Собственно, она почти и не жила. Что-то делала, куда-то ходила и даже с кем-то разговаривала, обычно умудряясь казаться нормальной и живой. Но чувствовала себя будто в тумане – мутноватом, вязком и как бы блеклом сне. Оказалось, это очень удобный вариант – убедить себя, что все происходящее – просто кошмарный сон, и ты рано или поздно проснешься, и все будет как прежде. Бабушка и ее сад. Папа и его музыка. К тому же с кошмарными снами у Холли был большой опыт. Иногда она удивлялась, почему здесь Фреки не волк, а маленький рыжий пес, а потом думала – просто такой сон, что тут искать логику и постоянство, чего вообще можно ожидать от снов. Разве что запертых невидимых дверей, которые не открываются, ну так они, наверное, здесь тоже где-то есть, просто их пока не видно. Главное, Фреки рядом, он, если что, выведет домой. Знать бы только, где теперь дом.

Холли, конечно, хотела сперва поехать в бабушкин дом, увидеть сад. «Нечего тебе там делать», – сказала мама. И в общем она была права. Для начала нужно было как-то проснуться из этого скверного сна, в другую правильную реальность, где жива бабушка. И папа. Нет никакого смысла ехать в дом бабушки Берты, если ее самой там нет. Теперешняя Холли, без Истинного зрения, скорее всего, не сможет найти ту калитку в увитом шиповником заборе. Не увидит Цветочных человечков, хрустальных колокольчиков, клеверных полян и абрикосовых деревьев. И решит, чего доброго, что этого всего и не было никогда. Лучше уж и не проверять.

Весной тоска по бабушкиному саду накатила с новой силой. Холли прислушивалась к каждому звуку возле входной двери, время от времени выбегала проверять – не бабушка ли приехала забрать ее к себе на лето, как обычно. Но, конечно, бабушка так и не приехала, глупо было надеяться, в этом скверном сне у Холли, кажется, вовсе не было бабушки. Так, кстати, куда лучше, чем если бы была. Ты к ней сначала привяжешься, потом полюбишь – или наоборот, какая разница, если суть все равно в одном – что без этого человека тебе становится невозможно не то что жить, но и просто дышать. Начинаешь задыхаться, как рыба на суше. Вот так привязываешься и привыкаешь, а потом вдруг теряешь навсегда. И остаешься в растерянности – а как теперь дальше, без нее, я уже так не умею. Я не могу без воды, той сияющей лунной реки, которая текла только в ее руках, отпустите меня к ней, в ту реку, пусть она теперь даже окажется черной и выпьет мою память до капли, так даже лучше. В любом случае мне уже все равно.

И она жила дальше так, как будто ей все равно. А что делать, если ничего больше не оставалось. Боль, отчаяние и тоска все равно не привели ни к чему, не вернули ушедших и даже не открыли перед Холли дверь, которой, возможно, вовсе и не существовало. Все раны со временем заживают, а если и нет – к любой боли в конце концов привыкаешь. Но обычно просто остаются шрамы. Даже если тебе отрезало руку, приспосабливаешься как-то обходиться без нее, только иногда пытаешься ей что-то сделать, забывшись, и разбиваешь посуду – она вдруг выскальзывает из этой невидимой руки, проявившейся всего на секунду – достаточно, чтобы схватить чашку, но недостаточно, чтобы ее удержать.

За руку ее ухватил Фреки, когда Холли вздумалось однажды взять Черный гребень. Она не смогла вспомнить, для чего он ей понадобился, – просто вдруг очнулась и увидела себя сидящей на кровати, защитный браслет валяется на подушке, Черный гребень в руке, а Фреки держит эту руку зубами – осторожно, чтобы не поранить, но крепко, чтобы не упустить – так, как он обычно выводил Холли из страшных снов. Холли разжала пальцы, гребень упал на кровать. Фреки выпустил ее руку, фыркнул и посмотрел укоризненно.

– Извини, – сказала ему Холли, не очень понимая, за что извиняется. И пытаясь вспомнить, что она хотела сделать Черным гребнем – убрать из своей памяти прошлую жизнь? Вот так, вслепую? Вот идиотка. То есть идиоткой она бы, скорее всего, и стала, если бы Фреки ее не остановил.

Наверное, будь у нее Истинное зрение, она бы попробовала еще раз. Может, бабушка отобрала его, предполагая какую-то глупость в этом роде?

Холли сделала коробочку из белого картона, выкрасила ее изнутри черной акварелью – выглядит как детсадовская поделка, но какая разница, главное – правильные цвета. И осторожно, стараясь не задерживать его в руках дольше необходимого, опустила в самодельную шкатулку Черный гребень. И убрала это все куда подальше, чтобы вообще не попадалось на глаза.

