Смерть бабушки была горем, крушением мира, и главное – того будущего, которого Холли раньше с нетерпением ждала. Вначале Холли не верила, что это случилось на самом деле. Надеялась, что все как-нибудь разрешится и бабушка появится на пороге, живая и здоровая, и все объяснит. Видимо, почувствовав ее зов, бабушка действительно пришла – только уже мертвая. И тогда не оставалось ничего другого, кроме как признать ее смерть.

Потеря Истинного зрения повергла Холли в отчаяние. Мир, к которому она привыкла, в котором жила, вдруг исчез. То, что осталось, – жалкие обломки, скучные остовы прежних ярких декораций. Как будто вместо цветного фильма вдруг стали показывать старый черно-белый, скучный, неинтересный, на пленке плохого качества, с рябью помех и засвеченными мутными фигурами. В этом непривычном мире можно было только ориентироваться, но не полноценно жить.

Само по себе это было ужасно, невыносимо, но тот факт, что Зрение отняла бабушка, превращал его потерю в какую-то позорную мучительную казнь, в пытку, которая будет длиться, даже если Холли когда-то привыкнет к обесцветившемуся миру. Потому что получалось, что бабушка сочла Холли недостойной Истинного зрения. Даже Фреки был его достоин – потому что она когда-то дала ему Зрение, а сейчас не стала отнимать. А Холли – нет. Она оказалась ни на что не способной, не смогла даже открыть невидимую Дверь – и бабушка решила, что ей больше не нужно Истинное зрение.

И как будто всего этого было мало – Холли встретила Зверя, который едва ее не заметил. Наверное, это оказалось последней каплей. Холли показалось, что вокруг сгустился какой-то кромешный мрак, из которого нет выхода. Ни единого просвета. Будто она упала в черную воду той реки, дорогу к которой охранял Гарм. И от которой ее когда-то спасла бабушка Берта. Дважды. На самом деле дважды – первый раз, когда Холли едва не умерла при рождении. Холли теперь знала, что это за река. Проще простого – «погуглить» – и вуаля, как сказала бы бабушка.

А может, и больше – неизвестно, сколько раз на самом деле бабушка спасла ей жизнь. Сделала браслет-невидимку, научила остерегаться Зверей… Только теперь ее не было, чтобы схватить Холли за руку и вытащить из черной воды, один глоток которой заставлял навсегда забыть прежнюю жизнь. Бабушка Берта сама уже на другой стороне этой реки, и не живой Гарм, а его Тень охраняет ее… Та ли это Другая сторона, Дверь в которую так и не смогла открыть Холли? Скорее всего, нет, ведь бабушка говорила, что искать нужно как раз не за рекой, река – только признак того, что границы открываются…

Только Фреки, с которым Холли теперь вообще не расставалась, как-то удерживал ее на плаву. Наплевав на мамины запреты – не позволять этой грязной собаке лазить на кровать, – Холли засыпала только с ним в обнимку. И в снах, где она опять начала попадать в прежние кошмары, из которых не было выхода, Фреки всегда находил ее и спасал. Без него Холли бы, наверное, уже сошла с ума. Как минимум бы перестала спать. Наяву, впрочем, все было не лучше.

Папа только через некоторое время наконец заметил, что с Холли неладно. Он сам очень горевал, часто запирался в гостиной и тихо играл на рояле. Музыка была невероятно красивая, но такая печальная, выворачивающая душу, что Холли хотелось плакать и она уходила к себе в комнату, надевала наушники – чтобы только ее не слышать. К тому же папа собирался на очередные гастроли, поэтому был сейчас занят, утрясал что-то с документами. Сперва он хотел не ехать, но мама сказала: «И что это изменит?». «И верно, – согласился папа безжизненным голосом, – ничего». И продолжил сборы.

За день перед отъездом папа пришел к Холли в комнату. Фреки встретил его как всегда радостно, Холли – настороженно.

– Ты плохо выглядишь, кнопка, – сказал папа.

– Ты тоже, – буркнула она.

– Мы оба по ней скучаем, да? – папа протянул руку, и Холли, поколебавшись, вложила в его ладонь свою. Папа притянул ее себе, обнял, погладил по голове. – Я знаю, что ты ее очень любила, – тихо сказал он. Его руки были теплые и нежные. Почти так же ее гладила бабушка, когда утешала. Холли заплакала. Папа прижал ее к себе сильнее и держал так, пока она рыдала. А когда Холли отстранилась, увидела, что у него тоже мокрые глаза.

