Она осталась в больнице с Анной Сергеевной, чувствуя какую-то собственную вину в произошедшем. Наверное, было жестоко заставлять пожилую и не слишком здоровую женщину сперва вспоминать то, что она не очень хотела, а затем еще и тащить ее в следственный отдел для дачи показаний. Поэтому Полина решила, что проведет с ней как можно больше времени, чтобы не оставлять совсем одну.

Она позвонила сестре и объяснила ситуацию, и через сорок минут Виталина уже звонила из приемного покоя.

— Давай меняться, — заявила она категорично. — Ты весь день на ногах, моталась туда-сюда, а я пролежала в номере. Так что я останусь тут на ночь, а ты поспишь и приедешь утром.

Полина знала, что спорить бесполезно. Ну как спорить с собственным отражением, она ведь и сама поступила бы так же, а потому согласилась. Виталина догадалась привезти сок и фрукты для Анны Сергеевны, а себе — тапочки и книгу, с которой и устроилась в кресле у окна.

— Видишь, как все хорошо? Поезжай в гостиницу, Поля, выспись.

— Спасибо… девочки… — прошелестела с койки Анна Сергеевна.

— Вы не разговаривайте, вам вредно! — заявила Витка. — Если что-то нужно будет, просто по кровати постучите, я все подам и во всем помогу. Давай, Полька, вали отсюда, пока еще такси можно вызвать.

— Я утром приеду, — пообещала Полина и вышла из палаты.

На крыльце больницы она остановилась, осмотрелась, пытаясь прикинуть, в какую сторону ей идти, но потом решила, что машина все-таки надежнее, да и на город уже спустилась ночь, было не очень приятно плутать в незнакомом месте в полном одиночестве.

Она вызвала такси и закурила, выйдя за территорию больницы.

«Как здесь тихо, — думала Полина, затягиваясь дымом. — Как будто все вымерло, хотя время-то еще вполне нормальное, всего половина двенадцатого. Интересно, меня в гостиницу-то пустят? А то буду на лавке ночь коротать…»

В гостиницу ее пустили, хотя дежурная и покосилась недовольно. Но она знала, кто бронировал номер, в котором жила Полина, поэтому оставила свои замечания при себе.

Приняв душ, Полина завалилась поперек кровати и выдохнула. Моральное напряжение этого дня оказалось каким-то чрезмерным, как будто она не провела его за чаем и разговорами, а отработала смену на разгрузке вагонов или отбегала полноценную тренировку.

«Н-да… вот это мы получили, конечно, наследство… — думала она, глядя в потолок. — К дому и деньгам, оказывается, в нагрузку шли труп и семейные тайны… Интересно, знай Витка об этом заранее, стала бы так настаивать на поездке сюда? Вряд ли… Ой, я так говорю, как будто Витка меркантильная… Конечно, дело не в деньгах и не в доме… Но теперь мы знаем причину, по которой родители не общались с теткой. Ну, пока только я знаю, но какая разница? Как реагировать, пока тоже не определилась, но ничего, может, пересплю с этими знаниями, а утром будет уже полегче?»

Однако вместо того, чтобы лечь спать, как собиралась, Полина решила побольше узнать о человеке по кличке Монгол — благо данные у нее имелись. Составив запрос, она отослала его Двигунову, оперативнику, с которым постоянно работала, и задумалась. Выходило, что отец представлял, с кем имеет дело тетя Лида. Но как человек, далекий от милицейских сводок и протоколов, инженер на предприятии, мог об этом знать? Опять загадок было больше, чем ответов на них. А главное — не у кого было спросить.

Ответ на запрос пришел среди ночи. Полина, сидевшая на открытом окне с сигаретой, услышала звук пришедшего сообщения и взяла телефон, закуталась плотнее в одеяло и снова забралась на подоконник.

Прочитав сведения из справки, она почувствовала себя совершенно растерянной. К разгадке это не приблизило ее ни на сантиметр. Сергей Мослаков по кличке Монгол был довольно известным карточным шулером, хотя первый срок получил за ограбление продуктового магазина. Однако первая «малолеточная» судимость не помешала ему поступить в музыкальное училище по классу саксофона и окончить его с красным дипломом. В какой момент талантливый саксофонист переквалифицировался в каталу, в справке не значилось, как не значился там и факт его пересечения с Дмитрием Каргополовым, конечно. Заинтересовало Полину еще и то, как именно родившийся и выросший в Москве Мослаков оказался сперва в Осинске, а потом и в Рябиновой Горке.

Из справки следовало, что у Сергея имелись две младшие сестры-погодки, одна из которых до сих пор жила в Москве, а вторая погибла в пожаре, проживая с мужем где-то на Урале. Родители их давно умерли и похоронены на одном из московских кладбищ. Как эта информация поможет ей в дальнейшем, Полина не представляла. И — никакой связи с Рябиновой Горкой.

