— Не могу никак дозвониться до Марты.

Даша отложила мобильник и посмотрела на сидевшую за столом Элеонору. Та казалась невыспавшейся, рассеянно возила ложкой по тарелке с овсянкой и думала о чем-то своем. Лоб ее пересекла морщина, но сестра, похоже, слишком углубилась в мысли, чтобы заметить это и мгновенно расслабить мышцы — Эль Кари должна быть дамой без возраста, почти бесплотным созданием с ангельскими кудрями — какие уж тут морщины во весь лоб! Но, похоже, Эльку что-то беспокоило, и она совершенно выпала из реальности, ничего не видя и не слыша вокруг.

Даша покачала головой и вышла с телефоном во двор, решив набрать номер журналистки еще раз, но снова услышала автоматическую фразу о том, что абонент недоступен. И это продолжалось уже восемь дней, а ведь Марта должна была давно прислать на утверждение большую статью, чтобы Элька прочла, а Даша подобрала снимки для журнального разворота. И теперь журналистка не берет трубку, а Элька, когда вынырнет из своего транса, непременно обвинит в задержках Дашу.

Вернувшись в дом, она увидела, что сестра стоит у окна в кухне, обхватив себя руками, и смотрит на улицу. Тарелка с овсянкой так и осталась нетронутой.

— Эля! Ты ведь не поела! — чуть повысила голос Даша, и сестра вздрогнула.

— Что ты кричишь?

— Почему, спрашиваю, к каше даже не прикоснулась? Невкусно?

— Что? А… нет… — запнувшись, произнесла Элеонора, снова отворачиваясь к окну. — Чувствую себя плохо, не выспалась, пойду, пожалуй, прилягу.

— Ты тоже слышала, как ночью тут что-то хлопало?

Элеонора, уже подошедшая к двери, вздрогнула и остановилась:

— Хлопало? Здесь?!

— Да, — кивнула Даша, убирая со стола тарелку. — Здесь по ночам часто что-то хлопает. А сегодня на подоконнике и на полу в кухне утром какие-то разводы были, как будто кто-то следы замыл тряпкой. Но наша тряпка сухая была, а в ведре — никаких салфеток или бумаги.

— О господи… — пробормотала Элеонора, прислоняясь спиной к косяку и закрывая глаза. — Нет, конечно, я ничего не слышала, я же крепко сплю.

— Да? А не выспалась тогда чего? — уличила Даша, и Элька, открыв глаза, гневно бросила:

— У меня голова даже ночью не отдыхает! Я новый сюжет прорабатываю, ясно?

— Да ясно-ясно, что ты кричишь-то? — примирительно произнесла Даша. — Раз не выспалась, то иди, приляг, может, уснешь.

— Мне работать надо, — буркнула Элеонора. — Где, кстати, статья, она готова?

— Я ж только что сказала — Марта не отвечает на звонки.

— Прекрасно! Эта идиотка вымотала мне все нервы, пока задавала вопросы, а теперь у нее не хватило соображения изложить все более-менее связно на бумаге, да?

— Эля… ну, может, занята чем-то, что ты сразу…

— У тебя все хорошие! — раздула ноздри Элеонора и вылетела из кухни, на ходу добавив: — Чтобы завтра статья была! И сегодня меня не трогай, я ушла работать. Есть не буду, молоко только принеси через пару часов, но теплое и с куркумой, а не как обычно!

— Хорошо, — только и сказала Даша, чтобы Элеонора как можно скорее убралась в кабинет на втором этаже и перестала кричать.

С самого детства крик вызывал у Даши что-то сродни паническим атакам — она начинала мелко дрожать, падало давление, в глазах темнело, дыхание останавливалось. Впервые такое случилось в детском саду, когда воспитатель накричала на пятилетнюю Дашу за то, что та оставила на дне стакана пенки от кипяченого молока. Это произвело на девочку такое сильное впечатление, что она не разговаривала ни с кем до того момента, как за ней пришла мама.

Заметив, что с ребенком что-то не то, Юлия Ивановна задала вопрос воспитателю, но та сказала, что все в порядке. По дороге домой мать все время тормошила Дашу и пыталась понять, что же произошло, но девочка молчала. И уже только ночью, лежа в постели, она вдруг расплакалась и рассказала Юлии Ивановне о противных молочных пенках, из-за которых воспитательница так страшно на нее накричала.

Юлия Ивановна была женщиной решительной, а обижать единственную дочь не позволила бы никому, поэтому, с трудом успокоив Дашу и дождавшись, пока она уснет, вышла из детской к сидевшему перед телевизором мужу и сказала, что завтра Даша в садик не пойдет. И вообще больше в этот, конкретный, не пойдет, а значит, нужно найти няню на то время, пока не удастся устроить перевод в другое место.

Михаил Андреевич выслушал супругу, но спорить не стал, пообещал, что завтра постарается что-то придумать, позвонит кому-нибудь из постоянных клиентов — вдруг помогут? Он был хорошим стоматологом. Хоть и работал в обычной районной поликлинике, но клиентуру имел обширную, к нему обращались даже люди из мэрии, например, поэтому связи разного уровня у отца Даши имелись.