Но, должно быть, гребень успел все-таки что-то сделать с ее памятью. Или это случилось само собой. Бабушка как-то говорила, что лишние воспоминания, которые не вписываются в существующую реальность, постепенно выцветают и стираются. Холли больше не видела призраков, Теней, Отражения, Цветочных человечков, огненных кошек и цветы на давно умерших деревьях. И не было никого, кто мог бы подтвердить, что это все вообще существует. Более того, попробуй она кому-нибудь об этом заикнуться, ее бы сочли ненормальной. И со временем Холли начала сама сомневаться – а было ли это все на самом деле? Или это ее детские фантазии? Все дети выдумывают… например, воображаемых друзей, а Холли просто придумала чуть больше. И, кроме симпатичных фантазий, сочинила и страшное – например, черные тени, реку и Зверей. Вот их как раз ни капельки не жалко забыть. Туда им и дорога, а Холли пойдет дальше, по другой, в обычную скучную взрослую жизнь. И наплевать, что от этого становится тоскливо и хочется плакать – было бы о чем. «Все взрослеют, тебе бы тоже неплохо начать», – всегда говорила мама.

И Холли повзрослела. Конечно, не сразу, не в один миг, это было довольно мучительно – особенно сны, где она бродила с бабушкой по саду, залитому луной, танцевала с Цветочными человечками, собирала волшебную росу с хрустальных колокольчиков. Лежала под цветущими абрикосами, мечтая о том, что вырастет и уедет навсегда жить к бабушке, в этот чудесный сад. Конечно, на самом деле не было никаких абрикосов – как бы они выросли в северном климате, у бабушки была всего одна кривенькая яблоня с кислыми плодами – только на варенье и годились. Мама подтвердила, уж она-то точно все хорошо помнила, это Холли путала свои фантазии с реальностью.

Холли несколько раз просила маму съездить туда, в бабушкин дом, но мама всегда отмахивалась презрительно – мол, что там делать. Деревня, грязи по колено, не проехать, а летом – пыль и мухи. Даже реки рядом нет. «Река ведь, кажется, была, – думала Холли, вспоминая с дрожью черную блестящую воду, – или нет?» Почему-то бабушка запрещала к ней подходить. Или это был просто ручей, а маленькой Холли он казался рекой? Все она перепутала и забыла. Мама права – нечего ей там делать, лучше поехать на лето в лагерь, отличная путевка, мама с трудом достала, теперь не пропадать же – целых две смены на море.

А потом незаметно приблизился последний год в школе, выпускной класс. «Кем ты хочешь быть? Это очень важно, нужно решать. Программистом сейчас хорошо, но девочек хуже берут, даже если способности. Можно экономистом, и обязательно языки, а там разберешься. Жаль, что ты забросила музыку. Но с музыкой сложно, вот твой папа как хорошо играл – а толку? Вечные гастроли бог знает где, покоя не было».

«Я никем не хочу быть, – думала Холли, почему-то тоскуя от этих разговоров, – я уже есть. Или была? Кем? А кто я сейчас? Толком ведь не поймешь». Особенно ее ужасало видение будущего, о котором с мечтательной улыбкой говорила мама, – стабильная работа, хорошая зарплата, с понедельника по пятницу полный день в офисе за столом под голубоватым искусственным светом – и так всю жизнь до самой смерти или просто старости, какая разница.

С мамой отношения не то чтобы наладились – стали ровнее: Холли перестала ее бояться, когда забыла эти глупости про Черного человека за маминой спиной. Правда, тогда получалось, что и Солнечного она придумала. Конечно, придумала, а как иначе, не мог же он существовать на самом деле. Но Солнечного было жаль. Впрочем, Холли сомневалась, что он сейчас бы появлялся – без папиной музыки. У самой Холли раньше тоже иногда получалось его позвать, но она теперь больше не играла. После папиной смерти решила – хватит. Без него все равно ничего не получится. Или еще почему-то? Кажется, она чувствовала себя виноватой в его смерти, хотя с чего бы – его ведь просто сбила какая-то случайная машина, при чем тут Холли?

Мама тоже, кажется, тосковала по папе, но по-своему. Однажды Холли увидела, как она перелистывает любимые папины ноты с его пометками и тихо плачет, поглаживая страницы. Впрочем, это не мешало маме встречаться с другими мужчинами и иногда даже приводить их домой.

«Как ты можешь», – сказала ей однажды Холли. «Ты ничего не понимаешь, – ответила мама, – ты еще слишком маленькая». И отвела глаза, как будто ей самой стало неловко. Но после этого, а точнее – после истории с тапочками, она почти перестала какого-то приглашать, уходила обычно сама.

