Глотая слезы, Холли обошла вокруг, дотрагиваясь до останков стен. В одном месте – там, где как раз раньше была ее комната, – сохранился проем окна. Холли немного постояла, поглаживая обгоревший наличник и вспоминая, как когда-то засыпала, глядя через это окно на небо.

Фреки, понурившись, ходил следом, заглядывая в лицо грустными глазами. Видно, ему тоже было не по себе.

А потом он осторожно взял зубами Холли за штанину и потянул за собой. И привел к забору, по-прежнему оплетенному шиповником. К маленькой калитке, скрытой за ветвями и такой незаметной, что, наверное, Холли сама бы ее ни за что не нашла. Почему-то ей казалось, что в прошлый раз она была совсем на другом месте – там, где сейчас был сплошной забор. Калитка то ли разбухла, то ли просела, и пришлось долго дергать ее, прежде чем она подалась.

Сумерки сгустились, Холли уже почти ничего не видела в шаге от себя. «Что я там буду делать в темноте? – запоздало подумала она, сожалея, что не догадалась взять хотя бы какой-нибудь хороший фонарь. – Интересно, а как мы ходили с бабушкой туда ночью, почему мне казалось, что там все было отлично видно?»

Но все-таки она толкнула калитку и, пригнувшись, с трудом пролезла в маленький проход – раньше, кажется, он был куда больше? Или это просто Холли выросла? Да нет же, бабушка тоже заходила в сад, не пригибаясь…

Холли распрямилась и ахнула. Сад заливал лунный свет. Наверное, пока она протискивалась в низкую калитку, луна выбралась из-за туч и… Как бы то ни было, это отлично, потому что для того, чтобы сделать мазь, нужна полная луна. Да и видно хорошо – если присмотреться, можно будет найти все нужные растения. Если они тут, конечно, есть… Удачно, что Холли захватила с собой и маленькую ступку, и чашку, и вода в бутылке, кажется, еще осталась после поезда.

Она огляделась, пытаясь сориентироваться. Вот знакомая бузина возле калитки – разрослась еще сильнее, значит, где-то за ней тропинка к клеверной поляне. Заросли крапивы, которой раньше здесь не было, какое-то незнакомое высохшее дерево, чернильно-черные в лунном свете ветви выглядят искореженными, будто кто-то сминал их или пытался сломать…

– Фреки! – тихо позвала Холли. И с облегчением вздохнула, когда пес, вынырнув из зарослей, подбежал и вопросительно взглянул на нее, виляя хвостиком.

– Клеверная поляна, помнишь? – шепотом сказала Холли. Почему-то ей не хотелось здесь говорить громко. – Отведи меня.

Фреки кивнул – у него иногда случались совсем человеческие жесты, и сейчас Холли стало слегка не по себе от этого кивка и оттого, что он сразу же точно понял ее слова. Как будто и так знал, что она собирается делать.

Он повернулся и пошел вперед неторопливо, оглядываясь, словно проверял, идет ли за ним хозяйка.

Впервые Холли чувствовала себя неуютно в бабушкином саду. Раньше она была тут своя, любимый балованный ребенок. Ветер ласково гладил ее по лицу, перебирал волосы, нашептывал в ухо волшебные сказки, приносил волны нежных цветочных ароматов, перемешивая их так, чтобы получалось вкуснее всего, – и посмеивался, когда она ахала от восторга. Заросли расступались перед ней, ветви отклонялись в стороны, чтобы не царапнуть нежную кожу. Цветы поворачивались так, чтобы их было лучше видно, спелые земляничные ягоды сами падали в ладонь, стоило подставить руку. Птицы пели самые лучшие песни, веселые – когда ей хотелось играть, тихие – когда хотелось подремать. Цветочные человечки, весело щебеча, слетались к ней, приглашая в свои игры и хороводы. В любое время дня и ночи Холли приходила сюда, как к себе домой. Это и был ее дом.

И сейчас, не задумавшись о том, что уже ночь, она толкнула калитку в заборе, оплетенном шиповником. Торопясь вернуться домой. В оставленный четыре года назад чудесный сад.

Теперь сад был молчалив и неподвижен. Не пели птицы, не шумел ветер. Только шелестела трава под ее ногами и лапами Фреки и постукивали высохшими ветвями мертвые деревья.

Холли почему-то сразу поняла, что они мертвые. Абрикосовые деревья… под ними когда-то давно, в самом теплом и цветущем ноябре, она устроила себе постель и провела несколько ночей, наполненных чудесными снами и сказками, которые нашептывали ей деревья и запутавшийся в них ветер. А теперь у нее мурашки бродили по коже от сухого постукивания ветвей. «Ты бросила нас, бросила, – будто шептали они. – Ты оставила нас, и мы умерли. А ведь мы любили тебя. Как ты могла забыть нас? Как могла оставить? Зачем ты пришла сейчас?»