«Черт возьми, что вообще происходит? При чем тут моя тетка, при чем отец? В какой момент и в каком месте они пересеклись с этим Монголом? Как Анна Сергеевна сказала? В Осинске они познакомились? Ну, допустим. Мама с папой там жили до переезда в Хмелевск, а тетя Лида наверняка училась, надо в документах посмотреть. Она младше мамы на шесть лет, вполне могла жить в Осинске под присмотром старшей сестры, пока училась в техникуме. Но — папа? Как и где папа познакомился с Мослаковым и почему так хорошо его знал, если был категорически против его общения с тетей Лидой? И ведь не у кого спросить, совершенно не у кого! Стоп! — вдруг вспомнила Полина и спрыгнула с подоконника, заходила по номеру от окна к двери. — После смерти мамы я привезла к себе ее старую сумку, в которой хранились всякие документы и какие-то записные книжки, вроде бы даже папины… Рука не поднялась выбросить, так все и лежит на антресолях в коридоре, я даже во время последнего ремонта сумку эту не тронула, так и убрала опять на верхнюю полку. А что, если… Надо Лёве позвонить!»

Она даже схватила телефон, но вовремя глянула на его экран и с сожалением бросила на кровать — часы показывали половину четвертого, будить мужа в такое время со странной просьбой достать с антресолей старую сумку было бы слишком даже для нее.

«Придется ждать утра, — с сожалением подумала Полина, закрывая окно, из которого очень сильно тянуло ночным холодом. — Как дотерпеть-то, господи…»

Такие вот вынужденные проволочки и невозможность узнать что-то сиюминутно всегда погружали Полину в состояние, близкое к отчаянию — как будто те несколько часов, что отделяли ее от получения нужной информации, могли стать определяющими и помешать течению событий.

Совершенно забыв, что собиралась спать и что утром надо будет ехать в больницу, чтобы сменить сестру, Полина заварила себе кофе и взяла очередную сигарету.

«Как же быть? Просить Лёву, чтобы он читал? Или проще смотаться одним днем в Хмелевск, забрать записные книжки и вернуться сюда? Да, наверное, так будет проще. Вот завтра тогда и поеду, чтобы не откладывать. Придется попросить Витку провести в больнице и день, а уж к вечеру я вернусь и сменю ее, мне все равно, где читать», — думала Полина, допивая кофе и поглядывая на часы, как будто могла этими взглядами приблизить утро.

Еле дотерпев до шести, она схватила телефон — муж всегда вставал в это время, чтобы, пока все спят, спокойно сделать зарядку, принять душ и почитать новости за чашкой кофе, никуда не торопясь и ни с кем не сталкиваясь в коридоре и ванной.

— Привет! — затараторила Полина, едва услышав голос Льва. — Лёвочка, удели мне, пожалуйста, минутку, а? Это очень важно!

— Ну, говори, раз важно.

— Ты не мог бы прямо сейчас взять стремянку и найти на антресолях в коридоре старую коричневую сумку? Ну, помнишь, я ее от мамы привезла? Еще выбросить во время ремонта хотели, но я передумала?

— Помню. Но зачем тебе эта сумка в шесть утра? — Полина услышала, как муж гремит складной лестницей.

— Лёва, тут такое… приеду — буду неделю рассказывать, а сейчас, пожалуйста, открой сумку, если нашел.

В ответ раздалось чихание.

— Когда на этих антресолях скопилось столько пыли? Делали генеральную уборку в начале июня!

— Ты сумку нашел? — нетерпеливо напомнила Полина, постукивая зажигалкой по подоконнику.

— Нашел, кажется. Ох, тут пыли еще больше! — Чихание затянулось. — Уф… ну, и что ты хотела в ней найти? Тут какие-то бумаги, несколько фотографий и три записные книжки.

— Вот записные книжки, будь добр, оставь в кухне на столе, ладно? Я приеду за ними сегодня, постараюсь успеть на ближайший паром, а оттуда на рейсовый автобус.

— Поля, что за пожар? — произнес муж не очень довольно. — Вы там что, все дела уже закончили?

— А тебе Степан не звонил?

— Нет. А был должен?

— Ну, не знаю… я просто подумала… в общем, Лёва, тут всего в телефонном разговоре не объяснишь, мы здесь, похоже, еще задержимся, а книжки мне очень нужны, я не могу это отложить на потом.

— Надеюсь, ты никуда там не влипла, подруга? — подозрительно поинтересовался муж. — Ты вроде в отпуске, а? Опять расследуешь что-то?

— Ой, ничего я не расследую… хотя нет, расследую, но не то, что обычно… — сбивчиво оправдывалась Полина. — Лёвочка, давай потом, а? Мне надо собираться и бежать, если хочу на паром успеть. Книжки на столе оставь! — напомнила она. — И — спасибо, дорогой, ты меня очень выручил.