– Она была права, я действительно мало времени уделяю семье, – виновато улыбнулся папа. – И тебе. Я это исправлю, обещаю. Хочешь, я завтра никуда не поеду? Я уже договорился, конечно, – он чуть нахмурился, – но все можно отменить.

– Не нужно, – пробормотала Холли. – Поезжай.

– Это последний раз, хорошо? – виновато улыбнулся папа. – То есть, конечно, я буду уезжать, но не так часто. Гораздо реже. У нас с тобой будет куча времени. Будем гулять, ходить в кино, куда-нибудь еще. Куда захочешь. Помнишь, ты говорила, что хочешь, чтобы я учил тебя музыке? Не урывками, а постоянно. Нет, это не значит, что ты можешь оставить музыкальную школу, но…

– Спасибо, – улыбнулась Холли сквозь слезы. – Будет здорово.

– Хочешь, пойдем поиграем вместе? – предложил папа.

– Что-нибудь веселое?

– Конечно, – папа улыбнулся.

Сначала они играли детские песенки – про снеговика, облачные перышки, колокольчик, подснежник. Папа сбивался, потому что он, конечно же, не помнил нот, а сами ноты искать им было лень. Холли, посмеиваясь, его подправляла. Он схватывал на лету. И со второго раза они сыграли все идеально.

– Смотри-ка, – притворно удивлялся папа, – а у тебя талант к преподаванию.

– Еще бы, – фыркнула Холли, – я видела столько ужасных учителей и теперь знаю, как надо. У тебя тоже талант, – заметила она.

– Спасибо, учитель, возможно, из меня и правда еще выйдет толк, – папа шутливо поклонился.

Холли засмеялась, и они сыграли свой нехитрый репертуар еще разок, для закрепления. Холли играла веселые песенки про снег, облака, колокольчики – и вспоминала, как они с бабушкой трясли пуховое одеяло в саду, чтобы из облаков наконец пошел снег. И какие были красивые хрустальные колокольчики у ручья, когда бабушка Берта учила ее видеть Дверь. И впервые за последнее время Холли не хотелось плакать при воспоминании о бабушке и ее саде.

А потом папа сказал:

– Ну что, о великий учитель, усложним программу?

Холли выбрала «Зимнюю страну чудес» – она как раз подходила, чтобы еще раз представить, как сверкают колокольчики и пух из одеяла превращается в снежинки.

А потом они попробовали сыграть Рахманинова – но тут уже Холли начала немного сбиваться.

– Ну, – оптимистично резюмировал папа, – немного тренировки, и в тяжелые времена мы сможем зарабатывать игрой в четыре руки на городских площадях.

– Рояль для этого тяжеловат, – фыркнула Холли.

– Да, – согласился папа, – нужен инструмент помобильнее, ты права. Ерунда, это поправимо, главное мастерство, а играть можно хоть на пиле.

– Правда? А ты умеешь? – удивилась Холли.

– Я тебя научу, – подмигнул он.

А потом он по просьбе Холли сыграл ее любимую «Лунную сонату». Холли слушала чудесные переливы музыки и представляла, как в лунном свете танцуют Цветочные человечки. И как бабушка расчесывает лунный свет Хрустальным гребнем до ярких серебряных искр и он течет между ее пальцев, как вода из волшебной реки, серебряной и летучей – той, в которую превращается страшная черная река на Другой стороне. Выпьешь глоток этой воды – и не забываешь, а наоборот, вспоминаешь все, что забыл и всю жизнь хотел вспомнить, но никак не мог, только ухватывал бестолковые обрывки из ускользающих прекрасных снов.

Лунный свет льется этой чудесной водой, и надо теперь только смешать его с бабушкиной песней, летним ветром, шелестом деревьев в саду и запахом жасмина. И вуаля – пей сколько угодно, пока не утолишь жажду, иссушившую усталое горло в этом печальном мире, где можно только кое-как ориентироваться, но не жить. Не торопись, времени полно, и лунного света сколько угодно, тебе точно хватит, и все теперь будет хорошо, с этого самого момента – и дальше, навсегда. Потому что никто не умер и больше не умрет, смерти нет, только река, просто нужно правильно на нее посмотреть, чтобы она стала не черной, а серебряной. Просто надо увидеть и открыть дверь из лунного света на Другую сторону. Проще простого, протяни руку и открой, пока играет папина музыка, звенят хрустальные колокольчики и течет серебряная река между бабушкиных пальцев…

