В том, что Арсений не пришел ночевать, Женя не усмотрела ничего криминального — в конце концов, взрослый мужчина мог и не отчитываться перед сестрой в том, где и с кем проводит время. Поэтому она спокойно легла спать вечером, а утром, скидав в сумку необходимые вещи, отправилась на паромную переправу, оставив Арсению записку с обещанием перезвонить, как доберется до места.

Билеты на поезд и самолет и бронь гостиницы в городке, где находилась колония, ей пришли на почту, бухгалтер сдержала слово и сделала это сама и быстро. В Хмелевск Женя приехала до обеда, успела перекусить в ресторанчике недалеко от железнодорожного вокзала и купить в дорогу книгу, чтобы скоротать время.

Поезд шел около десяти часов, в город вылета прибыл в одиннадцатом часу вечера, Женя взяла такси и переместилась в аэропорт. Вылет задерживали, она то и дело звонила Арсению, но его телефон был выключен.

«Вот где можно болтаться с выключенным телефоном? — она не испытывала волнения, скорее раздражалась по поводу полнейшей безалаберности братца. — Наверняка забыл зарядить и не заметил, что батарея села окончательно. Что за человек…»

Наконец объявили посадку на ее рейс, и Женя вздохнула с облегчением — оставалось всего каких-то три часа провести в полете, а потом еще около двух часов добираться до гостиницы — и она на месте. И у нее есть всего сутки, чтобы встретиться с начальством колонии и с самим Монголом.

Смысл выражения «спала без задних ног» Женя поняла только утром следующего дня, когда взяла телефон, чтобы отключить орущий будильник. Она даже не могла вспомнить, как попала в гостиницу, как заселилась в номер, разделась и упала в постель, уснув, едва голова коснулась подушки.

Часы показывали половину восьмого, встреча с начальником колонии была назначена на десять, так что ей следовало поторопиться с душем и завтраком — до колонии нужно было ехать на автобусе около сорока минут.

Погода здесь отличалась от Рябиновой Горки. Если там все еще было тепло и солнечно, то здесь уже вовсю шли дожди, а иногда и мокрый снег, о чем свидетельствовали крыши домов, видневшихся из окна гостиницы. Женя обрадовалась, что вместо юбки прихватила форменные брюки, а вместо закрытых осенних туфель выбрала ботильоны на каблуках. В комплекте с майорским кителем и голубой рубашкой с галстуком это делало Жучкову выше, стройнее и даже привлекательнее. Собрав волосы в узел, Женя сделала минимальный макияж и, прихватив сумку, отправилась сперва в ресторан, а затем сразу, чтобы не терять времени, на автобусную остановку. Как ее найти, объяснила девушка на стойке регистрации. Вид формы ее, похоже, ничуть не удивил — в городке, где градообразующим предприятием являлась исправительно-трудовая колония, бо́льшая часть населения ее носила постоянно.

Позавтракав, Женя поспешила на автобус, умудрившись рассчитать время так, чтобы не ждать и не сидеть в салоне. Едва она вошла, как водитель закрыл двери и тронулся, а кондуктор, пожилая полная женщина в форменной куртке и намотанном на шею клетчатом платке, гаркнула:

— Сдурел, Колька?! Человек еще сесть не успел, ты с места рвешь! Штрафов давно не выписывали? Извините, — это относилось уже к Жене, но она отмахнулась:

— Ничего, все в порядке.

— Вам до колонии? — спросила женщина, спускаясь со своего высокого сиденья и отправляясь по салону за оплатой проезда.

— Да.

— Пятая остановка, я подскажу. Сотрудникам проезд бесплатный, — сказала она, заметив, что Женя полезла в кошелек. — Ну, брюки-то форменные из-под плаща болтаются, — пояснила она в ответ на удивленный взгляд Жучковой. — Погон не видно, но остальное-то ни с чем не спутаешь.

Женя улыбнулась:

— Наметанный глаз у вас.

— Покатайся тут с мое, тоже научишься, — подмигнула кондуктор и пошла дальше.