Ей везде чудился этот вопрос: в настороженном молчании притихшего сада, затаившегося ветра, невидимых птиц. «Зачем ты пришла?» Только мертвые абрикосовые деревья решились задать его вслух, но им все равно больше нечего было терять. А возможно, они до сих пор любили ее, поэтому им было больнее всех.

Нельзя было сюда приходить, подумала Холли, почти ощущая пристальный неприязненный взгляд в спину. Но только повернешься – и он тотчас перемещается, будто сотни глаз смотрят со всех сторон и прячутся, стоит взглянуть на них.

Она вспомнила, как сад не хотел ее впускать, как неохотно подавалась калитка под ее руками, каким маленьким и узким был проход, предназначенный для прежней, маленькой Холли, но не для теперешней.

Не любимым ребенком, а чужаком она сейчас была здесь.

Глупо было надеяться, что здесь будет все как прежде. Что сад ей поможет и у нее получится то, что она задумала. Что она хотя бы сможет найти клеверную поляну.

– Ну, где же она? – тихо спросила Холли. Фреки вздохнул – почти по-человечески и с грустью посмотрел на нее. Кажется, он хотел что-то сказать, только Холли, к сожалению, не могла его понять.

Поляна, к которой он привел, опять оказалась не та. Просто трава и какие-то незнакомые цветы, которые казались черными и неприятно блестящими в лунном свете. От них пахло болотом, тиной и гнилью. Холли попятилась. Она не помнила в бабушкином саду цветов с таким запахом. И не хотела подходить к ним ближе.

Она отступила обратно на тропинку и огляделась. Справа – мертвые абрикосовые деревья. Слева – кусты, раньше там была ежевика, сейчас не разберешь. Позади, за абрикосами – бузина – ладно, хоть она, кажется, осталась прежней.

Следуя за Фреки, Холли уже проходила здесь, кажется, третий раз. Или четвертый? В первый раз на этой поляне оказались папоротники. Потом – крапива. Холли обожгла руку, когда проверяла, не примерещилось ли ей, потому что не могла понять, как на одном и том же месте могут оказываться совершенно разные поляны. Сейчас – странные черные цветы с запахом тины. Каждый раз все хуже.

К тому же она устала, измучилась, вздрагивает от каждого шороха, и ей мерещатся чьи-то взгляды из-за кустов.

Кажется, ничего не выйдет. Нужно это в конце концов признать и вернуться. Только куда? Мысль о том, чтобы дожидаться рассвета тут, в саду, заставила Холли вздрогнуть. Правда, вариант вернуться к сгоревшему бабушкиному дому выглядел немногим лучше. Ну, предположим. Как-то дождаться там рассвета, и… И что? Уехать обратно? Туда, где Холли ждет Зверь, которого мама привела в дом?

Попробовать еще раз следующей ночью?

Во-первых, Холли почему-то показалось, что в следующий раз калитка может и не открыться. Или ее не окажется вовсе. Или она будет такой маленькой, что Холли сможет разве что просунуть туда ладонь – а какой от этого толк? А уменьшательного пирожка или бутылочки с надписью «Выпей меня» у нее, к несчастью, нет.

Во-вторых, если у нее опять получится войти – чем будет отличаться завтрашняя ночь от сегодняшней? Разве что окажется безлунной, и Холли не сможет ничего разглядеть. Кстати, ей кажется или тут действительно стало темнее?

Холли поежилась и позвала:

– Фреки! Пойдем… отсюда…

Она хотела сказать «домой» – как говорила раньше, когда теряла дорогу, а Фреки ее выводил. Но сейчас у нее больше не было дома.

Фреки грустно и чуть виновато взглянул на нее – он-то сделал все, что мог, вывел хозяйку к той самой поляне, а уж добиться того, чтобы на ней рос клевер, а не всякая ерунда, вовсе не его собачье – и тем более не волчье – дело. И, вздохнув, он опять повернулся и медленно пошел вперед.

Интересно, подумала вдруг Холли, а если бы я была тут одна, без него, куда бы я пришла? И почему-то ей стало страшно от этого вопроса.

Почему-то обратная дорога показалась ей в несколько раз длиннее. А потом обнаружилось, что она идет вовсе не туда, и вообще свернула с тропинки, и теперь прорывается через какие-то заросли, которые дотягиваются почти до ее пояса. И Фреки впереди не видно. Холли остановилась. Смахнула слезы – видимо, из-за них она брела, не разбирая куда. И почувствовала, как ужас затапливает ее от пяток до макушки, будто она медленно погружается в холодную воду, в бездонную топь, из которой не выплыть, даже не пытайся, будет только хуже, если начнешь сопротивляться, – лучше уж просто ждать, пока она затянет тебя в глубину, обовьет тугими ледяными кольцами, как огромная змея. Если затаиться и не дергаться, она будет сжимать не слишком сильно, и тогда останется еще пара секунд, вдохов, мгновений, чтобы попрощаться с жизнью… Холли уже чувствовала, как ледяная вода – черная, конечно же, абсолютно черная, как в том страшном ручье, – подступает к самому горлу, и следующий жадный вдох будет наполнен уже этой водой… Пусть… Так и надо… Ничего другого она и не заслужила. Все равно ей незачем жить – бабушка умерла, и папа, и прежний сад тоже умер, прошлое не вернуть, а будущего нет, потому что Холли нашел Зверь, никого и ничего не осталось, только Фреки, но что может маленький рыжий пес против Зверя и черной реки…

