– Тимка, привет! Как ты тут? Вижу, что нормально, ладно-ладно, мы тебя не отвлекаем. Это наша гостья, Холли, красивое имя, правда? Холли, это Тимка, мой сын, познакомься. И пойдем, видишь, он занят. Тимка, ужин через полчаса!

И Галя потащила Холли за собой. Это было хорошо, потому что иначе Холли бы так и стояла столбом, уставившись на мальчика, и они, конечно, неправильно бы все поняли. Тимка все-таки оторвал взгляд от компьютера, поднял голову, отягощенную толстыми кругами наушников, взглянул мимоходом на Холли и махнул ей рукой. И Холли успела махнуть ему в ответ – до того, как Галя захлопнула дверь.

– Только не вздумай меня жалеть, – буркнула Галя, захлопнув еще одну, кухонную, дверь.

– Я даже не… – растерянно сказала Холли. – Он такой…

Она хотела сказать «красивый», но осеклась, потому что Галя могла бы подумать – вот ужас! – что она издевается. Галя смотрела выжидательно и настороженно. Возможно, сейчас она жалела, что привела случайную знакомую в дом.

– Он… Как будто… светится, – старательно подбирая слова и чувствуя, что будто идет по тонкому льду, сказала Холли.

– Вот, ты тоже заметила! – обрадовалась Галя, и настороженность тотчас исчезла из ее взгляда и голоса.

– Да, – с облегчением кивнула Холли. И подумала: вот ведь проблема – говорить с человеком, который, скорее всего, видит чуть больше, чем другие, но непонятно, где граница этого «чуть». И что сказать, чтобы он, с одной стороны, тебя понял, а с другой – не решил, что ты выдумываешь или, хуже того, издеваешься.

– Я тоже это сразу увидела, – сказала Галя и принялась быстро накрывать на стол, махнув рукой на Холли: – Сиди, ты в гостях или где?.. Ну вот, я, знаешь, вообще не собиралась, конечно, никого брать. Он приемный – я не говорила? Я бы туда вообще не пошла, это все Сильвия. Мы с ней по другому поводу познакомились, на цветочном форуме, у нее свой сад там, в Америке. Ну вот, она приехала и вцепилась в меня: «Галья, пойдем со мной, я знаю, у вас такой там ужас, в домах инвалидов, я одна боюсь». И глаза испуганные, как у котика из Шрека. Вот балда, правда? – Галя хихикнула. – На пятнадцать лет меня старше, а такая дурында. Боится, но зачем-то приехала сюда – спасать совершенно незнакомого мальчика Толика, которого только на фотографии до этого видела. Я и спрашиваю – зачем? Она говорит: «Я могу – значит, надо. Хотя бы еще одному человеку сделаю хорошую жизнь, а если получится – счастливую. Значит, еще на одного живого и счастливого человека на земле будет больше». Я подумала: это аргумент. Что же делать, если ей пришлось ехать издалека, совсем из другого мира, потому что оказалось, что тут этот бедный Толик никому не нужен. Даже своим родителям. И я тогда пошла с ней, что делать.

Галя вздохнула, поставила на плиту кастрюлю, уменьшила огонь, спросила:

– Ты борщ будешь?

– Да я как-то…

– Если не любишь, могу тебе какой-нибудь другой суп сварить, у меня еще бульон есть.

– Не надо, что ты…

– Ну и хорошо, тогда все будут борщ, нечего отделяться от коллектива, – хмыкнула Галя. Помолчала, задумчиво помешивая в кастрюле, опять вздохнула. – Там, знаешь, действительно страшно. Я все думаю, как там Тимка смог… Столько времени… И не сломаться. Продолжать верить в людей. В доброту, вообще во что-то хорошее. Когда я его там увидела, он был привязан к кровати. Представляешь? – ее голос дрогнул. – Они сказали, чтобы не упал. Типа он дергается иногда, может упасть. И он лежал там связанный, как преступник, как арестант, даже хуже, потому что те могут хотя бы двигаться в своей камере, к окошку подойти, на небо посмотреть. А Тимка мог смотреть только в потолок. От одного этого можно с ума сойти. А еще запах, это грязное белье, страшные унылые стены, и другие дети… тут же… Один мальчик будто воет все время, другой… – Галя махнула рукой, и Холли показалось, что она смахнула со щек слезы.

