Я не стал тратить время на лишние слова. Собрал волю в тугой ком и швырнул ментальный образ прямо в серую муть их сознаний.

Боль. Тишина. Назад.

Картинка была простой — я им не угрожал, просто показывал неизбежность. Заставил их вспомнить тот урок, когда их сородичи корчились и выли, моля о смерти. Болотники не знали чести или милосердия, но они прекрасно помнили то, что способно причинить невосполнимый вред. И я стал для них синонимом этого вреда и потерь.

В камышах дрогнули тени. Несколько приземистых широкоплечих фигур показались на настиле. Кожа блестела, руки длиннее человеческих, пальцы цеплялись за дерево, как крюки. Морды плоские, носовые щели, три маленьких глаза сидели низко. В этих глазах не было ни страха, ни злости — только оценка угрозы.

Дана посмотрела на них спокойно, будто прикидывала, сколько патронов уйдет, если придется зачищать сектор.

Лиана, чуть наклонив голову, прошептала почти беззвучно:

— Они… Тебя слушают, господин мой?

— Они меня помнят, — ответил я. — Это надежнее любого договора.

Энама сдвинулась так, чтобы младшие оказались за ее плечом, и сказала им тихо:

— Не смотрите им в глаза, сёстры…

Нейла усмехнулась, и в усмешке сквозила брезгливость:

— Какие честные… Сразу признаются, что хотят нас съесть.

С площади донесся крик. Высокий, рваный. Потом еще один. Урги уже были в деревне.

Мы вышли на настилы. Несколько хижин горели, пламя лизало почерневшие сваи. Урги ломали вторую, выволакивали мешки, рыбу, утварь. Не армия — толпа мародеров, которым разрешили считать себя хозяевами.

Болотники ждали. Пусть гости режут друг друга — они заберут то, что останется. Их логика была проста, как у найтволков.

— Некогда нам ждать чем здесь всё закончится. Работаем, — сказал я. — По ургам. Выискивайте в первую очередь их Восходящих. Если болотники полезут в спину… Без колебаний валите всех. Разбираться будем после.

Нейла произнесла тихо, будто делилась мудростью:

— В нашем доме гостей кормят. Здесь гостей кормят гостями. Красиво.

— Скорее, — ответил я. — Удобно.

Мы вошли на площадь клином.

«Суворовы» моих женщин заговорили короткими очередями по три патрона. Урги падали тяжело, проламывая гнилые доски и исчезая в черной воде. Я шел впереди с иллиумовым мечом в правой и «Десницей» в левой руке. Один бросился с топором, я было взял его на прицел, но Нейла встретила его двумя короткими очередями буквально изрешетившими воина на близкой дистанции. Он рухнул, проломил настил и ушел вниз вместе с оружием. Болото сомкнулось без всплеска. Я отметил, что Нейла не увлекалась и не рефлексировала, а уже искала новую цель.

Дана работала иначе — ург с рогом не успел поднять его к губам. Ург, пытавшийся собрать вокруг себя остальных, упал первым. В ней жил тот деловой холод, если она и боялась, то снаружи это не было заметно.

Лиана держала левый сектор, и в ее движениях сквозила текучая грация, при виде которой люди обычно думают «хрупкая», пока не понимают, как глубоко они ошиблись. Она стреляла короткими очередями, делала паузы, и каждый выстрел был осмыслен.

Энама держала младших рядом с Даной. Стреляла реже, но каждый ее выстрел был гарантированно оправдан и смертелен. Когда ург выскочил из-за столба и рванул к младшей, Энама просто сместилась, закрыла ту собой и выстрелила в упор. Ург рухнул, а она уже переводила ствол дальше.

— Дыши, — сказала младшей, не глядя. — Дыши и держи палец вдоль. Ты живая. Умереть ещё успеешь.

Младшая ответила тонко, почти вызывающе:

— Я и не собиралась, сестра.

Дана бросила сухо:

— Тогда не мешай тем, кто работает.

У колодца я заметил двоих в темной броне с посохами. Они стояли чуть в стороне, и один уже делал жест, похожий на постановку метки. Я не дал им времени.

— Слева, у колодца, — сказал я. — Лиана, прикрой. Дана, держи центр.

Я вывел «Ледяную Звезду». Она ушла по дуге и легла у колодца, расплескав по настилу холод. Камень и доски покрылись инеем. Один посоховик превратился в ледяное изваяние, второй поднял посох — и в этот момент сверху пришелся сухой удар гаусса. Ни статуи, ни живого урга, ни колодца. Соболь стрелял всегда вовремя и ровно туда, куда надо.