Снова пошел дождь, за окнами автобуса все сделалось серым и мрачным, даже жилые дома, покрашенные в яркие цвета, приобрели какой-то неприятный оттенок. Зонта у Жени не было, но она надеялась, что успеет добежать до колонии от остановки, не слишком промокнув.

Ей повезло — дождь прекратился ровно в тот момент, когда кондуктор обратилась к ней:

— Следующая остановка ваша.

Остановка находилась наискосок от главных ворот, Женя, стараясь обходить многочисленные лужи, дошла до КПП и показала дежурному свое удостоверение:

— Начальник колонии ждет меня в десять.

— Минутку, — попросил дежурный и набрал номер. — Товарищ подполковник, это первый пост, сержант Рылов. Тут к вам майор Жучкова Евгения Борисовна. Да, понял. Сейчас вызову провожатого. — Он снова набрал какой-то номер. — Вахта? Кто свободен, подойдите на первый пост, здесь посетитель к начальнику колонии. Сейчас за вами придут, — сказал он, положив трубку на рычаг.

Буквально через пару минут ворота открылись, и появился худой высокий парень в лейтенантских погонах:

— Вы майор Жучкова? Проходите, подполковник вас ждет.

Женя вошла в ворота и тут же услышала, как они с противным лязгающим звуком поползли за ее спиной обратно. Территория колонии ничем не поразила — Жене приходилось бывать в таких учреждениях, и почти все они были устроены одинаково. Навстречу им попалась девушка-кинолог с большой черной овчаркой на коротком поводке. Собака даже глазом не повела в сторону Жучковой, смотрела прямо перед собой, а девушка, козырнув лейтенанту, чуть поддернула поводок:

— Карат, к ноге.

Пес повернул голову и посмотрел на нее взглядом, полным недоумения — мол, я и так у ноги, чего тебе еще?

— Какой красивый пес, — невольно вырвалось у Жени.

— Еще бы! — отозвался лейтенант. — Карат у нас знаменитость, ни одного конкурса по службе не проиграл, всегда первый. Умнейший собакен, даже взгляда слушается.

Кабинет начальника колонии находился в двухэтажном здании совсем недалеко от входа на территорию. Лейтенант проводил Женю на второй этаж, постучал в дверь:

— Товарищ подполковник, майор Жучкова доставлена.

— Дурак совсем? — раздалось из-за двери, и она распахнулась, явив Жене невысокого толстенького человека в форме с подполковничьими погонами. Ростом он едва доходил Жене до плеча, был круглолиц, краснощек и имел забавные черные усы, делавшие его похожим на миниатюрную копию Бармалея из мультфильма. — Ты, говорю, Снежко, совсем дурак? «Майор доставлена»! — передразнил он. — Доставлять будешь заключенных, а товарищ майор прибыла, ясно тебе?

— Так точно! — гаркнул Снежко, вытягиваясь в струнку. — Извините, товарищ майор, неточная формулировка!

Женя, едва сдерживая смех, кивнула:

— Ничего страшного, товарищ лейтенант.

— Кругом! — скомандовал подполковник. — Шагом марш отсюда! Проходите, Евгения Борисовна, — он пропустил Женю в кабинет и закрыл за собой дверь. — Молодой, ретивый, но бестолковый, — отрекомендовал он ушедшего лейтенанта.

— Ну, это не так страшно, привыкнет, — пожала плечами Женя.

— Вы присаживайтесь, — подполковник отодвинул для нее стул, сам вернулся в свое кресло и спросил: — Так все-таки в чем причина такой настойчивости? О чем вы так срочно хотели поговорить со мной и с осужденным Мослаковым?

— Как, простите, вас по имени-отчеству, товарищ подполковник? — спросила Женя.

— Максим Витальевич.

