты городская, откуда тебе такое знать.

Утром третьего дня дядя Саша наконец велел собираться. Он воткнул в накинутую на дверь металлическую перекладину ржавый согнутый гвоздь, пригладил руками волосы и крепко взял Дашу за руку выше локтя:

— Не буду объяснять, что сбежать не получится. Так что иди спокойно. Ох, и физиономия у тебя, конечно, — он покачал головой.

Они довольно долго шли по поселку, и Даша, стараясь не очень вертеть головой, все-таки с интересом рассматривала домишки, зачастую сколоченные как попало либо сложенные из обломков кирпича, крытые кусками шифера или досками, обитыми жестяными листами. По дороге им не попался никто, это было очень странно, но Даша боялась задавать провожатому вопросы — он сегодня выглядел суровым и напряженным.

Однако у огромного особняка, сильно контрастировавшего с постройками вокруг, их ждал неприятный сюрприз. Ворота были распахнуты настежь, во дворе виднелись три полицейские машины, а вокруг особняка и на улице чуть поодаль толпились люди.

— Это что за шухер? — дядя Саша остановился и даже выпустил Дашину руку. — Откуда это у нас тут полицаи набежали? Отродясь не помню…

— Жучкова приехала, — сказал, подходя к ним, худой мужчина в замызганных джинсах и ветровке. — Вломились в шесть утра, подняли в доме всех, до сих пор никто не вышел.

— Ну, а мы чего же?

— А мы ждем. Команды-то не было… а с ровного места на полицаев рыпаться — ну его на фиг…

И тут у них за спинами раздался рев полицейских сирен, и показались два микроавтобуса, из которых на ходу выпрыгивали люди в балаклавах и с автоматами наперевес.

— Лечь! Всем лечь на землю! — послышался усиленный мегафоном мужской голос. — Всем лечь на землю и не оказывать сопротивления, работает ОМОН!

Бойцы бежали по обеим сторонам улицы, валя на землю всех, кто не сделал этого самостоятельно. Даша не знала, как себя вести, но, глянув по сторонам, поняла, что для собственной безопасности лучше испачкать и без того грязную одежду, чем получить удар в спину. Она быстро легла лицом вниз, подложив под травмированную скулу руку. Рядом с ее головой промелькнули берцы, потом еще одни, еще… Омоновцы заполняли двор дома Ржавого, поднимали и гнали в автобусы тех, кто оказался на территории особняка.

— А ты тут как очутилась? — громыхнуло над ней, и рядом опять показались берцы, только они никуда не бежали. — На местную вроде не тянешь.

Даша осторожно повернула лицо и увидела сидящего рядом с ней на корточках человека в камуфляже и балаклаве.

— Что с лицом? — спросил он. — Били, что ли?

— Позавчера… прилетело… — пробормотала она.

— Ну-ка, поднимайся, — человек подал ей руку и помог встать. — Идем, медик посмотрит. Говоришь, позавчера ударили, а лицо желтое все.

— Это йод…

— Ладно, разберемся.

Он повел ее куда-то в противоположном от особняка направлении, и Даша увидела еще два автобуса с задернутыми шторами на окнах и «Скорую помощь», в открытом багажнике которой сидел мужчина в спецовке и курил.

— Вот девочку посмотрите, там перелом, кажется, — обратился к нему сопровождавший Дашу боец.

Врач выбросил окурок и спрыгнул на землю, развернул Дашу лицом к свету и покачал головой:

— Перелом, перелом… и ссадина глубокая, надо бы края почистить и швы наложить, а то шрам некрасивый будет. Кто это тебя так? Какой-то леворукий зомби из местных?

— Почему вы решили, что леворукий?

— То есть то, что местный зомби, не отрицаешь? На правой стороне повреждение у тебя, так только левша мог ударить, — пояснил врач. — Элементарная логика.

— Так и не скажешь, что здесь делаешь? — вмешался омоновец.

— Я случайно сюда попала… телефон и сумку украли, там документы были… — сбивчиво сказала Даша. — Сегодня отпустить должны были, но вот… — она обвела рукой вокруг себя. — Наверное, теперь просто так уйти смогу, да?

— Сможешь, — кивнул боец. — Попробуем найти твою сумку.

— А моего… друга попробуете найти? — вдруг спросила она. — Он точно где-то здесь, больше негде… и сестра…

— Вы сюда всей семьей, что ли, наведались? — удивился омоновец. — Экскурсия в трущобы? Нашли место.

— Не экскурсия…

— Ладно, не реви только. Доктор, дайте ей ручку и бумагу, пусть напишет, как сестру и парня зовут, чтобы наши не пропустили. Всех шмонать будем, так что, если они тут, найдутся.

Даша быстро написала на протянутом бланке все, что от нее требовали, отдала омоновцу.

— Пойдем, начальству тебя покажу, может, разрешат тебе домой поехать, а то вид у тебя траурный, конечно. Точно ничего не болит?

— Терпимо. Я только за своих переживаю…

— Ну сказал же — если здесь, найдем.