Так в Дашиной жизни появилась Наина Семеновна, няня Ная, как она звала ее вплоть до того момента, как пришло время расставаться. Элеонора совершенно напрасно подкалывала сестру и упрекала в провинциальности — даже у нее, коренной москвички, в детстве не было няни. А Даша Наю любила, беспрекословно слушалась и очень к ней привязалась.

Именно Ная отвела Дашу в секцию карате, когда заметила, что во дворе ее часто задирают мальчишки, и через полгода Даша уже могла дать отпор, а со временем и вовсе была принята в компанию пацанов как «своя», что, однако, совершенно не помешало ей вырасти настоящей женщиной в том понятии, что вкладывали в эти слова мама и няня Ная. Даша умела делать любую женскую работу, с удовольствием готовила, умела вязать, хотя вот это делала неохотно — ей оказалось скучно часами перекидывать петли.

Вместе с Наей она ходила на базар и научилась выбирать мясо и овощи; понимала, какой мед настоящий, а какой изрядно разбавлен сахарным сиропом; умела выбрать спелый арбуз или дыню. Ная учила ее этому как-то вроде бы совсем невзначай, не настаивая, не навязывая, и Даша буквально на лету ловила все премудрости ведения домашнего хозяйства.

С появлением в доме Наи Даша почти перестала бояться крика — няня разговаривала ровным, тихим голосом, никогда его не повышала, и это приводило девочку в равновесие. Однако в школе ей иной раз становилось почти так же плохо, как тогда, в детском саду, если кто-то из учителей вдруг переходил на повышенные тона. Ная отвела ее к неврологу, и тот научил Дашу паре нехитрых упражнений, позволявших взять себя в руки в тот момент, когда рядом начинали кричать. Со временем приступы стали реже, а потом и вовсе прекратились.

Но сейчас, когда Даша вот уже пятый год жила и работала у Элеоноры, подобное состояние стало снова посещать ее. И техники, вызубренные с неврологом в детстве, теперь помогали не всегда. А Элька кричала довольно часто, по поводу и без, иногда просто чтобы сбросить напряжение, и это доводило Дашу до приступов удушья, которые она старательно от сестры прятала, стараясь вообще не оказываться рядом с ней в такие моменты. И Элеонора, пребывая в неведении, продолжала всласть орать, если у нее что-то «не шло» в романе, или в вышедшей книге обнаруживалась опечатка, или наряд, который она придумала к очередному мероприятию, оказывался не так хорош.

Даша подумывала снова обратиться за помощью к специалисту, но, пока решалась, они переехали в Рябиновую Горку, а в местной больнице невролога не было, он приезжал сюда только летом в навигацию. Так что приходилось глубоко дышать, стараясь «протолкнуть» застрявший в горле непонятный ком, и иногда это удавалось.

Сегодня ей тоже хотелось продышаться как следует — весь день пошел не так с самого утра, и даже знакомство с Арсением Жучковым как-то отошло на второй план. Но когда у Даши появилась свободная минутка, чтобы об этом подумать, она почему-то почувствовала, как покраснела, даже к зеркалу подошла, чтобы проверить, не горят ли румянцем щеки, и обнаружила, что так оно и есть. Одно только имя Арсения, произнесенное про себя, заставляло ее краснеть еще сильнее, и Даша, зажав ладонями щеки, почему-то решила, что завтра утром непременно опять пойдет бегать в парк. И свитер наденет этот же, и хорошо бы, чтобы снова была такая же погода, как сегодня…

«Какие у него волосы… рыжие, — думала она, нарезая в кухне овощи для вегетарианского рагу, которое так любила Элька. — И кожа бледная совсем, такая только у рыжеволосых и бывает. А ресницы, кстати, совсем не белесые и не рыжие, даже странно. Ой, когда я это все рассмотреть-то успела?»

Это действительно удивляло — они разговаривали с Арсением не больше трех минут, а она умудрилась запомнить даже такие мелкие детали, на которые обычно при первой встрече внимания никто не обращает.

Закончив приготовление обеда, Даша налила себе чай и вспомнила, что уже пора нести в кабинет Элеоноры молоко с куркумой — сестра искренне верила в целебные свойства «золотого молока» и во время работы обязательно выпивала стакан.

«Что же мне со статьей-то делать? — думала Даша, подогревая молоко в микроволновке до нужной температуры. — Марта так и не ответила, где же я буду текст брать? Элька совсем с ума сойдет, это же я ее уговорила встретиться с журналисткой… Да и Марта хороша — два месяца меня звонками и письмами бомбардировала, так хотела интервью с Эль Кари сделать, и вот пожалуйста, пропала вместе со статьей».

Она отнесла молоко в кабинет Элеоноры, та, не отрывая взгляда от монитора, кивнула и продолжила молотить пальцами по клавиатуре так, что, казалось, сейчас отлетят клавиши. Даша поставила стакан на подставку недалеко от правой руки Элеоноры и вышла, закрыв за собой дверь.

Теперь можно было расслабиться и спокойно выпить чаю.