Вдруг возникает голубизна. Она омывает меня, как накатывающая волна, отгоняя панику. Я перестаю сопротивляться и широко раскрытыми глазами смотрю на Марию. Её взгляд расфокусирован, на лбу выступили капельки пота.

Меня пронзает боль, и я кричу. Я смутно осознаю, что Мария снова прикусывает губу, но на этот раз так сильно, что у неё выступает кровь. Я чувствую резкий запах в воздухе, который проникает в мои чувства. И не только это, я вижу… О Боже.

Надо мной доносятся голоса. В голове у меня туман, и я быстро моргаю, пытаясь прогнать его. У меня кружится голова, и я уверена, что меня сейчас вырвет.

— Я не понимаю.

— Может, мне принести аптечку?

Я напрягаюсь, напоминая себе, что по-прежнему жива. Я здесь. Мой разум ясен.

— Нет, — отвечаю я, хотя мой голос звучит так, словно доносится откуда-то издалека. — Я в порядке, — я слабо улыбаюсь. — Я в порядке.

Передо мной маячит расплывающееся лицо. Мой дедушка.

— Ты всё ещё хочешь уехать из Лондона? — спрашивает он.

— Нет, — я стискиваю зубы так сильно, что у меня болит челюсть. — Я хочу уничтожить Икса. Он не только манипулировал мной с самого начала, он вторгся в мой разум. Он сделал меня напуганной, — я вцепляюсь в подлокотники стула. — Он изменил то, кто я есть, и ему это с рук не сойдёт.

— На самом деле, — говорит мой дедушка, — я скорее думаю, что это сделала деймоница женского пола.

Rogu3 начинает развязывать путы, чтобы освободить меня. Один резкий рывок, и я бы разорвала их сама, но позволяю ему это сделать.

— Почему ты так думаешь?

— Всё началось с Девлина, — объясняет он. — Она заронила в его сознание мысль, что ему нужно вытащить тебя. Затем, когда появилась ты, она вызвала у тебя желание уехать. Она начала с рациональности. Тебе казалось разумным уехать из города, верно?

Я киваю.

— Наверное. Тогда я была напугана, но не так сильно, как позже. Она, должно быть, подумала, что сделала недостаточно, и мы собираемся остаться, — я хмурюсь. — Но она прочитала мои мысли. Она знала, что это не так. Настоящий ужас я испытала только после того, как… — я замолкаю и сглатываю. — После того, как я поговорила с Иксом.

— Похоже на то, — соглашается мой дедушка.

Я мысленно возвращаюсь в прошлое. Я вспомнила, как Икс сделал небольшой шаг назад, когда я подумала о той женщине и о том факте, что он выходил из здания, когда я впервые его увидела. Он не ожидал увидеть меня на улице, но вместо того, чтобы зашагать по своим делам после разговора со мной, он сразу же вернулся в дом.

— Он тоже её боится, — говорю я. — Но почему?

Rogu3 отходит и смотрит на меня.

— Икс когда-нибудь раньше пытался подобным образом манипулировать твоими эмоциями?

Я потираю запястья и встаю.

— Не думаю, что я бы знала. Вот только, — я задумываюсь, — у меня разболелась голова, когда она это делала. Я никогда раньше такого не испытывала. Как будто что-то стучало у меня в мозгу, — я морщусь. — Так и было. Это была она.

— Что ж, — тяжело вздыхает О'Ши, — мы узнали как минимум две новые вещи. Деймоны Какос отчаянно хотят, чтобы ты уехала из Лондона.

— А что второе?

Он бросает на меня мрачный взгляд.

— Они намного могущественнее, чем мы предполагали.

Я потираю лоб. Когда же всё начнёт идти по-моему? Я глубоко вздыхаю и подхожу к Марии. Я беру её за подбородок и наклоняю её голову так, чтобы она смотрела на меня.

— Спасибо, — говорю я ей. — Я знаю, как тебе было трудно.

— Всё нормально.

— Нет, — мягко говорю я, — это не так, — я оглядываюсь на остальных. — Я не уверена, что можно сделать с деймонами прямо сейчас. Нам нужно больше узнать об их планах и возможностях, — я беспомощно пожимаю плечами. — Но если в их распоряжении есть система контроля сознания, я думаю, мы в большой заднице. Прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на других вещах.

Rogu3 вскакивает.

— Винс Хейл.

— Он один из них. Но есть кое-что ещё более важное, — я сглатываю. — То, что сделала Мария, было не просто улицей с односторонним движением. Я заглянула в её мысли одновременно с тем, как она заглянула в мои.

Мой дедушка не выглядит удивлённым, но О'Ши втягивает воздух.

— И что?

Мария слегка стонет и отстраняется. Боль в её глазах невыносима. Я вижу, как она пытается уйти в себя, потом поворачивается и выбегает из комнаты.

Я смотрю ей вслед. Сочувствие поднимается во мне с такой силой, что я едва могу дышать.