— Спасибо, что прикрыл, — сказал я в вокс. — Входим в деревню. Дальше прикрывать не надо.

— Принял, — коротко ответил Соболь.

Последние урги дрогнули и попятились. Один попытался уйти, таща мешок, будто трофей был важнее жизни. Нейла сняла его короткой очередью. Он провалился в мутную воду вместе со своим «богатством».

Площадь опустела. Огонь догорал, дым стелился низко, цепляясь за воду. Болотники в камышах зашевелились. Их голод усилился — они хотели выйти и забрать мясо. Такова была их природа. Но я не собирался позволять им подойти, пока мы не уйдем.

Я повернулся к камышам и ударил волей еще раз, транслируя на пси-уровне угрозу смерти и боли. Они замерли.

Дана подошла ближе и тихо, так, чтобы слышал только я, произнесла:

— Господин мой, они тебя ненавидят.

— Они не умеют ненавидеть, — ответил я. — Зато умеют помнить. Ненависть — это наше, человеческое.

Нейла добавила, тоже тихо, с тем же вкусом к формулировке:

— Все равно приятно, что мы у них не в меню. Хотя бы пока.

Лиана произнесла без насмешки:

— Может хватит болтать, сёстры? Давайте пойдем и сделаем зачем в такую даль прилетели. Пока стрельба и дым больше никого не привлекли.

Мы двинулись к Храму.

Внутри всё было как раньше: сухо и прохладно. Камень глушил шаги.

Я всматривался в заросли по краям мостков, в тёмную воду под ними, в сплетения корней и камыша, но болотники не подавали признаков жизни. Моя ментальная угроза, которую я швырнул в их плоские сознания, кажется, сработала даже лучше, чем я рассчитывал — ни движения, ни взглядов из тени, ни даже намёка на то, что за нами следят. Это могло означать либо глубокий, животный страх, либо то, что они затаились слишком умело, чтобы я мог их засечь. В любом случае особого выбора не было, и я предпочёл поверить в первое.

Храм Вечности выглядел точно так, как я его запомнил, и от этого воспоминания, наверное, следовало бы вздрогнуть, но я лишь почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Его чёрные, влажные стены из гигантских, грубо отёсанных блоков поднимались прямо из воды, уходя в серое небо тяжёлой, незыблемой массой, и казалось, что никакая сила не способна разрушить эту древнюю, чужеродную кладку. К острову вели несколько висячих мостов — доски, перекинутые на канатах, покрытые скользкой зелёной плесенью, и они покачивались даже от лёгкого ветерка, напоминая, что любая опора здесь ненадёжна. У подножия храма, на узкой полоске берега, приютилась деревня болотников: убогие хижины из сухого тростника на высоких сваях, и сейчас они выглядели пустыми, мёртвыми, словно их обитатели сгинули в одночасье. Лишь несколько узких, похожих на долблёные пироги лодок лениво покачивались у причала, связанные верёвками из лиан, и это безлюдье казалось мне хуже любой засады.

Мы перешли по мосткам, стараясь ступать как можно осторожнее, но доски всё равно прогибались и чавкали под ногами, и каждый звук отдавался в груди неприятной, липкой тревогой. Я обернулся к своим женщинам — они стояли плотной группой, сжимая в руках оружие, и лица у них были сосредоточенные, но на них не было даже тени страха, но я-то знал, чего им стоила эта спокойная маска.

— Вы все знаете, что предстоит, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, почти без интонаций. — Войти внутрь и стать Восходящими. Получить Стигмат.

Жёны вразнобой закивали, и в этом чувствовалась не недисциплинированность, а скорее желание побыстрее покончить с разговорами и перейти к делу. Я смотрел на них и думал о том, что сейчас они — хрупкие, уязвимые, и любая тварь, для меня являющаяся не более чем досадной помехой, для них может стать последним, что они увидят в своей жизни. Когда они выйдут из Храма со Стигматами в запястьях, они станут боевыми единицами, способными держать удар и отвечать на него, но до этого момента я должен был сделать всё, чтобы их прикрыть.

Мы вошли в главный зал — огромное пустое пространство, где шаги терялись в каменной глухоте, а свет с трудом пробивался сквозь узкие проёмы где-то под самым потолком. Я заставил себя распрямить плечи, достал из криптора семь Стигматов — серебристые, похожие на гвозди артефакты, и они тускло блеснули на моей ладони.

— Возьмите их, — сказал я, протягивая руку.

