Холли пришла в себя только в поезде. Она не помнила, как добралась до станции, как покупала билет – с удивлением обнаружила его смятым в ладони, когда проводница попросила предъявить.

И только когда замелькали за окном вагона поля и перелески, ужас, не дававший ей толком вздохнуть, наконец немного отступил. Она попросила чаю и долго размешивала сахар, звеня ложечкой о края стакана. Этот звук, смешиваясь со стуком колес, будто гипнотизировал ее, странным образом успокаивая, усыпляя тревогу, страх и отчаяние, как простенькая дудочка факира завораживает взбешенную опасную змею. Конечно же, змея при этом никуда не исчезает, но Холли сейчас запретила себе думать о ней. Обо всем плохом. Что убийца бабушки теперь нашел и Холли, и она не знает, как защититься от него. Что ей не у кого просить не то что помощи, но даже – совета. И ей некуда идти, потому что домой сейчас возвращаться нельзя. И даже ее единственный друг, маленький рыжий пес, сбежал, оставив ее одну – именно сейчас, когда ей так плохо, одиноко и страшно, как не было до этого никогда.

«Я подумаю об этом завтра», – говорила Скарлетт в «Унесенных ветром», и Холли всегда думала, что это какая-то ерунда. Как это можно: отложить в сторону мысли, которые беспокоят тебя? Но сейчас она поняла, как. Оказывается, это получается почти само собой, но только когда ты понимаешь, что иначе сойдешь с ума. Тогда с плохими мыслями можно обойтись так же, как со страхом – превратить их, например, в кролика, спрятать в шляпу – и вуаля, как сказала бы бабушка. Отодвинуть подальше и делать вид, что ты не слышишь, как в темноте цилиндра скребется этот проклятый кролик, потому что, как ни пытайся, ты не сможешь превратить его во что-то другое. Только ждать, когда он опять выберется из-под шляпы… и вцепится тебе в горло. Чертов хищный кролик-людоед, который только притворяется пушистым милашкой. Так же как Зверь умеет притворяться человеком.

Холли грела застывшие пальцы о горячий стакан, прихлебывала мелкими глоточками невкусный, слишком сладкий и крепкий чай – ни за что не стала бы пить его в других обстоятельствах – и вспоминала, как ездила на этом поезде с бабушкой. Берта Аскольдовна тоже всегда заказывала чай, а потом морщилась, бормоча, что эту бурду невозможно пить и даже сахар не может в полной мере заглушить ужасный вкус, как ни старайся. Но упрямо размешивала сахар, звеня ложечкой, а потом пила маленькими глотками, задумчиво поглядывая в окно на проплывающие мимо пейзажи и – что самое удивительное – мечтательно улыбалась.

Наверное, у нее тоже было что вспомнить хорошего про какие-нибудь давние путешествия на поезде. Должно быть, в этом сочетании – слишком сладкого невкусного чая в простом стакане с блестящим металлическом подстаканником, стука колес, мелькания полей и перелесков за окном – была какая-то особая магия. Как в руках бабушки Берты, которая умела соединить вместе лунный свет, соловьиную песню и запах жасмина и сплести из этой невозможной пряжи серебряную нить, способную на настоящее волшебство. Так и здесь – глоток дешевого невкусного чая превращал обычный поезд в чудесную повозку, летящую сквозь время, через самые лучшие минуты и воспоминания.

И Холли заметила, что тоже улыбается. И что она уже почти там – на полжизни назад, где ей восемь и она еще не знает про Зверей и даже не предполагает, что через четыре года бабушку убьют, дом сожгут, а осиротевший умирающий сад продадут.

Она так же сидит в вагоне на жестком сиденье, поджав ноги и укутавшись одеялом, и смотрит одновременно в окно и на бабушку, которая задумчиво пьет чай. А поезд, подрагивая и торопясь, несется в лето, бесконечное и невозможно прекрасное, где Холли ждет бабушкин дом и сад, новые открытия и чудеса – целых три месяца ослепительного счастья. Целая вечность. Особенно когда тебе восемь и ты умеешь не задумываться о том, что будет потом.