Продолжила она чуть позже, другим, глуховатым голосом:

– Тимка тогда меня увидел и посмотрел – знаешь, как будто он упал в глубокий-глубокий колодец, и там, почти у самого дна, цепляется из последних сил за стены, чтобы не утонуть, и поднимает голову и смотрит на меня, будто я солнечный свет, который вдруг заглянул в этот колодец. Хотя на самом деле все было наоборот. Вот ты тоже увидела, да? И я тогда сразу заметила, как он светится. Даже до того, как он мне улыбнулся. И я тогда поняла, что не смогу его там оставить. Потому что иначе потом всю оставшуюся жизнь буду думать – как он там? Еще цепляется за стенки этого колодца или уже утонул? И представлять, как его свет потихоньку гаснет там, во тьме.

Галин голос дрогнул, она замолчала. Отвернулась к окну – наверное, все-таки вытирая слезы. Потом постояла над раковиной, подставив ладонь под воду. Продолжила тихо:

– Тетя Оля на меня орала, конечно. Надеялась, я передумаю. Говорила – ты сама еще девчонка, а уже собралась ярмо на шею себе повесить. Не понимала, что ярмо как раз было бы, если бы я его там оставила. А Гоша меня сразу поддержал. Сказал – пусть будет, как ты хочешь, а я тебе помогу. Я тогда еще все думала, идти ли за него замуж. Знаешь, как-то странно – мы с детства дружили, он меня всегда защищал и вообще заботился по-всякому. Замуж позвал, а я все сомневалась, вроде мы такие хорошие друзья, жалко, если это нашу дружбу испортит. С мужем рассориться и расстаться – нечего делать, сплошь и рядом такое, а хорошего друга потерять – это надо постараться. Вот мне его было бы очень жалко потерять. А когда я Тимку встретила, у меня эти все глупые страхи куда-то исчезли. Как-то, знаешь, даже взгляд на жизнь изменился. Стало сразу понятно, что важно, а что нет. Что если Гоша мне так дорог, значит, я его и не потеряю, глупо бояться. И еще глупее отталкивать. И вот, – Галя развела руками и улыбнулась, – так все и сложилось как-то очень хорошо и правильно. Я даже не предполагала, что буду когда-то такой счастливой, как сейчас… Я тебя заболтала совсем, да? Это я тебя отвлекаю, чтоб Гошу дождаться, он любит вместе с нами ужинать. И ты извини, что я тебя так от Тимки утащила. Просто люди по-разному на него реагируют. А ему бывает… неловко. И потом, я его действительно отвлекать не хотела. Если в наушниках – значит, музыку пишет. Потом, если захочешь, попросим его что-нибудь нам сыграть. Знаешь, я увидела, как ты застыла и на него смотришь, и подумала, что ты то ли растерялась, то ли испугалась… А кому будет приятно, если его пугаются. А ты, оказывается, как я, просто сразу заметила, как он светится, да?

– Конечно, – Холли кивнула. – Я только это сначала и увидела, а все остальное – потом.

И это была чистая правда. Холли сперва даже не заметила, что мальчик на инвалидной коляске. Что его тело и лицо перекошены, будто смяты на сторону, и одна рука подергивается. Потому что она смотрела на его Отражение. Яркое, сияющее, прекрасное. Будто вылепленный из солнечного света совершенный человек стоял за спиной мальчика, накрепко привязанный к искаженной внешней оболочке, которую видели остальные.

* * *

Когда бабушка начала рассказывать ей про Отражения и Тени, кроме теории она все старалась показать на практике. То есть на настоящих Отражениях и людях. Или Зверях.

И однажды специально приехала ранней весной в город, чтобы показать Холли кое-что особенное. Неожиданно встретила ее возле школы – Холли сначала этому обрадовалась, а потом даже испугалась: вдруг что-то случилось? Но бабушка ее успокоила.

– Сегодня мы с тобой идем на концерт, Цветочек, – торжественно сообщила она. – Это будет редкость, поэтому смотри внимательно. Ну и слушай, конечно, там должна быть хорошая музыка.