А потом по ее щеке царапнула ветка, и Холли схватилась за нее, будто та могла ее спасти, вытащить из трясины, из черной воды, из странного, необъяснимого ужаса и отчаяния. Так и получилось. И через минуту Холли, наконец, тяжело дыша, выбралась из странных зарослей, которые почему-то показались ей похожими на топь – да чего там, чуть было не обернулись этим самым жутким болотом – или, вернее, черной рекой – и не утопили ее взаправду. Или не утопили – а она бы просто умерла от ужаса, представляя, что тонет в болоте или реке. Какая разница?

Холли провела дрожащей рукой по бугристому стволу, бормоча сквозь слезы:

– Спасибо, спасибо!

И вдруг узнала его. Тот самый абрикос, под которым она когда-то спала. Его ветви тоже были мертвы – все, даже та, которую он протянул Холли, чтобы вытащить из черной воды. Но Холли не чувствовала в нем пустоты, как в других засохших деревьях. Будто призрак остался в этом хрупком и уродливом скелете – только для того, чтобы дождаться маленькую девочку, которую он любил. Для того, чтобы помочь ей еще раз.

– Спасибо, – сказала она ему снова и обняла его, как делала раньше. Когда он был жив и его ветви плыли среди душистых бело-розовых облаков, все усыпанные цветами.

– Прости меня, – Холли прижалась щекой к высохшей коре. Она хотела объяснить, почему не смогла прийти, и как жила все это время, и почему почти забыла про бабушкин сад – на самом деле не забыла, а всегда помнила, просто считала, что все это было во сне… А потом подумала, что все это неважно. Важно просто сказать ему «прости» и «я люблю тебя» – неважно, виновата она или нет, – потому что он умер, дожидаясь ее, а все остальное не имеет значения.

И вдруг она почувствовала, что ветви осторожно гладят ее по плечам, а ветер тихонько сдувает слезинки со щек, потому что незачем ронять их на мертвую кору, которая все равно от этого не оживет.

Через некоторое время ветер нетерпеливо подтолкнул ее в спину, и абрикосовая ветка тоже легонько хлопнула по плечу, напоминая, что хорошего понемножку, нельзя плакать и обниматься вечно, когда впереди еще прорва работы.

Вон твоя клеверная поляна, шепнул ветер и опять толкнул ее, на этот раз посильнее, так, что волей-неволей пришлось шагнуть вперед. И вдруг – несколько быстрых шагов, и Холли вправду вывалилась прямиком на ту самую поляну. Справа – абрикосовые деревья, слева – ежевика. И вот он – клевер, где же он прятался раньше? Впрочем, какая разница. Луна уже клонится к горизонту, нужно поспешить…

В основном попадался обыкновенный, трехлистный, Холли уже было отчаялась и подумала, что это все опять очередная шутка сада, на этот раз вполне безобидная – ну и ладно, почти ведь получилось. Теперь она чувствовала, что можно будет попробовать еще раз, сад пустит ее снова – потому что, кажется, принял ее извинения. И калитка наверняка останется прежней, а то и станет чуть больше. Но только будет ли у нее еще одна ночь? Зверь, возможно, уже сейчас идет по ее следу, и неизвестно, насколько он близко. А мама по его просьбе расскажет ему все, что знает, – и про бабушку, и про сад.

Ветер, который все время теперь вертелся рядом, как игривый соскучившийся щенок, – то запутывал волосы, то дергал за одежду – должно быть, что-то такое почувствовал в настроении Холли, потому что тут же дунул ей под ноги, клевер разошелся в стороны – и прямо перед ней оказался долгожданный, четырехлистный.

– Спасибо! – радостно воскликнула Холли, и ветер снисходительно погладил ее по щеке.

– А теперь мне нужны розы, – сказала она.

Ну ты обнаглела, фыркнул ветер, я тут вам не нанимался в проводники. Разбирайтесь сами. Дунул на ежевиковый куст, и оттуда вдруг вывалился взъерошенный Фреки и бросился к Холли с радостным щенячьим тявканьем.

– Ладно, ладно, знаю, что ты не виноват, – засмеялась Холли, уворачиваясь от его восторженных прыжков. – Ты меня не терял, тебя просто немного запутали. Как и меня. Пойдем, нам нужны розы.