— Так вот, Максим Витальевич. Около двух недель назад я посылала вам запрос по поводу установления личности человека, предположительно отбывавшего наказание в вашем учреждении. Ответ мне нужен был срочно, но я, как вы догадываетесь, его не получила. Потому я здесь. У меня двойное убийство и, возможно, кража, а осужденный Мослаков является хозяином дома, где все произошло. Мне нужно с ним поговорить по этому поводу. А от вас я хочу получить данные вот на этого человека, — она вынула из сумки фотографии убитого и разложила перед начальником колонии.

Едва взглянув на фотографии, «Бармалей» покраснел и, нажав кнопку интеркома, рявкнул:

— Начальника оперчасти ко мне, живо! И начальника канцелярии заодно! Пусть захватит журнал входящих обращений!

«Ого… а Бармалей-то крут… и орет громко, — подумала Женя. — Неожиданно для его мультяшной внешности».

Буквально через пару минут в кабинет вошли блондинистый капитан и невысокая женщина в лейтенантских погонах с толстой книгой учета в руках.

— По вашему приказанию… — начал капитан, приложив руку к фуражке, но «Бармалей» отмахнулся:

— Вольно! Садитесь оба, — он кивнул в сторону ряда стульев у стены справа. — Знакомьтесь, это майор Жучкова Евгения Борисовна, начальник следственного отдела города Рябиновая Горка. Что, Светлана Макаровна, знакомая фамилия? Чего покраснела-то? Замылила запрос? А чего так? — наклонившись вперед, грозно спросил «Бармалей» у женщины, оказавшейся начальником канцелярии. — Я почему краснеть за тебя должен? Человек говорит, запрос присылали, а я даже ни сном ни духом?!

— Да я забегалась, товарищ подполковник! — оправдывалась она. — В отпусках все, я одна за всех работаю. Зарегистрировала и сунула куда-то…

— Сунула она куда-то! — опять громыхнул «Бармалей». — А у людей работа стоит, двойное убийство! А Света у нас «куда-то сунула»!

Женя едва сдержалась, чтобы не захохотать — настолько одновременно комичным и органичным был начальник колонии в этом своем гневе. Краем глаза она заметила, что и белобрысый капитан тоже кусает щеку изнутри, чтобы не расхохотаться.

— А теперь, капитан, ты сюда смотри, — подполковник развернул фотографии так, чтобы сотрудник мог их видеть. — Знакомая личность?

— Разрешите? — Капитан встал и взял одну из фотографий. — Еще бы не знакомая. Лось это. Лосев Иван Иванович, был осужден по сто шестьдесят первой, часть два, за грабеж, на срок семь лет. Отбыл полностью, освобожден в марте этого года. Год рождения сейчас не скажу, не помню, но, если позволите, быстро принесу записи.

— Неси, — кивнул начальник, и капитан выскочил за дверь. — А ты, Светка, вали к себе и наведи наконец порядок в канцелярии, пока я за вас там всерьез не взялся!

Лейтенант тоже споро покинула кабинет. Подполковник проводил ее взглядом и покачал головой:

— И дома та же фигня. Пока не пнешь, не полетит, потому что пингвин — птица гордая.

— Жена? — спросила Женя, и он кивнул.

— Ну. Взял на свою голову. Работы нет в городе, а в райцентр не наездишься, ну, вот и посадил в канцелярию, думал, справится, а она…

В это время вернулся капитан с тонкой пластиковой папкой, в которой лежало несколько листов, исписанных мелким почерком, а к верхнему была прикреплена фотография. Он протянул папку Жене:

— Вот. Это мои личные записи, я такие веду по каждому осужденному. Там характеристика, мои наблюдения, отметки о нарушениях и поощрениях.

— Спасибо. А в двух словах не могли бы рассказать, что он за человек? — проглядывая записи, попросила Женя.

— Да что… — пожал плечами капитан. — Детдомовец, круглый сирота. Вторая ходка, потому и дали по максималке. На первый взгляд довольно бесхарактерный, но, если задеть, мог ответить, за себя постоять. «Шестеркой» был при Монголе, по пятам за ним ходил. Монгол его как-то сразу приметил, приблизил. Он на зону зашел, когда Лось уже три года отсидел. Здешний «смотрящий», Чекан, обоих не трогал, они вроде как особняком были — не блатные, но и не мужики, Монгол положенец, а Лось при нем.