Музыка оказалась действительно очень хорошая. Сам композитор – молодой парнишка – играл ее сначала на флейте, потом на фортепьяно. На сцену его выводил сопровождающий, держа за руку. Подводил к инструменту, будто передавал из рук в руки – флейте или фортепьяно, – и отходил в сторонку. Можно было подумать, что музыкант слепой. Но видел он нормально. Хотя и спотыкался на ровном месте, словно не хотел идти, и кланялся неловко, быстро и робко, как в первый раз. Было видно, что больше всего ему хочется сбежать отсюда куда-нибудь подальше. Но он все равно зачем-то шел. А возле инструмента преображался. Когда зал затихал и погружался в полумрак и, наверное, можно было представить, что он пуст. Тогда Отражение музыканта – и так-то удивительное, слишком яркое – вспыхивало еще сильнее. Когда он играл, за его спиной будто пылал огненный шар – такой, что было почти больно на него смотреть.

Холли вышла из зала ошарашенная. Бабушка дала ей время прийти в себя, а потом объяснила:

– Так бывает, когда мы рождаемся людьми. Самые сильные и яркие из нас. И юные, которые не собрали еще достаточно Теней, чтобы найти равновесие между тьмой и светом. И человеческая оболочка не выдерживает. Она, видишь ли, не совсем хорошо годится для нас. Поэтому иногда ломается. Иногда умирает. Ты едва не умерла, когда родилась. Удалось тебя удержать… С трудом.

– Ты удержала? – спросила Холли и подумала, что и так знает ответ. Вспомнился вдруг подслушанный разговор, где бабушка сказала маме: «Ты давно отказалась от нее». Мама, наверное, смирилась, что Холли умрет, а бабушка продолжала за нее бороться. Кажется, мама так им этого и не простила. Бабушке – что она победила, дочери – что та выжила.

– Нитями из лунного света, – кивнула бабушка, – и из тьмы. Они еще крепче, только их потом и сложнее отвязать. Так что имей в виду, что парочка запуталась в твоих волосах и в твоей Тени – они, с одной стороны, делают тебя сильнее, но с другой – отчаяние и боль из-за этого ты будешь чувствовать ярче. Ну, надеюсь, что их будет немного в твоей жизни, – бабушка Берта улыбнулась и погладила внучку по голове. – Главное, ты выжила. И научилась более-менее управляться со своей оболочкой. Бывает-то куда хуже. Когда оболочка слишком сильно не соответствует внутренней сути, это очень сложно. Больно, тяжело. Представь, что птицу запихнули в тело лягушки. А тут разница еще больше. Суть бунтует, пытается сломать темницу, в которую попала, не понимая, что теперь будет привязана к этим обломкам на всю оставшуюся жизнь.

– Этот музыкант, он…

– Да. Это называется аутизм. Когда человек отказывается контактировать с другими людьми и со всем миром. Выбирает только то, что ему нравится. Например, музыку. Зато уж в выбранном такие люди часто достигают совершенства. Только об этом почти никогда никто не узнает, потому что они ведь отказались общаться со всем миром. Поэтому я тебе и сказала, что это редкость – то, что мы видели. Обычно никому не приходит в голову как-то научиться с такими людьми взаимодействовать. Их записывают в слабоумные – и все. Я ведь тебе говорила, что обычно людьми правят привычки и страх? Ну вот, это и есть страх перед непривычным. Проще сделать вид, что ничего такого вообще нет.

– Им, наверное, тяжело такими быть…

– Ну, быть человеком вообще непросто, милая.

– А зачем… – Холли замялась, раздумывая, как спросить о том, о чем она хотела. Бабушка ее не торопила.

Они медленно шли по набережной, солнце грело лицо, растапливало последние грязные кучки снега, оставшиеся еще с зимних уборок. Но от реки веяло холодом. Скоро пойдет лед с залива, и на несколько дней станет еще холоднее. А потом уже наступит настоящая весна, а там уже близко до конца учебного года – и можно будет наконец поехать к бабушке. Эта мысль – что ждать уже не так долго – немного примиряла Холли с тем, что бабушка Берта сегодня уезжает.

Возьми меня с собой прямо сейчас, чуть не попросила она, но сдержалась, только вздохнула. Понятно ведь, что это невозможно.

– Ты сказала: «Так бывает, когда мы рождаемся людьми», – все-таки решилась спросить Холли. Эти вопросы ее пугали, и она не была уверена, что хочет знать ответы. Проще, наверное, было бы вообще не думать ни о чем таком. Но, видимо, это и был тот самый страх, о котором говорила бабушка. – А тогда… кто мы? И зачем мы рождаемся людьми?