— То, что с ней сделали, — я втягиваю воздух. — Она сильнее всех нас. Но это ещё не всё, — я отрываю взгляд, чтобы посмотреть на Rogu3. — Элис Голдман до сих пор жива.

Глава 9. Страх

Самое раннее воспоминание Марии относится к тому времени, когда ей было около четырёх лет. Она помнит, как ярко светило солнце и радуги отражались в лужах с бензином. Когда она водила пальцем по воде, то могла заставить радугу закружиться, создавая калейдоскоп цветов — от голубого до зелёного и мускусно-оранжевого. Лужа сделалась красной, когда её отец ударил кулаком в лицо стоявшей над ней матери. Она помнит выражения лиц тех, кто был рядом с ней. Это не было потрясением, ужасом или страхом, их лица просто сделались закрытыми, губы плотно поджались, а глаза ожесточились. Было проще притвориться, что ты ничего не видишь. Разумнее было не вмешиваться. Этот урок Мария усвоила быстро.

Она была ненамного старше, когда сидела, скрестив ноги, под шатким кухонным столом. Она всё ещё была такого маленького роста, что её голова находилась в нескольких дюймах от плоской деревянной столешницы, но если бы она протянула руку, её пальцы могли бы коснуться её нижней стороны. Она царапала буквы, собирая их по крупицам из тех моментов, когда у её матери было время обучать её. Ей повезло, что она быстро училась; такие моменты были слишком короткими, и они случались очень редко. И ей приходилось быть осторожной. Однажды она была так поглощена своим занятием, что не заметила, как вошёл отец. Он тяжело опустился на стул, его толстые бёдра свесились с краёв сиденья. Когда она не успела отойти в сторону достаточно быстро, он отвёл ногу назад и пнул, попав ей в грудь и сломав три ребра. Боль была резкой и мгновенной, но она не вскрикнула. Она знала, что от этого будет только хуже. Она приберегла слёзы для того момента, когда мать перевязывала её куском ткани, найденным в шкафчике под раковиной. Ткань пахла затхлостью и хлоркой, но повязка помогла превратить агонию в затяжную тупую боль. Врачей не было. Они не говорили о таких вещах.

Всё могло бы измениться к лучшему. Однажды зимним днём появились люди с суровыми лицами, одетые в отутюженную форму. Они повалили её отца на землю, защёлкнули на его запястьях блестящие браслеты и потащили его прочь. Он кричал всю дорогу. Она заплакала, когда увидела, как его поглотил белый фургон, хотя не могла сказать, были ли это слёзы облегчения от того, что они избежали его кулаков, или от того, что она каким-то образом поняла, что больше никогда его не увидит.

Не имея дохода от той работы, за которую брался её отец, мать искала другие способы прокормить их. Иногда, когда погода была теплее и листва зеленее, она срывала траву и цветы и варила из них густую зелёную кашицу. На вкус это было не особенно приятным, и в результате Марию часто тошнило, но это ненадолго утоляло мучительный голод в её животе. Когда единственные оставшиеся растения становились слишком несъедобными даже для них, мать выводила её на улицу и выставляла её перед хорошо одетыми прохожими, чтобы клянчить у них деньги. Иногда это срабатывало, иногда нет. После особенно плохих дней, когда в карманах у них оставалось всего несколько пенни, её мать плакала, давала ей пощёчины и говорила, что она должна стараться лучше. Это не потому, что её мать была плохим человеком — Мария любила её. Она злилась, потому что Мария продолжала терпеть неудачи.

Чем выше становилась Мария, тем труднее становилось вызывать сожаление. Попрошайки помоложе, у которых не было такого осунувшегося, измождённого вида, как у неё, добивались большего успеха. По правде говоря, кто-то всегда добивался большего. Не имело значения, как часто Мария старалась быть лучшей дочерью, у неё это никогда не получалось. Когда её мать оставалась дома, развлекая местных мужчин или будучи не в состоянии подняться с постели, Мария выходила одна и зарабатывала больше. Она научилась фокусам. Ведьмы, практикующие как чёрную, так и белую магию, давали ей деньги за кровь. Они признавали её наследие и могли найти ему достойное применение. Все её руки и ноги были покрыты струпьями от крошечных порезов, и ей приходилось быть осторожной, чтобы не отдать слишком много крови, потому что вампиры тоже могли прийти с запросами, а они платили больше, чем ведьмы. Однажды, когда Мария продала больше, чем собиралась, она упала в обморок на углу улицы, не успев дойти до дома. Когда она пришла в себя, кто-то обшарил её карманы и забрал все деньги, заработанные её кровью.