Она так и задремала, улыбаясь. Не допив чай, который, впрочем, полностью выполнил свое предназначение волшебного ключика, отпирающего дверь в прошлое. И даже не заметила, что уснула, потому что во сне продолжала жить дальше, с того самого мига, который ей вспомнился.

Приехала в бабушкин дом, еще раз прожила свое восьмое лето, потом следующее. Приближаясь к двенадцатому, почувствовала смутное беспокойство, предчувствие будущих непоправимых событий – и сумела предупредить бабушку Берту. И с этого момента вторая, приснившаяся жизнь, которая, впрочем, отличалась завидной реалистичностью, пошла совершенно по-другому. Хорошо и правильно – так, как и должна была.

Бабушка Берта и папа живы. Зверь, убивший бабушку, Гарма и, возможно, папу – вообще не появился в их жизни. Холли даже не хотела знать, что с ним случилось. А теперь, когда ей исполнилось шестнадцать, она сама приезжала к бабушке, когда хотела.

Бабушка Берта научила ее массе интересных вещей, которые Холли всегда хотела уметь, – как обращаться с Черным и Хрустальным гребнями, вплетать в лунный свет соловьиную песню, а в темную пряжу – звук кошачьих шагов. Последнее оказалось самым сложным, понадобилось тренировать слух.

«А для чего, ты думаешь, Цветочек, нужно было учиться музыке? То есть, конечно, не только для этого, но в том числе». «А папа? – спросила Холли, изумленная догадкой. – Папа тоже учился для этого?» Бабушка почему-то смутилась, но потом ответила: «Ну мало ли, чему он учился. Сейчас-то он все позабыл. Зато гляди, как хорошо у него вышло с музыкой. От любой учебы всегда получается польза, Цветочек, не здесь, так там». Папа в то время как раз выиграл какой-то важный конкурс, и его звали выступать в Италию, но одновременно начали снимать про него документальный фильм во Франции, и он теперь не знал, как разорваться.

После того, как изучили пряжу, бабушка показала Холли плетение защитного браслета и заставила выучить его сначала на обычных нитках и только потом – на лунных и темных. Холли столько раз повторяла этот узор, что могла бы, наверное, сплести его с закрытыми глазами. Он был очень важный, потому что из него получались остальные плетения. Например, привязи для Теней и особенная среди них – для Гарма.

Сад стал еще прекраснее, и Холли с удовольствием сама обустраивала тот участок, который ей отдала бабушка, как и обещала. И сейчас, возвращаясь к родителям в город, Холли как раз продумывала цветник на входе. Бабушка сказала: тут самое важное место, Цветочек. Должна быть одновременно и дверь, и ключ – приветствие и защита от непрошеных гостей. Ну и красота – какой цветник без этого. Давай, нарисуешь правильную схему – разрешу тебе все самой сделать. Холли больше недели голову ломала. А бабушка не подсказывала – ждала, пока внучка сама догадается. И тут вдруг Холли осенило: нужно использовать узор с защитного браслета. Там как раз ключ. И защита. И что она столько думала, балда! Надо только разобраться с дверью…

Ее разбудила проводница перед самым прибытием.

– Давай, дочка, собирайся, – бодро сказала она. – Решила тебе дать поспать, больно ты бледненькая была. К экзаменам небось готовишься?

Холли неуверенно кивнула.

– Моя тоже все сутками учит, – вздохнула она. – Ну что делать, без образования никуда. Старайся, чем больше сейчас учишься, тем легче потом будет жить.

– Спасибо. Моя бабушка так же говорит, – улыбнулась Холли.

– Молодец у тебя бабушка.

– Да, – согласилась Холли. И вдруг похвасталась – очень хотелось кому-нибудь рассказать, как она придумала насчет цветника: – Она мне все время задачки задает. Я, кажется, сейчас, пока спала, одну решила. Целую неделю думала.