— А когда Лосев с этапа пришел, у него уже кожи на пальцах не было? — вспомнила Женя, и капитан кивнул:

— Уже не было. Потому в картотеке отпечатки старые, с первой ходки. Но это не из-за того, что квартиры грабил, он не по этой теме, они бандой на улицах промышляли — телефоны, золотишко, деньги. Пальцы он для другого отреставрировал — думаю, на этом с Монголом и сошелся. Шулер Лось был неплохой, с ним в карты никто здесь играть не садился, как и с Монголом, в общем, только свежаки и первоходы — а вот их эта парочка в ноль разделывала.

— А «смотрящий» что же? — удивилась Женя. — Или долю имел?

— Ну а как же. Без этого быстро бы сгорели. Отстегивали Чекану процент, он глаза закрывал и на жалобы «разутых» не реагировал: мол, никто силком не тянул, сам сел, теперь отдай, карточный долг — дело святое.

— Ясно… А Монгол?

— А что — Монгол? — пожал плечами капитан. — Скрытный, ни с кем не сближается, держится особняком. В марте, как раз перед тем, как Лось освободился, у него что-то случилось на воле, я это по глазам понял. Он потух как-то, словно фонарь внутри выключили.

— Скажите, а он мог переводы денежные кому-то отправлять?

— У нас такими делами Чекан занимается. Вот знаем — а за руку поймать не удалось. Он через волю это наладил, как бы в долг дает. Шепнули мне, кстати, что как раз в марте Монгол к Чекану с просьбой подходил, крупная сумма нужна была. Ну, Чекан вроде адрес дал, к кому обратиться, но человек мой адреса этого узнать, конечно, не смог.

— Ну, все сходится, — вздохнула Женя. — В марте в Рябиновой Горке умерла любимая женщина Мослакова, Лидия Ткачева. Вот он через Лосева деньги на похороны и передал. Потом Лосев осел в доме Мослакова, там его никто бы не искал, дом стоит заколоченным с момента ареста хозяина. И в этом доме его и убили.

— Интересно, — вмешался начальник колонии. — Кому-то дорожку перешел или в картишки обул по старой памяти?

— Не думаю. И мне как раз поэтому нужно переговорить с Мослаковым с глазу на глаз. Есть версия, что убийство Лосева связано как раз с Мослаковым и он может знать, кто это сделал, — сказала Женя. — А вам, товарищ капитан, большое спасибо за информацию по Лосеву. Можете подготовить официальную справку, пока я с Мослаковым разговариваю? Мне бы к делу приобщить.

— Конечно, сделаю. Могу и объяснения тоже письменные дать по факту установления личности, чтобы вам время не тратить, — предложил он, и Женя кивнула:

— Было бы хорошо.

— Тогда я пойду, товарищ подполковник? — капитан поднялся.

— Да, иди. И Монгола пусть в комнату для свиданий приведут.

— Сделаем, — кивнул начальник оперчасти и, козырнув, вышел из кабинета.

— Чайку не хотите пока, Евгения Борисовна? — предложил «Бармалей», но она отказалась:

— Если можно, пусть в комнату для свиданий принесут.

— Для разговора? Понимаю. Распоряжусь сейчас.

Подполковник сам проводил Женю в барак, где располагались комнаты для долгосрочных свиданий. Сейчас он пустовал, день был будний, а на свидания родственников допускали только с пятницы по вечер воскресенья.

Комната, в которой ее уже ждал Мослаков, располагалась сразу у входа в барак. Подполковник задержался у двери и сунул Жене в руку небольшой брелок с кнопкой:

— Это «тревожка», если что — нажимайте, контролеры прибегут.

— Не думаю, что пригодится.