Люди не просили крови, но некоторые из них были злыми. Они плевали в неё и говорили, что она отброс общества. Обычно хорошо одетые, богато выглядящие люди были хуже всех, как будто они боялись, что если не будут цепляться за всё, что у них есть, и доказывать, насколько они далеки от таких, как Мария, то тоже окажутся в подобной опасной ситуации. Более бедные люди, в потрёпанной одежде и с измученным выражением лица, были более щедрыми, но они могли дать только то, с чем могли позволить себе проститься.

Как ни странно, деймоны оказались самыми добрыми. Деймоны Агатос что-то бормотали ей, бросали деньги и бегло улыбались. Другие, в которых Мария узнала деймонов Какос, но не называла их этим именем ещё много лет, сделали больше, чем все остальные, вместе взятые. Не то чтобы они были щедрее со своими средствами — это не так — но они видели её такой, какая она есть. В отличие от остальных, они встречались с ней глазами, признавали её индивидуальность и останавливались, чтобы поговорить. Разговоры, как правило, были бессмысленными, комментарии о погоде или что-то в этом роде, но они напоминали Марии, что она всё же не была невидимкой для остального мира.

Если всё это звучит как перечисление страданий, то я, вероятно, оказываю ей медвежью услугу. Мария была не единственной юной попрошайкой на улицах, и, несмотря на существующую среди них иерархию соперничества, у неё всё же появились друзья. Трагические обстоятельства часто способствуют укреплению духа товарищества, и, хотя успех часто означал разницу между жизнью и смертью, он также измерялся в монетах, а не в банкнотах. Марии было трудно обижаться на человека, который зарабатывал достаточно, чтобы купить целую буханку хлеба, в то время как она могла позволить себе только кусочек. Кроме того, на улицах быстро формировались группировки, и обмен активами не был чем-то необычным. Прошло совсем немного времени, прежде чем она попала в сеть беспризорных детей. С одного конца города до другого доходили слухи: будьте осторожны с мужчиной в мятой шляпе, у него цепкие руки, и ему всё равно, где ущипнуть; будьте любезны с женщиной в фиолетовом платье, и она будет щедрой. А если вы увидите людей в капюшонах, обязательно бегите и не оглядывайтесь.

Не все на улице просто просили милостыню. Многие воровали, обладая проворными пальцами, которые могли проникнуть в сумку неосторожного пешехода и забрать телефоны, кошельки или мелочь. Мария попробовала это однажды, но её подход был неуклюжим, и даже под профессиональным руководством подруги она обнаружила, что чья-то рука крепко обхватила её запястье, а в лицо ей прозвучала угроза насилия. Только короткий резкий удар ногой по голени потенциальной жертвы позволил ей убежать. Некоторые молодые попрошайки продавали не только кровь, уводя «клиентов» в грязные закоулки. Марии достаточно было увидеть последствия — грязные лица, залитые слезами, фиолетовые синяки и мёртвые глаза — чтобы решить, что она предпочтёт сначала умереть с голоду.

Не все принимали «нет» за ответ, но, наблюдая за своим отцом, она знала, куда бить или царапать. Она была проворной, её невозможно было поймать. Но не всё зло таится на тёмных улицах; иногда оно приходит при ярком дневном свете, облачённое в респектабельные одежды.

Когда наступил март, Мария поняла, что всё изменилось. Целых три дня её мать улыбалась. Шкафы, которые обычно пустовали, были заставлены яркими консервными банками. Каждое утро, вместо того чтобы страдать от пустого желудка, Мария получала шоколад — роскошь, о которой раньше и помыслить не могла. Когда она спросила, откуда взялась такая щедрость, её погладили по голове и тихо пробормотали что-то невразумительное. Она перестала задавать вопросы. Впоследствии она гадала, изменилось бы что-нибудь, если бы она не молчала, или нет.

На четвёртое утро она аккуратно лизала квадратик кремово-коричневого шоколада, когда раздался резкий стук в дверь. Её мать, одетая в своё лучшее платье василькового цвета, которое по контрасту ярко оттеняло её глаза, отпрянула от раковины и схватила Марию за плечи.

— Не облажайся! — прошипела она, смачивая слюной большой палец и яростно вытирая пятна вокруг рта дочери. Она вытерла руки и с идеально прямой спиной, какой Мария не видела у неё уже много лет, открыла дверь, чтобы поприветствовать незнакомца.

На крыльце ждал мужчина средних лет в костюме. У него был приятный голос, и, когда он вошёл внутрь, Мария поняла, что он из тех, кто много смеётся. У него были маленькие морщинки в уголках глаз, которые придавали ему добродушный вид. От него пахло дорогим лосьоном после бритья, который заполнил их маленький дом, пока Мария не перестала ощущать другие запахи. Увидев её, он широко улыбнулся и направился к ней.

— Это, должно быть, малышка Мария! — он жестом велел ей встать, а когда она этого не сделала, мать подняла её за руки и подтолкнула к нему. — Я твой дядя Верн, — прогудел он.

Мария моргнула. Ей сказали, что все её дальние родственники умерли или переехали. Она никогда раньше не слышала о дяде Верне.