Наверное, сейчас она нашла бы все и сама, но Фреки, конечно, вывел ее быстрее. Ну и ветер им все-таки немного помогал, раздвигал заросли и высокую траву.

А потом, когда небо уже начало светлеть, они вышли к Черному ручью. Холли заранее боялась встречи с ним – уж если обычные заросли травы сегодня едва не утопили ее, что будет с настоящим ручьем, который тем более умеет иногда превращаться в ту самую реку?

Но он выглядел почти безобидным, по крайней мере на первый взгляд – обычный ручей, изрядно заросший травой. Только если внимательно присмотреться, иногда его поверхность вспыхивала как-то по-особенному – и становилось понятно, что это лишь тонкая пленка, иллюзия обыкновенного, под которой течет та самая жуткая черная вода. И лучше не касаться ее, потому что пленка лопнет от первого же прикосновения и черная вода жадно потянется к тебе, как будто это она хочет выпить тебя, а не наоборот.

Я не буду дотрагиваться, подумала Холли, испуганно покосившись на воду, которая только с виду казалась обыкновенной. Но тем не менее ей нужно было спуститься к этой воде и как-то найти колокольчики, которых она сейчас, конечно, не видела и которых, возможно, тут и не было больше.

Холли очень осторожно спустилась по скользкому склону. Фреки остался наверху, встревоженно глядя на нее и тихонько поскуливая. С таким же встревоженным выражением он поглядывал на ту сторону ручья – и даже пару раз гавкнул, что говорило о крайней степени волнения. Наверное, заметил там то, что сейчас было невидимым для Холли. «И хорошо, что я этого не вижу, – подумала она. – Вряд ли это что-то… безопасное». Ей и так было не по себе – от одной близости черной воды. Впрочем, Холли слишком хорошо помнила тени, которые обычно клубились в тумане на другой стороне ручья. Обычно их стерег Гарм. А теперь, когда его нет?.. Кстати, куда он делся после бабушкиной смерти? Почему никто не вспомнил о нем, как будто его и не было? И даже Холли?..

Небо на востоке начало розоветь. Холли решилась, шагнула ближе к воде и осторожно протянула руку – в пустоту, примерно туда, где раньше сияли хрустальные колокольчики. Конечно же, сейчас она не могла их видеть, но все равно напрягла зрение, надеясь заметить хоть что-то – отблеск, отражение в зыбкой воде, тень… И ей показалось… Показалось! Нет, конечно же, ничего там не было. Поэтому она просто зажмурила глаза – какая разница, если все равно ничего не видно, – и вслепую протянула руку вперед. И попросила:

– Пожалуйста, мне очень-очень нужно немного росы с хрустальных колокольчиков Другой стороны. Пожалуйста!

Наверное, это было глупо – говорить так в пустоту и стоять с зажмуренными глазами и протянутой рукой, будто кто-то мог ее услышать, почувствовать важность просьбы и выполнить ее. Но, во-первых, ей больше ничего не оставалось. А во-вторых, здесь уже исполнялись желания и происходили странности куда значительнее этой.

И Холли почти не удивилась и даже не вздрогнула, когда в ее лицо тихонько дунул ветер, а пальцы тронуло что-то прохладное, будто погладило влажной травинкой или перышком. Или хрустальный колокольчик уронил на ладонь несколько капель росы.

Она открыла глаза. На ладони блестели капли воды. Или росы?

«Ладно, – решила Холли, – в крайнем случае, как говорила бабушка, я получу близорукость. Или… ослепну. Теперь совсем. Наверное, это справедливый риск за возможность получить обратно Истинное зрение».

И, больше не сомневаясь, она стряхнула в почти готовую мазь принесенные ветром росинки (или капли черной воды – интересно, что будет со Зрением – и вообще с самой Холли в этом случае?). И, зажмурившись, щедро мазнула травяной смесью по векам.

* * *

Мазь обожгла глаза, как самый жгучий перец.

Холли вскрикнула, попыталась сейчас же стереть ее, но, кажется, сделала только хуже. Слезы хлынули потоком. Постанывая, Холли терла глаза, пытаясь смыть жуткое снадобье хотя бы слезами и ругая себя, что не оставила немного воды. Она уже была готова броситься к ручью – умываться его черной водой, – и плевать, что будет, лишь бы унять проклятое жжение. Но потом сообразила – и махнула рукой по траве, не глядя, зачерпывая самой обыкновенной росы, а потом приложила к горящим векам влажные ладони.

Жжение начало стихать.

Умывшись так несколько раз, Холли наконец сумела приоткрыть все еще слезящиеся глаза.

И в первую минуту ей показалось, что она ослепла. Но потом поняла, что все просто стало слишком ярким.

Может быть, потому, что взошло солнце.