Папины тапочки мама все порывалась выбросить, но Холли не давала, один раз достала их прямо из мусорного ведра и с тех пор стала следить за ними бдительнее. Мама злилась, но, видимо, не настолько, чтобы выбросить их, пока Холли не видит. Может быть, ей тоже нравилось приходить домой и сразу видеть эти тапочки на полке для обуви. Как будто папа просто вышел ненадолго и скоро вернется. Мама говорила: это глупо, немедленно убери, я больше не хочу их видеть. Но сама тоже не убирала, и они так и оставались на месте. А однажды какой-то мамин гость их надел. А мама его не остановила. Холли вернулась из школы, увидела пустое место на полочке – и похолодела. А потом заметила тапочки на ногах этого противного типа.

– Ольга, познакомься, это… – начала мама, но не успела договорить, потому что Холли, не обращая на нее внимания, подошла к типу, нагнулась и содрала тапочки с его ног так, что он едва не упал от неожиданности.

– Это папины, – зло сказала она, глядя в его испуганные глаза.

Потом вернула их на место и слушала злорадно, как тип суетливо собирается и мама уговаривает его остаться и не обращать внимания. Больше он не приходил – вот и отлично.

Мама, видимо, что-то поняла и больше в дом никого не приглашала. Не считая подруг, разумеется.

Поэтому, конечно же, Холли не предполагала кого-то встретить, когда однажды среди ночи поплелась на кухню, толком не проснувшись.

Ей иногда снились кошмары, какие-то мутные, невнятные. Она не могла их запомнить толком – конечно, ни капельки не жаль, еще не хватало помнить всякие несуществующие ужасы. Но Холли часто просыпалась, дрожа или плача, и сначала не могла понять, кто она и где. Помогал только Фреки: он подходил к кровати, клал передние лапы на постель, лизал Холли в мокрые щеки теплым языком, поскуливая от сочувствия. И тогда Холли вспоминала, медленно возвращалась в реальность, где не было никакой черной реки, Теней и жуткого Зверя, который следил за Холли всегда, где бы она ни очутилась. Но здесь его точно не было, потому что это все, конечно, детские фантазии, пора бы их забыть, и наяву Холли уже умела это делать, но во сне пока не научилась.

А еще после таких снов было хорошо выпить чашечку чая с мятой или мелиссой. Бабушка всегда заваривала разные травяные чаи, Холли помнила некоторые рецепты и покупала в аптеке сушеную мяту, ромашку, пустырник. Туда полагалось еще добавлять лунный свет, запах роз или шелест ветра, но это все были, конечно, детские выдумки, а бабушка просто подыгрывала любимой внучке. Разве можно куда-то на самом деле добавить лунный свет, – какие глупости. Напитки и так получались неплохие, хотя, если честно, изрядная дрянь, пахнущая прошлогодним сеном – совсем не похоже на бабушкины. Но это потому, что бабушка все травы собирала и сушила сама и умела как-то по-особенному заваривать, а в аптеке продавалось непонятно что. Но уж точно не потому, что в напитках Холли не хватало лунного света. Конечно, они только самую капельку напоминали те, прежние, из детства, еле уловимым ароматом – будто старую бабушкину заварку несколько раз уже залили кипятком и от прежнего чая остался только слабый привкус. Ради этого привкуса Холли их и делала.

Поэтому после очередного кошмара она тихо, чтобы не разбудить маму, кралась на кухню поставить чайник. И, конечно, не ожидала никого встретить. Столкнувшись с кем-то посреди коридора, она едва не заорала. А потом увидела папин махровый халат, и голос у нее пропал. На секунду ей показалось, что это на самом деле папа. А она проснулась в прошлом, где он еще жив, или в каком-то другом параллельном мире, где он тогда не уехал на свои гастроли и его не сбила машина. И пока Холли стояла столбом, примеряя на окружающую реальность эти возможности по очереди, тип, отстранившись, с интересом разглядывал ее. А потом сказал, почему-то довольно улыбнувшись:

– Так-так, значит, ты у нас Холли? Надо же, какая удача!

И Холли наконец сообразила, что, конечно, никакой это не папа.

От жадной и какой-то предвкушающей улыбки этого мужчины ей вдруг стало жутко. И она вспомнила, что стоит в коридоре среди ночи босиком в одной легкой ночной рубашке. Перед каким-то незнакомцем, вломившимся в квартиру и нагло напялившим папин халат. И этот незнакомец смотрит на нее, как проголодавшийся кот на миску сметаны. Как зверь на замершего кролика… Как Зверь…

Незнакомец, ухмыляясь, подцепил пальцем Холли за подбородок, поворачивая ее к свету, льющемуся из приоткрытой двери ванной. Его прикосновение было прохладным и одновременно обжигающим. Холли вздрогнула. Зажмурилась. И на нее вдруг хлынули воспоминания. Будто в один миг рухнула невидимая плотина, которую она так старательно строила последние четыре года, пряча за высокой стеной то, что не хотела помнить. Потерю Истинного зрения, волшебный бабушкин сад, черную реку, Цветочных человечков, Тени, Отражения. Зверей. Воспоминания текли, как река, бурная и сердитая, наконец вырвавшаяся из заключения, и Холли начала захлебываться под их волнами.