— Вот пусть лучше будет, но не пригодится, чем наоборот, — свел брови к переносице «Бармалей». — Чай сейчас тоже принесут, разговаривайте спокойно. Закончите — там кнопка у двери.

— Хорошо, спасибо.

Она сунула брелок в карман кителя и толкнула дверь. Из-за стола поднялся высокий худой мужчина в темно-синей робе с белым прямоугольником, нашитым на левой стороне груди, — там стояли фамилия и номер отряда.

— Осужденный Мослаков Сергей Иванович, статья… — начал он низким хрипловатым голосом, но Женя махнула рукой:

— Не нужно, я знаю. Присаживайтесь, Сергей Иванович.

Он вернулся на место, сложил на столе руки в замок, и Женя отметила, какие длинные, аристократические у него пальцы, с чуть припухшими суставами и тонкой бледной кожей. Она вспомнила слова Горицкого о том, что на первый взгляд разглядеть в Мослакове зэка с тремя ходками невозможно, и это оказалось правдой. Если снять с него робу и переодеть в обычный костюм, ни за что не поймешь, кто перед тобой.

— Сергей Иванович, меня зовут Евгения Борисовна Жучкова, я начальник следственного отдела Рябиновой Горки.

Мослаков крякнул от неожиданности:

— О как! А куда ж Моисеев девался?

— На пенсию вышел.

— А вы, стало быть, вместо него теперь?

— Стало быть, вместо него, — подтвердила Женя.

— Это что же, Горицкого подсидели?

— Почему же подсидела? Начальство решило, что я для этой должности подхожу больше, чем капитан Горицкий, вот и все.

— Ну, звание у вас точно выше, гражданка начальница, — улыбнулся Мослаков, и Женя поймала себя на том, что улыбка у него мягкая, даже какая-то робкая, что ли. Он не оскалился, а именно улыбнулся — открыто и от души.

«Очень, конечно, странный зэк, тут Горицкий прав».

— Сергей Иванович, я к вам по очень неприятному вопросу приехала. И таких вопросов у меня много, я должна их задать и надеюсь получить честные ответы, — сказала она, и Мослаков насторожился:

— О чем речь?

— Скажите, фамилия Лосев говорит вам о чем-то?

— Разумеется. Ваня Лосев, хороший парнишка, хоть и заплутавший по этой жизни. Вместе сидели, он в марте вышел. А что такое?

— Сергей Иванович, а вы просили Лосева об одолжении? Передавали через него крупную сумму денег Анне Сергеевне Мухиной?

Мослаков помрачнел:

— И это знаете?

— Знаю. Ничего в этом криминального не вижу. Так передавали?

— Ну, сами же знаете, что передавал.

— А с какой целью?

— Слушайте, Евгения Борисовна, а давайте не будем тут в жмурки играть, так всем проще будет, — вдруг наклонившись вперед, проговорил Мослаков, глядя Жене в лицо. — Вы знаете, что я деньги отсылал, знаете кому и сколько — так что наверняка знаете и с какой целью. Зачем дурака валять? Вы не за деньги поговорить приехали, вот и говорите.

Женя помолчала, рассматривая Мослакова в упор. Он не отводил взгляда. Так прошло около минуты, и в этот момент в дверь постучали — дежурный принес чай. Мослаков внимательно наблюдал за тем, как он расставляет стаканы, пластиковую вазочку с сахаром и чайные ложки, как идет к двери и снова ее запирает.

— С подходцем, да? — кивнув на стол, спросил Мослаков, и Женя покачала головой:

— И в мыслях не было. Просто не люблю говорить на сухую, а спиртного, как вы понимаете, сюда нельзя.

Мослаков шутку оценил, снова улыбнулся:

— А вы конкретная, гражданка начальница. Ну, чаек — это хорошо, явно не котловой, так что спасибо, — он придвинул стакан, обхватил его рукой. — Спрашивайте.

Женя не торопилась. Она тоже взяла свой стакан, положила пару ложек сахара, размешала неспешно.

— Сергей Иванович, правду говорят, что вы музыкант по образованию?