– Я не уверена, – задумчиво сказала Берта Аскольдовна, – что смогу тебе ответить, Цветочек.

Она остановилась, оперлась рукой о парапет набережной, посмотрела на воду.

– Не потому, что не хочу, – ты понимаешь, тогда бы я сама вовсе не заводила этот разговор. А потому что не знаю ответов.

Холли ошарашенно посмотрела на нее. Бабушка чего-то не знает?!

– Говорят, что когда-то мы делали это из любопытства. Самый лучший способ понять чей-нибудь мир – хорошенько осмотреться в нем самому, и не только осмотреться, а пожить в нем.

Бабушка вздохнула.

– Но это все было так давно, что никто точно не помнит, так ли это. И были ли другие причины. Еще я встречала мысль, что мы и люди – как бы набросок одного и того же совершенного прекрасного существа. И мы якобы постепенно развиваемся и движемся к этому идеалу, но в разных мирах и разными дорогами. По крайней мере, так это было задумано. Возможно, мы подошли чуть ближе. Или только некоторые из нас. Возможно, и некоторые из них.

– В разных мирах? – переспросила Холли еле слышно, затаив дыхание в ожидании бабушкиного ответа.

Берта Аскольдовна опять вздохнула, и ее плечи поникли, а всегда прямая спина чуть сгорбилась.

– Беда в том, Цветочек, что мы потеряли дорогу на Другую сторону. А многие из нас и вовсе забыли, кто они такие и что такое Другая сторона. Мы застряли здесь. Этот мир наказал нас за любопытство, поймал в ловушку. Мы прилипли к нему намертво, как глупые мошки к листу желтой клейкой бумаги, который издалека приняли за цветок. Нам остается только бестолково биться, приклеиваясь к нему еще больше.

– Но ты… Ты ведь помнишь? – испуганно спросила Холли.

– Не все, милая. И что-то забываю со временем. Видишь ли, лишние воспоминания, которые не вписываются в существующую реальность, постепенно выцветают, стираются. Мир закрашивает их, зашпаклевывает. Знаешь, как выравнивают трещины в стенах – потому что в них опасность разрушения дома. Мир заращивает трещины в нашем представлении о реальности, чтобы мы не разрушили ее. Возможно, так постепенно исчезла и наша дверь – дорога на Другую сторону. В этом, конечно, есть смысл и для нас – потому что если твое представление о реальности ей не соответствует, тут остаются всего три варианта. Первый, самый простой, – откорректировать представление. Второй – попытаться откорректировать реальность. Это, прямо скажем, мало кому удается.

– А третий? – спросила Холли.

– Когда не получается ни первое, ни второе, человек часто сходит с ума. Потому что не может понять, что на самом деле верно. И где он находится. Не пугайся, Цветочек, обычно все развивается по самому простому пути. А самое простое и самое скверное – откорректировать свое представление о реальности. У меня была подруга, мы росли вместе. А потом наши дороги разошлись, мы стали видеться реже. Она вышла замуж за обычного человека. Семья, дом, дети, внуки. Конечно, она никому ничего не рассказывала, да и кто бы ей поверил. И я чувствовала, что ей самой постепенно становится тяжело разрываться между двух миров – жить в обыкновенном, со своей семьей, друзьями, знакомыми – и одновременно помнить про тот, другой, о котором никто не знал, кроме меня.

И она стала все забывать. Про Отражения, про Истинное зрение, про Другую сторону. Я пробовала ей напоминать, но она первое время злилась, а потом смеялась, что я придумываю всякую ерунду. Сейчас она совсем старуха, еле ходит, потому что по человеческим меркам в ее возрасте уже положено быть старой и больной. Она почти потеряла обыкновенное зрение, что уж тут говорить про Истинное. Мы иногда видимся, я останавливаюсь у нее, когда приезжаю в город. Она считает, что я подруга ее дочери. Конечно, я не напоминаю ей, что мы ровесницы и дружим с детства. Это сейчас было бы для нее слишком, да и все равно бессмысленно – она просто не поверит.

Берта Аскольдовна стояла неподвижно, глядя на черную воду, медленно текущую внизу между гранитных берегов. Ее лицо было потерянным и печальным. Холли подумала: странно, что она рассказала это мне. А потом вдруг ей пришло в голову: а кому? Кому она могла бы рассказать, кроме меня? Может быть, это была ее последняя подруга?