– Умница, – одобрила проводница, – вот твоя бабушка обрадуется.

– Ага, – Холли улыбнулась.

И пока шла по перрону к вокзалу, думала: «Как бы заплести в мою клумбу капельку южного ветра? Бабушка-то это умеет и расскажет, конечно, но интереснее самой догадаться… Она действительно обрадуется, если я сама все придумаю».

Холли уже шагнула в толпу, текущую к входу в метро, – ехать домой, к родителям, в новую квартиру, папа в прошлом году на международном конкурсе получил первый приз, и родители смогли купить новую большую квартиру. Холли сунула руку в карман, искать жетончик – и наткнулась на ключи. Вынула их, удивленно посмотрела – и похолодела.

Ключи были старые. Из той, другой жизни. Точнее, из этой, настоящей, куда теперь опять попала Холли, проснувшись.

И на самом деле нет никакой новой квартиры и папа не выигрывал конкурса, потому что мертв уже несколько лет. И бабушка мертва. Ее дом превратился в обгоревшие развалины, сад зарос крапивой и сорняками, абрикосы и розы засохли. А за Холли охотится Зверь, который убил бабушку. Мама привела его домой, и поэтому Холли теперь некуда возвращаться. И Фреки убежал. Фреки, который раньше никогда не оставлял ее…

Она принялась отчаянно проталкиваться через толпу, несущую ее в метро. Не обращая внимания на ругань и тычки. Впрочем, разглядев ее лицо, ругающиеся почему-то замолкали.

Выбравшись, Холли заметила, что плачет.

– Девушка, с вами все в порядке? – участливо спросила какая-то пожилая женщина. – Может, помочь чем?

– Нет, – постаравшись улыбнуться, Холли помотала головой. – Спасибо.

Ей никто сейчас не смог бы помочь.

Разве что вернуть ее обратно, в ту, приснившуюся, счастливую правильную жизнь. Но вряд ли это вообще кому-то было по силам – даже бабушке, если бы она вдруг оказалась жива.

Конечно, в этой жизни, и так-то не особенно хорошей, а теперь и вовсе зашедшей в тупик, Холли именно сейчас была необходима помощь – кров и еда хотя бы на первые несколько дней, мудрый совет или просто дружеское участие, но глупо было думать, что доброта незнакомой женщины простирается так далеко. К тому же у нее самой, наверное, хватало проблем – это было понятно даже по осунувшемуся напряженному лицу, но теперь Холли видела еще и ее Темного, подступившего совсем близко – так, что фигура женщины почти растворялась в серой дымке; и Светлого, который отошел значительно дальше, чем бывало обычно, и казался слишком бледным, почти невидимым.

«Нет никаких дьяволов и ангелов, – говорила бабушка, – только те, которых человек создает сам». У людей, впрочем, это прекрасно получалось. И когда они были счастливы, добрые светлые ангелы становились их отражениями, согревая, освещая и поддерживая. А когда люди злились, горевали, отчаивались – созданные ими демоны наливались темнотой и силой, окрашивая мир безнадежностью, сквозь которую не мог пробиться даже самый яркий свет.

Холли подумала, что сейчас, наверное, ее собственная Черная тень стоит прямо за спиной и поэтому так невыносимо холодно, страшно и тоскливо. Жаль, что бабушка не успела научить, как прогнать ее. Как не отчаяться, когда надеяться не на что. Что делать, когда некуда идти и не у кого просить помощи.

Она побрела по проспекту – не думая, куда, просто потому, что глупо было стоять посреди дороги. Люди шли мимо сплошным потоком, как река, их светлые Отражения и Тени смешивались, переплетались, и через некоторое время Холли уже не могла разобрать, кто из них кто.

Обрывки разговоров, редкие улыбки – как светлые блики на воде, но за ними, в глубине – напряжение, усталость, досада, тоска, страх, отчаяние. Тьма. Тени сталкивались, темнели, становились больше. Сливались вместе и превращались в бездонную темноту, где уже не оставалось ни лучика света.