— Так, — кивнул он.

— А еще говорят, что имеется у вас саксофон фамильный, цены немалой.

Губы Мослакова опять сложились в усмешке:

— Болтливый нынче народ пошел. А вам-то это зачем?

— Не догадываетесь?

— Пока нет.

Женя отставила чай и полезла в сумку, достала фотографии и разложила перед Мослаковым на столе. Он долго смотрел на них, как будто не узнавал изображенного человека, а потом, подняв глаза на Женю, тихо спросил:

— Когда?

— Три недели назад.

— Как… как случилось?

— Выстрел из «макарова» в упор. Есть мысли?

— Мыслей, гражданка начальница, как у собаки блох, сразу и не переловишь, — процедил он сквозь зубы.

— Не поделитесь? Вместе подумаем.

— О чем тут думать… только западло это — ментовскими руками счеты сводить, — он пристально посмотрел на Женю, как будто проверял, поняла ли она его.

— А я не предлагаю сводить счеты. Я даже не спрошу, кого подозреваете, потому что знаю, — спокойно ответила она. — Меня другое интересует — кто еще мог знать про саксофон? Он ведь в тайнике лежал, за диваном, верно?

В глазах Мослакова промелькнуло что-то похожее на злорадство, и у Жени внутри нехорошо заныло — видимо, тайник был пуст до того, как неизвестный проник в дом и убил там подвернувшегося под руку Лосева, и Монгол об этом прекрасно знает.

— Так все-таки?

— Н-да… — протянул Мослаков. — Не думал я, что до этого дойдет, но, видно, нет выбора. Пока эти придурочные друг дружку не перекрошили и кровь родную не пролили, придется вам рассказать. Но о том, кого подозреваю в убийстве Вани, даже не заикайтесь, гражданка начальница, этого точно не скажу. Только за свое буду говорить, — предупредил он, и Женя согласно кивнула:

— Я ведь сказала, что меня это не интересует, потому что подозреваемый у меня есть, и я его сама дожму. Давайте о тех, кто в теме о саксофоне.

— А протокол? Писать не будете, что ли?

— А зачем? У меня память хорошая, да и разговор у нас просто по душам, так ведь?

Мослаков опять помолчал, сделал глоток чая, глядя куда-то поверх Жениной головы.

— Семья у меня хорошая была, как говорят — порядочная, — заговорил он без всяких предисловий. — Отец в оркестре Большого театра играл, мать — врач-стоматолог, две сестренки младшие, погодки, Динка и Юленька. Жили в Москве, дом полная чаша — по советским меркам так даже барский. Все у меня было, и даже будущее четко определенное: музшкола, потом консерватория, а там — как таланта хватит. В нашей семье все мужчины на саксофоне играли, так уж повелось. Дед войну прошел, вернулся — а руки заскорузли, суставы не те, гибкость пропала. Но он все равно на танцах играл и в кинотеатрах перед сеансом. Вы-то не застали, конечно, а в моем детстве еще было такое — перед началом фильма непременно играл оркестр. Ну, вот дед там и подрабатывал, все копейка лишняя. Я, помню, с ним ходил, сидел на стульчике и ноты, если надо, переворачивал. Но дед виртуоз был, по слуху играл, ноты ему без надобности были. Отец тоже консерваторию закончил, попал в Большой, прижился, до смерти там и проработал. Про саксофон вы правы, есть у меня такой, один из первых, что сам Адольф Сакс сконструировал. Таких инструментов сейчас днем с огнем не сыщешь, бабка в войну бедствовала очень, а не продала, сберегла, потому что знала — дед без него играть не сможет, он ему от отца достался. Так и переходил по мужской линии, а я оказался последним, кто на нем играл и кто им владел. Детей не нажил, а у сестер — девки. Задумал я его продать, уже и покупателя нашел, такие деньжищи предложил — хватило бы надолго. Но в последний момент опомнился — ты что, Серега, сдурел совсем? Дед с прадедом с того света придут и отца на подмогу прихватят… Отказался я от сделки, в общем. Вот вы спросили — кто знал, ну, считайте, сестры, Динка с Юленькой, дочки их, поди, тоже — уже четверо. Женщина моя любимая знала… ну, она теперь никому ничего не скажет, как и младшая сестра Юленька.