Или потому, что Холли отвыкла от Истинного зрения. От того, как оно преображает окружающий мир. Какими восхитительно прекрасными становятся самые обычные вещи. Каждая травинка, листочек, росинка на тонком стебле, в которой отражается небо и земля – целый мир в маленькой капле. Должно быть, если присмотреться, это все можно увидеть и обычным зрением – нужно всего-то взглянуть на обыкновенные вещи и предметы как на дарованное тебе чудо. Но ведь мало кто так делает. Люди привыкают к окружающей их красоте и обыденным, ежедневным чудесам и перестают это все замечать.

А Истинное зрение, открывая вещи невидимые и волшебные, заодно приучает смотреть так и на весь остальной мир.

Прямо перед лицом Холли порхали два Цветочных человечка. Они протягивали ей розовые лепестки. Холли подставила руку, и лепестки слетели в ладонь. Покосившись на человечков, которые жестами предлагали приложить подарок к глазам, Холли решила последовать совету – в конце концов, человечки никогда не делали ей ничего дурного.

Прикосновение лепестков к векам оказалось приятнее прохладной воды – и через секунду от недавнего жжения и слез не осталось и следа.

– Спасибо! – с чувством сказала Холли, приложила руку к сердцу и слегка поклонилась – как всегда, когда она благодарила Цветочных человечков. Те с явным удовольствием раскланялись в ответ и, взявшись за руки, закружились, весело чирикая и поглядывая на Холли, будто предлагая ей присоединиться к танцу. Она еще раз поклонилась и, как бы приподняв подол несуществующей юбки, пару раз повернулась на одном месте. Цветочные человечки засмеялись – им всегда очень нравилась эта игра.

А потом Холли увидела, что Фреки так и стоит на берегу ручья и смотрит на другую сторону. На Тень Гарма, которая сидит, сгорбившись и опустив голову, и исподлобья следит за Холли. У него был какой-то странный взъерошенный и вроде измученный вид – насколько можно было разглядеть с этой стороны. Он поднялся, потряс головой, опустил ее вниз и принялся передними лапами скрести себя по ушам. Холли сперва смотрела с недоумением и испугом, а потом поняла: привязь! Он пытается снять привязь, на которой сидит уже четыре года. С тех пор как бабушка привязала его здесь перед своей смертью. И он так и остался. На четыре года.

Холли почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она даже не хотела думать, что случилось с Гармом-псом, который, видимо, тоже остался привязанным здесь, только на этой стороне ручья. Может быть, ему удалось перегрызть поводок и убежать? Мог ли он далеко уходить от своей Тени? Достаточно для того, чтобы найти еду и воду? Или, измученный жаждой, он все-таки напился из Черного ручья, и тогда… что тогда? Остался только Гарм-Тень?

Поскальзываясь на крутом склоне, Холли опять спустилась к воде. Фреки предупреждающе тявкнул. И снова посмотрел на Гарма.

– Сейчас, – быстро сказала Холли. – Я помогу ему.

Наклонившись над самой водой и стараясь не смотреть на свое отражение, которое показалось ей слишком четким и как бы движущимся отдельно, Холли протянула руку вперед и позвала Гарма, как раньше делала бабушка.

Он долетел до воды в один прыжок, а следующим – взлетел над ручьем.

Холли еле успела отскочить. Огромный черный пес с огненными глазами прыгнул прямо на то место, где она только что стояла. И выжидающе посмотрел на нее. Тревожное пламя его глаз вдруг напомнило Холли Оски-Ньота – и она с запоздалым испугом подумала: «Что я делаю?!»

Она ведь ничего толком не знала – как обращаться с Гармом, с его Тенью и привязью. Судя по тому, как действовала бабушка, это было довольно опасно. А если сейчас Гарм к тому же одичал, пока тут сидел четыре года? Разозлился? Проголодался?..

Холли попятилась, глядя в пылающие глаза, которых на самом деле не должно было быть у Тени вообще. Гарм шагнул следом. Но привязь натянулась и потащила его назад. Он сердито дернул головой и оскалился – и Холли могла поспорить, что слышит глухой злой рык, хотя, конечно, это было невозможно.

Страх сжал ее горло. Захотелось отступить подальше, а потом развернуться и убежать. И оставить Гарма здесь. На привязи. Наверное, навсегда. Потому что никто, кроме Холли, не знает, что он тут. И никто не сможет увидеть его. А если вдруг кто-то с проблесками Истинного зрения случайно забредет сюда и наткнется на него, то уж точно не станет отвязывать свирепого пса-Тень с огненными глазами. Надо быть психом, чтобы решиться такое сделать.

Она отступила еще на шаг. И вдруг почувствовала взгляд Гарма. Странно, что в огненных глазах может быть столько чувств. Гнев, страх, тоска, отчаяние. Кажется, он понял, что она сейчас его оставит.