Она сбросила звонок и тут же набрала номер сестры. Виталина ответила глуховатым голосом:

— Ты чего трезвонишь в такую рань, совсем спятила? Мы спим еще!

— О, ты тоже спала? — обрадовалась Полина, которую уже начали мучить угрызения совести по поводу того, что сестре придется после бессонной ночи оставаться в больнице еще и на день.

— Конечно. Мне медсестра разрешила на свободную кровать лечь, вот мы и спим до сих пор.

— Это хорошо. Как Анна Сергеевна?

— Вроде не хуже.

— И это тоже хорошо. Слушай, Витуся, мне надо срочно в Хмелевск метнуться, буквально на пару часов, а к вечеру я вернусь и тебя сменю.

— Зачем тебе в Хмелевск? — удивилась сестра.

— Помнишь папины записные книжки, которые у меня лежат? Ну, вот мне кажется, что там есть ответы на кое-какие вопросы. И мне позарез надо их забрать. Я сейчас бегу на паром, а вернуться постараюсь как можно быстрее. Ты побудешь в больнице?

— Конечно, побуду, чем мне еще заниматься? А тут хоть люди.

— Все, Витуся, спасибо, родная, я побежала! — Полина положила телефон на кровать и принялась собираться, сверившись с расписанием парома, висевшим у зеркала.

В такую рань на пароме оказались только грузовые машины, пассажиров было человек пять. Матрос предложил Полине пройти в крытую часть парома, чтобы не стоять на пронизывающем ветру.

— А покурить, если надо, выйдете.

— Удивительно, что у вас не запрещают.

— А толку? — махнул рукой матрос. — Проще разрешить, чем всякий раз орать до хрипоты. И вот заметьте — как только перестали запрещать, так за всю дорогу максимум пара человек закурит, все до пристани терпят.

— Такой уж мы народ, — рассмеялась Полина.

— Чаю хотите? — предложил матрос. — Мы с капитаном свежий заварили.

— Не откажусь.

— Тогда идемте в рубку, наверняка ведь не были внутри?

— Никогда, — подтвердила Полина, и матрос повел ее к лестнице, ведущей в расположенную высоко над палубой рубку.

Капитан оказался довольно пожилым смешливым человеком, всю дорогу развлекавшим Полину речными байками. Она нахохоталась так, что заболело лицо.

— Я давно так не смеялась, — призналась она.

— Ну, если обратно пойдете с нами, поднимайтесь — еще посмеетесь, — улыбнулся капитан.

— А вы как работаете?

— Два рейса я, два рейса напарник. Так легче, и глаз не замыливается. Вроде фарватер знакомый, кажется, никаких сюрпризов, но мало ли… бывает, бревно всплывет или еще какая дрянь.

Полина посмотрела на часы:

— Я буду возвращаться на пятичасовом.

— Как раз я пойду. В общем, поднимайтесь, никого не бойтесь. Если что — так и говорите, мол, Алексеич пригласил. Алексеич — это я.

— Спасибо.

Домой она попала только в половине одиннадцатого, опоздала на рейсовый автобус, пришлось коротать время на поселковом автовокзале.

В квартире пахло кофе и молочной кашей, было чисто убрано, никакого бардака — словом, так, как бывало всегда, если Лев оставался с детьми один. Это с ней они могли расслабиться и перекинуть часть обязанностей, а муж такого не допускал. Даже у Вани имелась своя работа, которую он беспрекословно выполнял, оставаясь с отцом, но запросто мог поканючить и не делать, если дома с ними бывала мать.

Полина старалась не баловать детей, чтобы не подрывать авторитет отца, чье слово было для них нерушимым законом. Но иногда ее очень мучило застарелое чувство вины за то, что она слишком много работает и уделяет им далеко не столько времени, сколько принято ждать от матери.

Дебаты по этому поводу в их семье не стихали, часто еще и Виталина подливала масла в огонь, упрекая сестру в трудоголизме. Но неизменной оставалась позиция Льва: «Ты получала образование, так же как и я, почему тогда должна отказываться от работы в угоду семье? Если я могу делать что-то вместо тебя, то почему должен оглядываться на мнение других?»

Даже Виталине он всегда спокойно и твердо указывал ее место и запрещал высказываться по поводу уклада жизни в семье сестры.

— Я не учу Степана вести бизнес, хотя мог бы, потому что мой собственный крупнее и успешнее, а ты не учишь Полину, как надо жить, только потому, что считаешь себя идеальной женой и матерью. Мы живем так, как нас обоих устраивает, иначе давно бы что-то меняли или разошлись. Вот и не надо в наш монастырь со своим уставом. Даже то, что вы двойняшки, не дает тебе права требовать от Полины полного сходства с тобой во всех сферах жизни, — часто говорил он Витке, и та умолкала, не находя аргументов.