Он умолк, сделал еще глоток чая.

— Курить хотите? — спросила Женя, но Мослаков помотал головой:

— Не курю и никогда не делал этого. Дыхалка нужна здоровая, саксофон — инструмент духовой, нас преподаватель в училище здорово гонял за это.

— Ясно. Тогда и я не буду, пожалуй.

— Да вы-то курите, раз грешите, что ж теперь. Я нормально отношусь, вокруг-то, понимаете ведь, все смолят.

Женя отошла к окну, открыла форточку и закурила.

— А что случилось с младшей сестрой?

— Погибла в пожаре. И она задохнулась, и муж. Осталась дочка, ее Динка к себе в Москву забрала.

— Отношения с сестрой и племянницами поддерживаете?

— С Юленькой поддерживал, а с Динкой — нет. Муж у нее был из простых, но гонора — как у профессора. Когда я на второй срок ушел, он Динке категорически запретил писать, ездить, передачи слать. Он, кстати, сам-то из Рябиновой Горки родом был, в Москву учиться поехал да Динку встретил, женился и, понятно, там и осел, приспособленец. Желчью изошел, когда узнал, что родители мне бо́льшую часть наследства оставили, оттого и умер раньше времени. Я на квартиру московскую не претендовал, Динка в ней жила, так там и осталась с дочкой, потом к мужичку какому-то съехала, квартира дочери перешла. А Юленька со своим стоматологом по распределению на Урал уехала, не захотел зять мамашиным блатом воспользоваться, хотя она предлагала, могла его в Москве устроить. Но Мишка гордый был, правильный, не то что Тимур. Это старший зять, — объяснил он, коротко взглянув на Женю. — Запутались уже в моей родословной?

— Нет, почему же? Все понятно. Вы продолжайте.

— А что продолжать? Все я вам на ваш вопрос выложил. Стало быть, в живых из тех, кто знал, трое — сестра Динка и племянницы, Элька и Дашка, но вот насчет них я не уверен.

— А про Лидию Ткачеву ничего больше не расскажете? — спросила Женя, надеясь вывести Мослакова на упоминание родителей Полины. Она видела, насколько той важно понять, что произошло между матерью и теткой, и очень хотела помочь подруге.

— А что — про Лидию? — вздохнул Мослаков. — Даже похоронить сам не смог, попрощаться, прощения попросить за то, что жизнь ей сломал. Могла ведь замуж выйти, детей родить, а осталась одна совсем, да еще и с родней из-за меня рассорилась. Любила, а перешагнуть не смогла, ее вины в том нет. Кругом я перед ней виноват.

— А подробнее?

— А подробнее не будет, гражданка начальница, — отрезал он негромко, но твердо. — Лидины разборки с семьей — только ее дело, ничье больше. И я сплетни сводить тут не стану, уж извините. Не баба я с лавки — так понятно?

— Вполне, — миролюбиво согласилась Женя, с трудом скрывая разочарование. — И вот меня что еще интересует. Вы ведь знакомы с Марком Железным?

Лицо Мослакова сделалось каменным и непроницаемым:

— О Ржавом базара не будет, — и эта фраза была произнесена с такими интонациями, что не оставалось ни малейшего сомнения — отбывающий третий срок Монгол ни за что не поступится кодексом и не станет говорить об авторитете с представительницей правоохранительных органов, какие бы отношения у него с Ржавым ни сложились. — Одно запомните — в девяносто третьем году в Оврагах был убит милиционер, дело завели, а через полгода тихо замяли. Больше ничего не скажу, сами думайте. Если я ответил на ваши вопросы, вызывайте конвой, пойду в барак, обед скоро.

И Женя поняла, что больше ничего от него не добьется.