А потом нетерпеливо тявкнул Фреки. Подбежал, толкнул Холли холодным носом, будто поторапливая. И вопросительно заглянул в лицо. У него были очень умные и одновременно доверчивые глаза. Удивительное сочетание, почти невозможное для человеческого взгляда. Люди вообще редко сморят на кого-то с таким обожанием. С верой, что все, что ты сделаешь, будет правильно.

И Холли вдруг стало стыдно под этим его взглядом. Она что, действительно всерьез собиралась бросить Гарма здесь?

И, больше не сомневаясь, она протянула руку, дрогнувшую только самую малость – когда она почти дотронулась до оскаленной пасти Гарма. Гарм все понял и отвернулся, чтобы не смущать Холли пылающими глазами и острыми клыками. Он терпеливо ждал, только иногда вздрагивая, пока она распутывала привязь. Холли показалось, что она чувствует исходящий от него жар, будто не только его глаза, но он весь состоял из огня, спрятанного каким-то образом под черной шкурой Тени. Привязь, наконец, соскользнула с его шеи и с тихим плеском ушла в воду Черного ручья. И Холли подумала, что ни за что не станет ее оттуда доставать.

Гарм встряхнулся, как обыкновенный пес, выбравшийся из воды, и посмотрел на Холли со странным выражением. И она отступила от него на пару шагов. На всякий случай. Конечно, это бы ее не спасло – она знала, как быстро он двигается. И даже Фреки не смог бы ее защитить – если бы вообще стал это делать, потому что когда-то, еще щенком, он признал Гарма вожаком.

Гарм усмехнулся – и эта почти человеческая усмешка напомнила Холли, что он вовсе не пес. А нечто другое. Бабушка, наверное, знала лучше, но она не успела объяснить.

Фреки, радостно поскуливая и виляя хвостиком, побежал к Гарму, но не стал приближаться, остановился рядом с Холли. А его Тень, которая вдруг выросла опять в огромного волка, двинулась дальше, чуть припадая на передние лапы, виляя хвостом и заглядывая снизу в морду Гарма. Они обнюхали друг друга, как тогда, при первом знакомстве, потом Гарм рыкнул – и тут Холли отчетливо услышала этот звук, будто он предназначался и ей тоже. А потом Гарм развернулся и неторопливо потрусил прочь. И Тень волка двинулась за ним.

Заскулив, Фреки лизнул Холли в ладонь, посмотрел на нее виноватыми глазами и побежал следом за ними.

– Фреки! – опомнившись, крикнула Холли.

Он приостановился и обернулся.

– Фреки! Ко мне! – позвала она. И по его грустному взгляду поняла, что на этот раз – впервые – он не послушается. Он тоненько тявкнул, вильнул хвостиком, будто прощаясь, и побежал дальше, больше не оборачиваясь, сколько Холли ни звала его.

Она бросилась за ними, но оба пса будто куда-то исчезли, растворились в густых зарослях сада. Это исчезновение было объяснимо для двух Теней, но никак не для настоящей живой собаки.

Холли растерянно остановилась, не зная, что делать. Искать? Ждать, пока Фреки вернется? Он ведь не мог ее оставить насовсем? Особенно теперь, когда за ней охотится Зверь? Или… мог?

И вдруг ветер дунул ей в лицо, принес обрывки каких-то разговоров, задул прямо в ухо – возмущенные крики, рокот мотора и визг тормозов. Холли вздрогнула и огляделась. Ветер подтолкнул ее в спину, как несмышленого ребенка. Холли послушно шагнула – и через некоторое время уткнулась в забор, увитый шиповником. Ветви раздвинулись прямо у нее на глазах. Холли ни капельки не удивилась – сегодня уже произошло столько всего куда более странного. Между ветвей в заборе оказалась небольшая щель – не исключено, что она появилась прямо сейчас. Ветер уже чуть раздраженно подтолкнул Холли в спину, и она послушно заглянула в щель. И едва сдержала вскрик. У забора топтались трое. Какая-то смутно знакомая старуха – тетя Маруся? Почему бы это она так постарела? – мама и Зверь-Оски собственной персоной!

– Тут где-то бывала дверь, – скрипуче пробурчала старуха. – Иногда.

– Что значит – иногда? – раздраженно переспросила мама.

– А то и значить, – зло буркнула старая тетя Маруся. – Продала ты мне проклятый дом, не стыдно тебе?

Продала? Как это продала?!

Ошеломленная Холли даже отпрянула от щели, забыв про троицу за забором и даже – про Зверя.

Мама продала соседям бабушкин дом? И сад? И ничего не сказала Холли? Не посчитала нужным не только посоветоваться с ней, но хотя бы просто сказать!

Голоса, впрочем, были отлично слышны и так, просто через забор.