* * *

Неожиданно это получился очень хороший вечер. Один из самых лучших в жизни Холли. Он стал одним из тех воспоминаний, которые она хранила бережно и нежно, доставая из глубин памяти только иногда, как самые дорогие сокровища. Только в минуты яркого ослепительного счастья или черного беспросветного отчаяния – потому что, несмотря на то, что на первый взгляд это совершенно разные вещи, переживать их бывает одинаково невыносимо. И совсем уж невозможно – без хоть какой-нибудь поддержки. Лучше всего – вовремя протянутой теплой руки, нежного объятия или игры на рояле в четыре руки. Но если ничего из этого нет, в крайнем случае – счастливых воспоминаний, сложенных про запас.

Это воспоминание заканчивалось так: папа доиграл «Лунную сонату» и положил руки на колени, а потом он молча сидел и с улыбкой смотрел на Холли, которая все не могла прийти в себя. Потому что она теперь знала, как открыть невидимую Дверь. И на некоторое время забыла, что не сможет это сделать, потому что ослепла. Она вообще забыла обо всем плохом, о бабушкиной смерти и о Звере. Как будто глотнула воды из черной реки, маленький глоточек, как раз столько, чтобы забыть только все плохое, а хорошее помнить. А еще глоток из серебряной реки – чтобы вспомнить то хорошее и важное, что было забыто. Только это невозможно: серебряной реки нет, Холли ее выдумала, на самом деле есть только черная. А с черной водой эти штуки насчет одного глоточка не проходят – только начнешь пить и не сможешь остановиться, пока не забудешь все, до самого донышка. Лучше уж причесаться Черным гребнем, который умеет то же самое, что и река, и даже больше. Интересно, из чего он сделан, этот гребень?

А потом Холли увидела, что мама стоит возле приоткрытой двери и смотрит на папу.

– Это было прекрасно, – сказала она искренне, и ее голос даже дрогнул от волнения.

Холли подумала: «Жаль, что я больше не вижу Отражений. Потому что, наверное, сейчас страшный мамин Черный человек отошел, и его почти не видно, зато рядом стоит Солнечный, положив руки ей на плечи, и она купается в его сиянии. Кажется, даже сейчас видно этот отсвет на ее лице, поэтому она такая красивая. Солнечный всегда близко, когда мама слушает папину музыку. Может, папа так в нее и влюбился? Когда она слушала его музыку и вот так светилась? Жалко, я у них никогда не спрашивала об этом. Вот бы папа вообще никогда не уезжал. Мы бы с ним играли, а мама слушала. И Солнечный человек всегда был рядом с ней. А Черный больше не возвращался».

Холли так замечталась, что поверила, будто это возможно. Ведь папа только что обещал, что теперь будет реже уезжать. Значит, может быть, у них еще все получится? У них у всех. У Холли, папы и мамы. И у Солнечного человека, чего уж там.

А потом мама сказала:

– Только уже поздно. А тебе завтра рано ехать. Не выспишься, устанешь.

– Точно, – ответил папа и как-то сгорбился, как будто действительно устал. – Пора.

Закрыл крышку рояля и поднялся.

Холли захотелось крикнуть: «Не уходи! Не надо никуда ехать! Пожалуйста, останься!» Но она, конечно же, не стала. Папа ведь уже предлагал остаться, а она тогда сказала: «Поезжай». Что уж теперь. Она ведь не какая-нибудь истеричная малявка, которая ничего не понимает. Взрослых дел и разных… обязательств, уже данных другим людям.

Это была та часть воспоминания, которую Холли хотелось забыть навсегда. Потому что тогда у нее был шанс все изменить. Исправить. Спасти. Ей нужно было не воображать себя взрослой и выдержанной, а сделать так, как она чувствовала, как было правильно. Возможно, это ее Светлый орал ей на ухо: «Останови его! Останови!», а она отмахнулась от него, идиотка. И даже не обратила внимания на Фреки, который утром кинулся папе в ноги и не хотел выпускать его из дома. А уж он-то никогда ничего не делал просто так. Даже папа спросил встревоженно:

– Что это с ним, кнопка?

Это мама могла небрежно ответить, картинно закатив глаза:

– Боже, конечно, псина клянчит, чтобы хоть кто-то ее наконец выгулял. Ольга, ты дожидаешься, пока он нагадит нам на ковер?

– Он никогда этого не делал дома, – хмуро сказала Холли. – Тем более на ковер.