Холли почувствовала, что тонет, захлебывается в этой человеческой реке, волны смыкаются над ее головой и становится трудно дышать и двигаться. Перед глазами все плыло, сердце колотилось, ноги подкашивались. Отчаянным усилием, с трудом раздвигая людские волны, она выбралась на отмель, ухватившись за шершавый, нагретый солнцем угол дома, как за спасательный круг, и нырнула в узкий переулок.

Странно, он был почти пуст, только старушка странного вида – в старомодном пальто, кокетливой шляпке шла впереди, опираясь на палочку, и волокла за собой совершенно не подходящую к элегантному облику клетчатую сумку на колесиках. В неожиданной оглушительной тишине переулка – после гудящего проспекта – гулко звучали ее шаги, дребезжание колесиков и постукивание палочки. Очень симпатичная старушка – ее Светлый ангел шел рядом с ней, помогал тащить сумку; должно быть, поэтому старушка шагала бодро, и перышко на ее шляпке весело подпрыгивало, будто птичка, собирающаяся взлететь. А Тени рядом с ней Холли вовсе не разглядела – то ли из-за яркого солнца, то ли из-за сияния Светлого.

Она перевела дыхание. Постояла немного, глубоко дыша, опираясь на стену дома и с удовольствием провожая взглядом старушку.

Наверное, Холли просто отвыкла от Истинного зрения и забыла, что в толпе, когда слишком много людей и Отражений, ей особенно тяжело. Ее и раньше мутило в таких обстоятельствах, а сейчас, с непривычки…

Четыре года – четверть жизни – она была слепа, а теперь опять прозрела. Она столько об этом мечтала, надеялась на чудо, что однажды бабушкино заклятье обернется вспять и Холли опять проснется зрячей. День за днем она просила об этом – сперва мертвую бабушку, потом, когда уверилась, что та не слышит, просто бормотала в темноту, засыпая: «Пожалуйста, пусть все будет как раньше… пожалуйста…» Сама не зная кому – ей было все равно, кто исполнит ее просьбу и что потребует взамен, лишь бы исполнил.

Жизнь без Истинного зрения была не то чтобы совсем пустой, но опустевшей, потерявшей смысл. Все остальное казалось неважным. Но, конечно, ничего не происходило. До тех пор, пока она не сообразила сделать это сама. И вот теперь Зрение вернулось, но оказалось, что видеть настоящее так больно и страшно. Мир и так-то был не очень хорош, но, открывшись еще больше, он оказался пугающим. Холли разучилась видеть его таким, она не знала, как с ним теперь обращаться, а совета спросить было не у кого. Может быть, бабушка предполагала что-то такое – что Холли не справится тут без нее? Поэтому и забрала Зрение? И это было не наказание, а подарок. Возможность видеть – а значит, и жить – как все. Но Холли опять все испортила…

Она судорожно вздохнула, чувствуя, что сейчас опять расплачется.

– Эй, красотка!

Холли вздрогнула и обернулась. Неряшливого вида парень в спортивном костюме оценивающе смотрел на нее, прищурившись и улыбаясь неприятной улыбкой.

– Скучаешь? – улыбнулся он шире, заметив ее взгляд. – Я тоже. Погуляем?

– Нет, спасибо, – быстро ответила Холли, отступая.

Парень усмехнулся и шагнул следом.

– Что так? Не нравлюсь?

Холли хотела сказать – да, не нравишься, но подумала, что это слишком невежливо. В первую секунду она испугалась, что это Зверь, но потом разглядела, что за спиной парня стоит просто Темный – обыкновенный, слегка мутноватый, и Светлый тоже есть, чуть в стороне, совсем бледный, поэтому она сначала его и не заметила. Человек. Просто обыкновенный человек. Впрочем, от них тоже очень даже бывают неприятности.