– Холли-Холле, – протянул незнакомец, и в его глазах заклубились золотые вихри, будто кто-то размешивал кипящий металл. – Цветочек… Кто бы подумал, что мне так сегодня повезет…

Холли попятилась. От ужаса у нее перехватило горло. Хотелось закричать, но она не могла даже втянуть воздух, чтобы вдохнуть. Откуда он знает?! Откуда он знает, как ее звала бабушка – и больше никто?

Незнакомец с золотыми глазами с предвкушающей улыбкой оглядывал Холли. И по направлению его взгляда она поняла, что он рассматривает ее Отражение. Истинное отражение – потому что защитный браслет остался под подушкой. Даже в самых страшных снах и мыслях Холли не могла предположить, что встретит Зверя среди ночи в коридоре собственной квартиры. Босиком. В ночной рубашке. Совершенно беззащитная.

Она пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену.

Зверь одним гибким движением перетек вперед и опять очутился перед Холли. Его глаза сияли так, как это никогда не бывает у обычных людей.

– Как прекрасно, что я наконец нашел тебя, Холли-Холле…

Холли зажмурилась, больше не в силах смотреть, как кружатся огненные вихри в его глазах. «Как жаль, – подумала она, – что я не успела…» Она даже не смогла придумать – что не успела. И это почему-то было особенно обидно.

– Еще увидимся, дорогуша, – вдруг шепнул Зверь в самое ухо, обдав кожу горячим дыханием, одновременно сладким, как запах лилий, и горьким, как полынь.

А потом прохладный ветерок коснулся ее лица. И скрипнула дверь в мамину комнату.

Холли открыла глаза. Зверь исчез.

* * *

Она не помнила, как вернулась в комнату. Ноги дрожали, руки тряслись. Ее встретил взволнованный Фреки, который ворчал и скреб дверь, наверное, пытаясь с запозданием предупредить о Звере. Холли сползла на пол и прижала Фреки к себе. Он был теплый и настоящий, Холли гладила дрожащими руками его длинную шерсть, нежную, как шелк, и постепенно приходила в себя. Настолько, насколько это было возможно в ситуации, когда в твоем доме неожиданно оказался Зверь.

«Как я могла обо всем забыть?» – растерянно думала она. Река, которая чуть не сшибла ее с ног под золотым взглядом Зверя, теперь успокоилась, мутная вода прояснилась, и сейчас Холли могла сколько угодно рассматривать все свои забытые воспоминания, одно за другим.

«Он что-то сделал со мной, – подумала Холли. – Дотронулся – и я все вспомнила. Или просто я поняла, кто он, – и поэтому вспомнила?»

Иллюзия обычной жизни, в которой она худо-бедно жила почти четыре года, исчезла, растворилась в один миг, как акварельный рисунок в реке.

«Что мне теперь делать?» – с ужасом думала Холли, зажмуриваясь, пряча лицо в шелковой шерсти Фреки. Как будто так можно было спрятаться по-настоящему. От этого вопроса, от ответов, от воспоминаний, чувства вины и пронзительной боли потери. И от Зверя.

Потому что она знала ответ. Ничего. Уже ничего нельзя было сделать. Все бесполезно. Потому что Зверь нашел ее.

* * *

Она так и уснула на полу, свернувшись в клубок, зябко поджав ноги и прижав к себе Фреки. Только как-то – наверное, во сне – стащила с кровати одеяло и укуталась в него. Или это Фреки его принес? Или… нет, ну не Зверь же заходил в ее комнату и заботливо укутал Холли, чтобы она не простудилась?..

«Может, он мне приснился?» – с надеждой подумала Холли, поднимаясь с пола. Все тело занемело, руки и ноги были как деревянные. Из какого-то очень холодного, наверное, заледеневшего дерева. Она, постанывая, заползла в кровать, замоталась в одеяло, надеясь хоть немного отогреться. И, конечно, сейчас же зазвонил будильник.

Холли сердито его заткнула и продолжила рассуждать.

Итак, ей опять приснился кошмар, на этот раз очень реалистичный. Будто она встречает Зверя в коридоре своей квартиры прямо среди ночи. И это так ее напугало, что она даже не решилась выйти ночью из комнаты, хотя собиралась, просидела возле двери в страхе. И через какое-то время уснула. Ну, вроде бы все сходится.

В дверь забарабанила мама:

– Ольга, не проспи!

– Да, мам! – почти весело ответила Холли.

Подумаешь, еще один кошмар. Нужно будет чего-нибудь попить на ночь. Хотя бы валерьянки, что ли.