– Не несите чушь! Вы прекрасно видели, что покупаете. Еще упрашивали меня продать…

– Подсунула, я и подписала… А место-то проклятое, – не слушая ее, бормотала старуха, – абрикосы-то она мне дарила по три ведра – вари варенье не хочу… А я-то, дура, думала, теперь все мое будеть… А тут забор этот, а за ним-то морок все… Мы колючки эти – рубить, а они наново растуть – за одну ночь. То нету двери, а то – вон она, туточки, заходи… А за дверью крапива одна, да сухое дерево, да ручей этот проклятущий, из реки Смородины с-под самого Калинова моста он течеть…

– Да что вы несете! Какая река, какой мост!

– Васенька-то мой туда как скользнул, нога-то подвела, так и потоп там… Соколик ясный, как я теперь без него-о-о…

– Да перестаньте причитать и не цепляйтесь за меня! Пить надо меньше! То дверь есть, то нету, колючки у вас растут за ночь… В ручье утонуть – это вообще надо додуматься! Оски, не слушай ее, тут в этих деревнях алкоголизм у всех поголовно, и не такое мерещится.

– Дорогуша, скажите, так вы, значит, не видели тут вчера девочку с собачкой? – раздался спокойный, чуть протяжный голос Зверя, и у Холли мороз прошел по коже. Она затаила дыхание. Почему-то показалось, что он может почуять ее сейчас – стоит ей неосторожно шевельнуться.

– Какой такой собачкой? – недовольно пробурчала Маруся.

– Или без собачки, – покладисто поправился Зверь.

– Никаких таких кобелей тута не было. И девок.

– Видишь, я тебе говорила, – довольным тоном сказала мама. – Стоило сюда тащиться…

– Вообще-то, это у тебя пропала дочь, – мягко укорил ее Оски.

– Ну, да, – мама, кажется, смутилась, – но в ее возрасте естественно…

– Не волнуйся, мы ее найдем.

Холли сжала зубы. Волновался, кажется, только этот самый Оски. То есть Зверь. И каким-то образом он выпытал у мамы про бабушкин дом. Или сам почуял, где теперь Холли. Бабушка говорила, что стоит Зверю только взять твой след…

– Так-так, – между тем негромко проговорил Оски, и следом за этим раздался какой-то странный шуршащий звук. Забор задрожал, затрясся, будто испуганный пес. – А вот и наша дверь…

– Ой, – вскрикнула мама. – Надо же, а я ее раньше не замечала! А ты рукой провел – и я сразу увидела! Неудивительно, в этих зарослях что угодно можно потерять! Вам стоило бы получше следить за собственностью! Хотя бы эти сорняки выполоть, что ли…

– Вот и поли сама, коли такая умная. А совет вам мой – не суйтеся за эту дверь, морок там один да ручей проклятущий, из реки Смородины-то он…

– Понятно-понятно, – раздраженно перебила ее мама, – про это вы уже нам рассказывали.

– Мы тут сами разберемся, дорогуша, если позволите, – голос Оски был как патока, тягучий и сладкий. – Мы ничего тут не станем трогать, просто поищем девочку. Договорились?

– А и ищите, коли не боитесь, мне не жалко.

«Он ведь не сможет открыть эту дверь? – испуганно подумала Холли. – Не сможет? Если у меня не сразу получилось…»

И услышала недовольный скрежет отпираемой калитки. И опять почувствовала дрожь забора.

– Подожди меня здесь, дорогуша, – нежно сказал Зверь. – Видишь, какая там крапива?

– Конечно, – с облегчением согласилась мама. – Терпеть не могу крапиву. И вообще всякие заросли. Будь осторожнее, ладно? И спасибо, Оски!

– Пока не за что, – проворковал он, – пока не за что…

Холли на цыпочках отступала от забора. Бежать? Куда? Наверное, сад попробует запутать Оски – как ее этой ночью. Или нет? Может, он умеет это делать только по ночам? Или с этим Зверем вообще такое не проходит – вот как быстро он нашел и открыл калитку…

«А Зверь ведь не сможет найти дорогу в твой сад?» – как-то спросила она у бабушки. И та ответила: «Не сможет. Если его никто не приведет».

Холли сама привела Зверя в бабушкин сад. И теперь ей не спрятаться от него даже тут.

Ноги дрожали, дыхание перехватывало от страха и отчаяния. И вдруг Холли почувствовала, что ветер легонько подталкивает в сторону. В тень бузинного дерева.

– Ничего не выйдет, – прошептала она, как будто ветер мог ее услышать и понять, – там я буду на самом виду.

И тут увидела Цветочных человечков, которые кружились над ее головой и с любопытством заглядывали в ее лицо.

– Мерцающий полог! – вспомнила она. И попросила, надеясь, что Цветочные человечки не разучились ее понимать. И главное – что они захотят исполнить ее просьбу.

Цветочные человечки весело защебетали – кажется, они соскучились и были не прочь опять поиграть.