– Все бывает когда-то в первый раз, – пожала плечами мама. – Будешь спорить или все-таки соизволишь выгулять свою собаку?

– Не раздражайся, милая, – мягко сказал папа, обняв маму, – не ссорьтесь тут без меня, девочки, ладно?

И второй рукой обнял Холли.

Мама даже не дала Холли толком попрощаться с папой – все-таки выдворила ее гулять с собакой. А Холли разозлилась на нее и не обратила внимания на то, что Фреки упирается и совсем не хочет уходить из дома.

Должно быть, Фреки что-то такое видел. Или чувствовал. И не хотел отпускать папу. А Холли даже не подумала прислушаться к нему, хотя он предупреждал.

Это она была виновата в папиной смерти.

«Хочешь, я завтра никуда не поеду?» – спросил он. А она ответила: «Не нужно. Поезжай».

И он уехал навстречу своей смерти. Тем же вечером, уже в другом городе где-то возле гостиницы его сбила машина. Какой-то случайный лихач, которого так и не нашли. Папа умер почти сразу, до приезда скорой, не приходя в сознание.

Примерно в это время, когда папа умирал, балансируя где-то на самом краю своей черной реки, и не было никого, чтобы протянуть руку и вытащить его на берег, Холли разбирала ноты на рояле. Вспоминала, как они вчера здорово играли с папой. Думала – пожалуй, стоит подучить Рахманинова, вот папа удивится, когда мы в следующий раз с ним сыграем. А потом из альбомов с нотами выскользнула очень знакомая плетеная полоска. Нити тьмы и лунного света, несколько блестящих бусинок – росинки, собранные на рассвете с листьев папоротника и клевера. Холли испуганно проверила свое запястье, хотя и так чувствовала, что ее защитный браслет-невидимка на месте. И вздрогнула, осененная внезапной догадкой. Вспомнила, как иногда менялось папино Отражение – обычно просто светлое, оно иногда будто начинало сиять серебряным лунным светом, особенно когда папа играл дома на рояле. А Холли-то считала, что это из-за музыки, и, уже давно отметив, что так бывает, больше об этом не задумывалась. Получается, это потому, что папа снимал дома защитный браслет. Наверное, браслет ему тоже мешал играть, как и Холли. Будто связывал руки. А теперь он забыл браслет дома. Уехал в другой город, на выступления, где его увидит прорва народу – а он будет там без защиты.

Холли дрожащими руками набрала на телефоне папин номер. Он не отвечал. Зажав браслет в кулаке, она бросилась к маме. Удивительно, но та была дома. Мама только поморщилась на ее сбивчивый несвязный лепет. Какая гостиница? На ночь глядя звонить папе в гостиницу? С какой стати? Он занят, ему не до глупостей. Что именно важно, ты можешь объяснить?

Но уже все равно было поздно. Они позвонили сами. И сказали про папу.

Все разрозненные события сложились в общую картину – и Холли вдруг увидела ее так ясно, что нужно было быть идиоткой, чтобы этого не замечать раньше. Зверь, который убил бабушку. Зверь, который выслеживал Холли сначала у школы, потом возле дома. Ей удалось его провести – спасибо защитному плетению из света и тьмы и сверкающих росинок. У папы была такая же защита, но он ее забыл дома. И поэтому его тоже убили. Скорее всего, Зверь. Возможно, тот же, что выслеживал Холли, а до этого убил бабушку. Он шел по их следу, убивал их одного за другим. Или это был еще один Зверь – какая, в общем, разница?..

Если бы Холли нашла браслет раньше. Если бы хотя бы догадалась, что он есть – а значит, папа тоже в опасности. Как бабушка. И как она сама.

Если бы она догадалась рассказать папе про Зверя.

Или хотя бы не отпустила папу, прислушалась к предупреждению, которое кто-то снова и снова шептал ей прямо в ухо, или обратила внимание на странное поведение Фреки.

Папин браслет она вложила ему в руку, склонившись над его гробом на похоронах. Рука, которая совсем недавно нежно гладила Холли по голове, а потом летала по клавишам, создавая невероятно прекрасную музыку, теперь была ледяной и неподвижной. И она уже больше никогда не шевельнется, не обнимет Холли, не дотронется до клавиш. И невозможно что-то исправить. Холли опоздала. Она не знала, поможет ли как-то защитный браслет папе там, на Другой стороне черной реки, но больше она ничего не могла для него сделать.

Холли была виновата в папиной смерти.

И не знала, как теперь с этим жить.