Холли взяла бабушку за руку – и испугалась, какие ее пальцы холодные и будто неживые.

– Я не забуду, – пообещала она. – Я ничего никогда не забуду. И напомню тебе, если что.

– Спасибо, Цветочек, – сказала бабушка, и в ее глазах блеснули слезы.

* * *

– А вот и мой Гоша! – обрадованно вскочила Галя, услышав звук открываемой двери. И побежала в коридор. Холли осталась: ей было неловко лезть в непрошеные свидетели чужой встречи.

Впрочем, приоткрытая дверь оказалась ненадежной защитой. Холли услышала шорох снимаемой одежды, обрывки шепота, звук поцелуев. И покраснела, будто подслушивала специально.

И вдруг подумала – хотела ли она быть на месте Гали? Чтобы свой дом, надежный как крепость – никто сюда не придет без твоего ведома, не вынудит тебя бежать. Дом, где ты будешь делать все, что захочешь, а не что скажет или разрешит мама. Где тебя любят, ждут, понимают.

«Странно, девочки, наверное, сначала влюбляются в кого-нибудь и только потом начинают мечтать о своем доме, замужестве и всем таком. Я какая-то ненормальная. Хотя меня и правда сложно назвать нормальной. Если бы я кому-то рассказала, что вижу, – меня бы точно определили в психушку».

Интересно, но ей действительно до сих пор не пришло в голову в кого-нибудь влюбиться. Наверное, по той же причине не получилось ни с кем по-настоящему сдружиться. Дружба и любовь предполагают доверие, а Холли не могла представить, что она кому-нибудь рассказывает все про себя. Все важное. В этом-то и смысл дружбы – иначе зачем она.

Или основная причина в том, что Холли всегда боялась стать как та бабушкина подруга? Все забыть. Сперва просто притворяться перед другими, потом привыкнуть к этому, а потом устать разрываться между двух миров – и начать забывать самое важное. Бабушку, ее сад, Истинное зрение.

А может, что-то такое случилось и с Галей? И, скорее, происходит постепенно прямо сейчас, возможно, через некоторое время она совсем перестанет видеть все, что связано с Другой стороной… Даже то, как светится ее Тимка.

«Нет, – подумала Холли, – я так не хочу. Только не это».

– А у нас, кстати, гости, – сказала Галя, заходя на кухню. – Познакомься, это Холли. А это мой Гоша.

Холли с трудом сдержала вскрик. Хорошо, что она сидела, потому что ноги задрожали и стали ватными. Наверное, она бы упала, если бы стояла, а так просто вцепилась трясущимися пальцами в край табурета. На всякий случай. Потому что больше всего ей сейчас хотелось заорать и броситься вон из Галиного дома и бежать, не останавливаясь, пока он не останется далеко позади. Но она не двинулась с места. Возможно, потому, что оцепенела от ужаса. Или потому, что понимала: он ее все равно догонит, если захочет.

– Смотри-ка, – рассмеялась Галя, – как на тебя реагируют юные девушки! Признавайся, твои ученицы пялятся на тебя такими же восторженными глазами?

И она шутливо толкнула Гошу в бок.

Кажется, она приняла ужас на лице Холли за восторг. Вот и хорошо. Ужас в данной ситуации был бы куда неуместнее.

– Ты же знаешь, птенчик, мне никто не нужен, кроме тебя, – пророкотал Гоша и, усмехнувшись, обнял Галю за талию. У него оказался низкий, вибрирующий голос, как у огромного кота, если бы тот вдруг смог заговорить по-человечьи. Когда он отвел взгляд, с нежностью посмотрев на жену, Холли отмерла и смогла пролепетать невнятно:

– Извините… просто… Вы очень похожи на одного моего знакомого…

– Наверное, мы все встречались в какой-нибудь другой жизни, – весело предположила Галя. – Я ведь тебе тоже кого-то напомнила?

– Точно, – кивнула Холли, вымученно улыбаясь и стараясь не коситься на Гошу.

– Ну ладно, тогда давайте ужинать, а то мы с Холли уже умираем с голоду, да?

Холли послушно закивала. Она сомневалась, что сможет сейчас проглотить хоть кусочек. Потому что рядом с Галей, улыбаясь и нежно обнимая ее за талию, стоял Зверь.

И судя по тому, как он посмотрел на Холли – быстрым цепким взглядом, – он понял, что она его видит.