Холли быстро огляделась – старушка исчезла вместе со своей птичкой-шляпкой и Светлым ангелом, переулок был пуст. Развернувшись, Холли быстрым шагом пошла обратно к проспекту. Парень двинулся за ней. Холли испугалась, но потом решила, что он ничего не сделает ей среди бела дня. Ей очень не хотелось возвращаться обратно в толпу, но выхода не было. «Да что он ко мне прицепился!» – досадливо подумала она и, задержав дыхание, будто ныряя в омут, опять шагнула в человеческую суматошную реку. Опустив голову, она старалась не смотреть на людей, чтобы опять не замутило от мешанины лиц и Отражений, но приставучий тип, видимо, принял это за смущение из-за своей неотразимости и, ухмыльнувшись, попытался схватить Холли за руку. Она увернулась и сказала:

– Отвяжитесь!

– Фу ты ну ты, какая цыпа! – почему-то обрадовался он и опять полез к Холли, широко улыбаясь и благоухая перегаром.

Холли стало страшно. И что делать, если он не отвяжется?

– Отстаньте от меня! – громко крикнула она, вырывая ладонь из потной руки настойчивого ухажера. – Я позову на помощь!

Пара, идущая впереди, обернулась.

– Да уродина, – вдруг с неожиданной злостью прошипел приставала, – кому ты вообще нужна!

И наконец оставил Холли в покое. Она брезгливо вытерла о джинсы дрожащую руку, которой он коснулся, и вдруг почувствовала, что с трудом сдерживает слезы.

Хватит! Хватит! – захотелось ей закричать, только она не знала, кому. Почему, когда все и так плохо, обязательно происходит что-нибудь, из-за чего становится еще хуже? Почему этот тип пристал к ней именно сейчас? И что это, так принято – сперва пристать к девушке так, что не отвязаться, а когда она все-таки вырвется, наговорить ей гадостей? И вроде должно быть наплевать на его слова, отчасти потому, что у Холли сейчас и так хватает того, о чем можно переживать, но ведь все равно почему-то обидно.

И больше не было никаких сил. Ноги дрожали, в глазах все расплывалось, в горле пересохло. Передышка. Ей была нужна хотя бы короткая передышка. И чашка чего-нибудь горячего, с сахаром. Например, кофе. Последний раз она, кажется, ужинала стаканом чая в поезде, вчера вечером.

За чашку кофе Холли выгребла почти все свои оставшиеся деньги и, уже расплачиваясь, пожалела, что не поискала что-нибудь подешевле. Зато в этом кафе было мало народу, играла негромкая музыка, и, усевшись на мягкий белый диванчик, Холли наконец перевела дух. Жалко, кофе быстро закончился, а на вторую порцию у нее, наверное, уже не хватало финансов. Она бы сидела и дольше, если бы не компания, плюхнувшаяся за соседний столик. Они галдели, шумно обсуждая одновременно несколько тем, девицы хихикали, а темноволосый, с небрежным шиком одетый парень, посмотрев на Холли долгим взглядом, вдруг наклонился и спросил у нее:

– Девушка, что вы делаете сегодня вечером?

Блондинка, сидевшая с ним рядом, изумленно уставилась на него. Холли тоже. «Да что им всем от меня надо?» – с удивлением – и одновременно тоской – подумала она.

– Занята, – буркнула Холли и с сожалением поторопилась покинуть удобный диванчик.

Темноволосый хотя бы не стал ее преследовать, дышать перегаром и хватать за руку липкими пальцами.

«Да что происходит?» – испуганно подумала Холли, лавируя в толпе. Теперь она немного приноровилась к мешанине лиц и Отражений и, наверное, поэтому отмечала заинтересованные взгляды, которые то и дело останавливались на ней. «Почему они раньше не замечали меня, а теперь…» Она запнулась и вспомнила про браслет, который делал ее невидимой для Зверей. Может быть, он делал ее незаметной и для всех остальных? Если бабушка умела сделать невидимыми вещи – почему бы ей не сделать невидимой Холли? Ну, почти невидимой?..