Квартира была пуста. Ни Гали, ни Зверя – то есть Гоши – не было. На кухонном столе стояла миска с оладьями, заботливо прикрытая полотенцем. Рядом лежала записка: «Приятного аппетита! К обеду вернусь. Галя».

Холли заглянула под полотенце, ухватила один оладушек, откусила и от удовольствия зажмурилась. Подумала, что, может, это все-таки бабушка вернулась в Галином облике, просто забыла, кто она такая? Цветы, теперь оладьи – чем не доказательства?

Перед дверью в комнату Тима Холли замялась. С одной стороны – нечего шарахаться по чужой квартире, как у себя дома. С другой – вежливо было бы поздороваться. К тому же вчера, кажется, у них знакомство не задалось. Победила другая сторона – еще бы, – и Холли нерешительно толкнула дверь, готовая ретироваться, если что не так.

Тим сразу ее увидел, опять махнул рукой.

– Привет! – сказала Холли, сомневаясь, что он ее слышит из-за наушников. – Доброе утро, то есть день. Хочешь чаю с оладьями?

Тим сдвинул наушники на шею, посмотрел на Холли, потом опять уткнулся в монитор.

Она уже хотела уйти – нет так нет. Но вдруг он сказал странным механическим голосом:

– Привет! Спасибо, я уже ел.

Холли вздрогнула. А потом сообразила: это динамики. Тим, наверное, набирает слова на компьютере, а тот их озвучивает. А она, балда, испугалась.

– Ладно, – ответила ему Холли, – тогда я пойду одна перекушу. Очень вкусные оладьи, я один уже попробовала.

– Знаю, – ответил Тим голосом компьютера и вроде как-то даже умудрился хихикнуть: – Мама очень вкусно готовит. Папа всегда говорит, что из-за нее скоро растолстеет.

– Ну это ему пока не грозит, – заметила Холли и вдруг смущенно вспомнила, как он стоял ночью возле двери, а потом шагнул к ней – быстрый, гибкий, грациозный. И как потом лунный свет отражался в его глазах, когда он смотрел на него. Э, нет. О чем она вообще думает? – Ладно, я пойду!

– Приятного аппетита! Если захочешь, заходи после завтрака, я тебе что-нибудь сыграю.

– Обязательно, – пообещала Холли, – я люблю музыку. Когда была маленькая, училась в музыкальной школе.

– А потом?

«А потом умер папа, и я больше не хотела подходить к фортепьяно. А мама не настаивала. Ей было, кажется, все равно».

Но этого она, конечно, говорить Тиму не стала.

– Потом бросила, – Холли пожала плечами. Она попыталась сказать это небрежно, но почему-то не получилось. Как будто ей было до сих пор больно об этом думать. – Наверное, это не мое.

– Я не брошу, – сейчас же ответил Тим, и странно, Холли почудилось в машинном голосе волнение, хотя, конечно, такого быть не должно. – Это мое.

– Тогда, конечно же, нельзя бросать ни в коем случае.

* * *

Холли не ожидала от музыки Тима ничего особенного. Что он может – всего-навсего маленький мальчик, который с трудом управляется даже с собственным телом, не говоря про какие-то другие предметы. Да еще и просто компьютер с синтезатором вместо нормального рояля. То есть она, конечно, видела по Отражению, что Тим необычный, очень яркий, вероятно талантливый – и наверняка мог бы даже когда-нибудь сравниться с папой, если бы не исковерканное тело, ставшее ему тюрьмой. Даже тот музыкант, которого они слушали с бабушкой, физически был в нормальной форме.

Поэтому Холли заранее приготовила одобрительную улыбку, которую собиралась подарить Тиму независимо от результата его музицирования. Сама по себе попытка что-то сыграть в его состоянии уже была достойна похвалы.

Но эта улыбка так и осталась невостребованной.

Музыка Тима ее потрясла – и даже не потому, что маленький полупарализованный мальчик не мог так сыграть. Пожалуй, ни один из известных Холли музыкантов, кроме, может быть, папы, не смог бы так сыграть.

Музыка стихла. И только через некоторое время Холли осознала, что уже давно сидит в тишине, потрясенная, ошеломленная, не замечая, что слезы текут по ее щекам.

Тим тоже молчал, и она вдруг спохватилась, что так и не сказала ему ни слова. И пробормотала сбивчиво:

– Это было… Это было так прекрасно!

– Я рад, что тебе понравилось, – ответил механический голос, и Холли пожалела, что не может различить в нем эмоции Тима.

– Не просто понравилось, – горячо сказала она, – мне очень-очень понравилось! Понимаешь? Я люблю музыку… Раньше любила, но мне никогда, почти никогда… Папа умел иногда так невероятно играть, но он был очень знаменитый музыкант…

– Это было про тебя, – перебил ее Тим.

– Что?

– Музыка. Я написал ее про тебя. Сегодня ночью.

– Ты ее написал?!

– Она называется «Ручей».

– Что?!

– Тебе не нравится название?

– Нет. То есть нравится. Наверное. Но почему ручей? Нет, погоди, какого он цвета, этот ручей?

– Это важно? – на лице Тима, кажется, отразилось недоумение.

– Да. Если ты увидел меня так – это, конечно, важно.

Холли затаила дыхание, не понимая, почему ее вдруг так напугала мысль, что он сейчас скажет: «Черного».

– Я просто видел воду, которая пытается найти дорогу среди камней, – чуть запинаясь, ответил механический голос Тима. А потом, через некоторое время, добавил: – Маленькую воду среди больших камней. Мне кажется, неважно, какого она цвета. Это же вода. Она может быть разной.

Холли изумленно посмотрела на него. Он удивил ее дважды – сперва этой невероятной музыкой, а потом – этими словами. И она задумчиво ответила:

– А знаешь, ты, наверное, прав. Это и правда неважно. Спасибо тебе, Тим. Это прекрасная музыка.

В таком растерянном состоянии ее обнаружила Галя.

– Твои оладьи прекрасны, – сказала ей Холли. – А твой сын просто невероятный. Он потрясающе талантливый композитор, замечательный музыкант и к тому же изрекает такие мудрые вещи, до которых я сама не додумалась бы и через пятьдесят лет. Откуда такие берутся?

– Я нашла его привязанным к кровати в палате с умственно отсталыми детьми. Я же тебе говорила, – коротко ответила Галя. Но ее глаза весело блестели. Кажется, ей понравилось все, что сказала Холли. – Какие у тебя планы? Можешь помочь мне отвезти цветы в магазин. Так себе занятие, конечно, придется носить нетяжелые, но неудобные пакеты – к самому входу я подъехать не смогу. Но зато развеешься, что-то ты бледненькая.

– Конечно! – Холли вскочила, довольная, что может хоть как-то помочь Гале, хоть немного отплатить за то, что она сделала.