Холли зашла за бузинное дерево, прижалась к стволу – туда, где раньше часто пряталась от бабушки. Замерла неподвижно и напряженно смотрела, как они, приплясывая, выплетают над ней свой полог из сверкающих лучей, пятен солнечного света и полупрозрачных теней. Человечков сейчас было мало – всего около десяти, поэтому они не успевали так быстро, как раньше. Холли слышала, как скрежещет калитка, видимо, сопротивляясь Зверю, и как он что-то бормочет, наверное, уговаривая ее открыться.

Зверь шагнул в сад, когда Цветочные человечки ставили на полог последние заплатки. И если бы он первым делом посмотрел на бузинное дерево, то, наверное, смог бы заметить Холли. Но старый абрикос угрожающе застучал сухими ветками, стоило Зверю ступить на мягкую землю сада. Зверь сразу же развернулся к нему и некоторое время стоял так, пытаясь что-то рассмотреть среди черных веток. И только потом повернулся и пристально посмотрел прямо на Холли. Она замерла и даже перестала дышать. Она не была уверена, что полог так уж хорошо прячет звуки. А у Зверя наверняка отличный слух. И, судя по всему, чутье, потому что он обошел вокруг бузинного дерева пару раз, недоверчиво хмыкая и вглядываясь, но поскольку его взгляд все время проскальзывал мимо Холли – он все-таки не мог ее заметить. А потом в глубине сада что-то хрустнуло и зашуршало, и Зверь, мгновенно развернувшись, зашагал туда быстрым пружинистым шагом. Холли перевела дыхание и вцепилась покрепче в ствол. Ее ноги так дрожали, что сама она сейчас бы не устояла. Цветочные человечки, недовольно пощелкивая, выбрались из листьев и принялись спешно добавлять к пологу дополнительные заплатки – видимо, проницательность Зверя их впечатлила.

Холли сперва чутко прислушивалась, стараясь разобрать, где ходит Зверь, потому что боялась пропустить момент, когда он вернется. Она надеялась, что он поскользнется на крутом берегу Черного ручья и свалится в воду и больше никогда не выберется оттуда. Раньше она никому не желала смерти – вот так, всерьез, и ей было неприятно от таких мыслей. Но ведь этот Зверь пришел за ней не просто так. Он пришел убить ее.

И все равно она его чуть не пропустила. Помогли Цветочные человечки, которые вдруг разом спрятались среди листьев и притихли. Зверь прошел мимо, чуть замедлив шаг и задумчиво покосившись на Холли, скрытую пологом. И она опять затаила дыхание. А потом он вышел, прикрыв за собой калитку, которая на этот раз не скрипела и не скрежетала, а закрылась легко и беззвучно, кажется, даже слегка пнув Зверя по заду. Ветер, тотчас зашевеливший листья бузины над головой Холли, принес слова Зверя с той стороны забора.

– Она тут была, – сказал он задумчиво, – совсем недавно. Она выпустила пса. Я видел цепь на дне ручья…

– Выпустила пса? Фреки? При чем тут цепь и ручей? – удивленно спросила мама.

– Не бери в голову, дорогуша, – его голос стал опять приторным и беззаботным, Зверь окончательно превратился в Оски. – Пойдем что-нибудь перекусим. А потом вернемся еще разок к вечеру и кое-что проверим.

– Как скажешь, – растерянно согласилась мама, – так мило с твоей стороны, что ты…

Холли слышала, как постепенно затихают их голоса.

Она погладила по стволу бузинное дерево, благодаря его за защиту. И сказала спасибо Цветочным человечкам. У нее еще оставался последний бутерброд с сыром, и Холли отломила себе маленький кусочек, а остальное раскрошила для человечков. Им нравилось, когда она делила с ними еду. Весело щебеча, они налетели на угощение. Полог уже начинал таять, он никогда не держался слишком долго. И Холли не была уверена, что Цветочные человечки захотят латать его еще раз, чтобы спрятать ее вечером, когда Зверь вернется. И она не была уверена, что сможет выдержать и стоять спокойно, когда он в следующий раз пройдет мимо.

Кажется, именно этот Зверь убил бабушку.

Он знал про Гарма. Он знал, что Гарм был на привязи. Значит, он бывал тут раньше. И, вероятно, специально дожидался момента, когда бабушка привяжет Гарма, чтобы тот не смог защитить ее от Зверя. А потом убил ее.

Жаль, что Холли так и не смогла разглядеть его Тень – из-за полога было более-менее различимо все, принадлежащее видимому миру, но остальное – в том числе Тени и Отражения – искажалось, превращалось в мешанину света и теней.

Но Холли могла поспорить, что у этого Зверя была самая жуткая Тень из всех, которые она видела раньше. Раз он сумел справиться с бабушкой. И сумел зайти в сад, несмотря на то, что тот не хотел его впускать.