На столе в кухне, помимо завернутых в пакет записных книжек, лежала записка: «В холодильнике тушеные ребрышки с капустой, постарайся поесть, если будет время». И у Полины стало тепло на душе. Лев всегда был очень внимательным и с самого первого дня знакомства помнил практически все привычки жены и ее любимые блюда. Ребрышки с капустой в их семье были фирменным блюдом, даже Инна уже умела их готовить.

Время у нее до автобуса было, поэтому Полина разогрела себе обед и с удовольствием наелась, сварила кофе и села с сигаретой к подоконнику, взяла из пакета лежавшую сверху записную книжку и открыла ее на первой странице.

Отцовский бисерный почерк она узнала сразу. Дмитрий Петрович писал так красиво, что они с Виткой все детство пытались повторить хотя бы пару букв, но тщетно.

— Я же инженер-конструктор, девочки, — смеялся отец, наблюдая за их попытками. — Я полжизни черчу и подписываю чертежи, нас этому учат в институте.

Полина довольно быстро поняла всю тщетность своих попыток и оставила их, а вот Виталина уперлась и к седьмому классу достигла определенных успехов. Наверное, поэтому ее чертежи на уроках черчения показывались как образец, а Полине приходилось мыть вместо сестры посуду, чтобы та сделала за нее домашнюю работу.

При виде знакомых букв у Полины подкатили слезы, но она смогла удержаться и не заплакать. Втайне от всех она страшно скучала по отцу до сих пор, и любое упоминание о нем давалось тяжело, а теперь ей придется читать записи, сделанные его рукой, это показалось вдруг настоящим испытанием.

В первой книжке не нашлось ничего, что могло бы как-то указывать на знакомство отца с Монголом. Это, видимо, была его юношеская записная книжка, потому что в ней обнаружилось множество стихов, которые отец позже читал им наизусть, какие-то цитаты, расписание занятий в институте, пометки о долгах к сессии, даты экзаменов и зачетов. Но Полина решила не оставлять ее дома, а тоже взять с собой — мало ли, может, она что-то проглядела, а Виталине удастся это разглядеть.

Убрав за собой посуду, Полина прошлась по квартире, заглянула в детскую к сыну, увидела на столике рисунок — четыре корявых человечка держатся за руки на фоне большого дома с покосившейся трубой, из которой идет дым. Над каждым человечком печатными неровными буквами подписано, кто это. Полина аккуратно сложила рисунок и убрала в карман, взяла листок бумаги из пачки и красный карандаш, большими печатными буквами написала «Я тебя люблю. Целую, мама» и положила на место рисунка. Сын уже довольно бегло читал, так что записку сможет осилить без помощи отца или сестры.

В комнате Инны царил идеальный порядок, она была очень педантичной, каждая вещь у нее имела свое место и обязательно возвращалась туда после использования.

«Мне кажется, она покрывало на кровати застилает как в армии — при помощи специального уровня», — смеялся иногда Лев. Но именно такая привычка и любовь к порядку позволяла дочери успевать все — хорошо учиться, играть в театре, писать критические статьи о спектаклях и заниматься на подготовительных курсах в университете. Она серьезно готовилась к поступлению на факультет журналистики, много читала, вот и сейчас Полина заметила на тумбочке у кровати толстую книгу с торчавшими из нее закладками.

«Криминальная личность. Почему примерный семьянин может оказаться опасным преступником», — прочитала Полина на обложке и вздохнула. Эту книгу Стэнтона Саменоу она сама читала не так давно, но то, что ее читает дочь, показалось ей чрезмерным, эта литература не рассчитана на подростковую психику. Но дочь как-то вскользь обмолвилась, что мечтает быть криминальным журналистом, и вот это Полину совершенно не порадовало. Прежнее увлечение Инны театральной критикой казалось матери более подходящим, но спорить и настаивать на своем в их семье всегда считалось неприличным.

— А что ты хотела? — посмеялся тогда муж. — Она растет в семье следователя, о чем ей еще писать? Театр ее влек, но, видимо, гены пальцем не раздавишь, будет у нас в семье тандем — следователь и журналист. Совсем мы тогда с Ванькой с ума сойдем, если еще и Инка начнет дома о трупах разговаривать.

Полина в тот момент даже слегка обиделась — она старалась не таскать работу домой, что, конечно, удавалось далеко не всегда, но вести подобные обсуждения при детях она не позволяла себе никогда. И вот теперь дочь всерьез готовится к будущей профессии, потихоньку таская книги из ее библиотеки.

«Ладно, потом с ней поговорю, время до поступления еще есть», — решила Полина, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь. Ей пора было выходить, если она собиралась успеть на пятичасовой паром, до которого нужно еще доехать рейсовым автобусом от городского автовокзала.