Жёны молча разобрали стигматы, и каждая, принимая, смотрела мне в глаза ровно секунду — ровно столько, чтобы я понял, что они не боятся. Дана взяла первой, коротко кивнув, и её пальцы сомкнулись на холодном металле со спокойной уверенностью. Энама приняла стигмат обеими руками, будто это был не артефакт инициации, а хрупкая драгоценность, и на мгновение прижала его к груди. Лиана просто сжала его в кулаке. Нейла, принимая свой гвоздь, чуть приподняла бровь, и на губах её мелькнула тень хищной усмешки. Младшие жёны взяли последними — одна прошептала что-то, но я не расслышал слов, вторая молчала, стиснув стигмат так, словно боялась уронить.

— Вам нужно будет войти в Саркофаги Бесконечного Сна, — продолжил я, чувствуя, как в горле пересыхает от напряжения. — Саркофаги способны сохранять тела ушедших в Вечность сколь угодно долго, но вам там нечего задерживаться. Ваша задача — впервые подключиться к Вечности, создать там своё отражение, духовный слепок. Это гарантирует вам возрождение после физической смерти здесь, в Единстве. А заодно вживит стигматы в запястья. Возвращайтесь назад уже с гвоздями. Я буду ждать вас здесь.

Дана, стоявшая ближе всех, подняла на меня глаза и спросила тихо, но твёрдо:

— Господин мой, если что-то пойдёт не так, если мы не вернёмся?

— Тогда я пойду за вами, — ответил я, не раздумывая. — Войду внутрь и вытащу вас, даже если для этого придётся поставить Вечность на уши.

Она кивнула, принимая мой ответ как данность, и больше вопросов не последовало.

— Спасибо, господин мой, — сказала вместо всех Энама, и в её голосе не было привычной мягкости — только спокойная, сухая благодарность человека, который берёт на себя ответственность и не собирается её ронять. — Мы не подведём вас.

Они развернулись и одна за другой заняли площадки саркофагов.

Я вышел наружу, к воде, и опустился на трухлявый пень у самого берега — старое, подгнившее дерево, из которого когда-то, может быть, выдалбливали те самые лодки, что качались сейчас у причала. Напряжение, державшее меня в узде все эти часы, начало спадать, и я физически почувствовал, как оно уходит из мышц, оставляя после себя только звенящую, противную пустоту в груди.

Я достал флягу с водой, сделал несколько больших глотков, глядя на неподвижную чёрную гладь болота, в которой отражалось начинающее темнеть небо. Где-то вдалеке тоскливо закричали ночные птицы, и их крик, протяжный и жалобный, разнёсся над водой, подхваченный сырым, тяжёлым воздухом.

Жёны должны стать сильнее. Я знал, что сделал правильный выбор. Выбор командира, а не самца, которому нужно доминировать физически. Вот только опасения за то, что подвергаю их опасности никуда не делись.

Я достал термос с эфоко, налил в крышку немного обжигающей, густой жидкости и сделал глоток. Горечь провалилась внутрь, разливаясь по жилам терпким, горьковатым теплом, и беспокойство, что сжимало нутро ледяными тисками, медленно утихало, оседая, превращаясь в тупую, ноющую занозу где-то глубоко под рёбрами. Это было до тошноты знакомое чувство — оно всегда приходило на смену ярости или отчаянию, становясь моим постоянным, верным спутником. Холодный, рассудительный прагматизм, который шепчет, что эмоции — роскошь, непозволительная блажь, отвлекающая от главного. Но кто я без них?

Я сидел у входа, привалившись к камню, и слушал, как болото тягуче и с присвистом дышит. Деревня всё ещё потрескивала головешками, и этот звук, вроде бы живой, только подчёркивал, насколько мы здесь чужие. Болотники шуршали в камышах, голод держал их рядом. Они не лезли, но их осторожность куплена болью, той самой, что я вбил в их плоские головы месяцы назад, и сейчас это работала на меня, хотя я отлично понимал, что это ненадолго. Храм Вечности мне нужен, а значит, что с болотниками вопрос придётся решать и, скорее всего, решать радикально.

— Кир, — ожил вокс, голосом Соболя. — К тебе движутся несколько групп ургов.

Я нажал пальцем на вокс за ухом и сказал негромко:

— Когда полезут расколошмать мостки. Мне проще отбиваться будет пока они в воде, чем от всей кучи разом…

— Принял, — отозвался Соболь. — Туман липкий, как слюна мабланов. Не видно ни шиша…

Я убрал руку и снова замер, вглядываясь в серую муть над болотом. Время в таких местах тянется погано. Скука сейчас была бы подарком, но расслабляться нельзя ни на секунду, каждая минута отдельной задачей висит, каждое шевеление воздуха проверяешь на угрозу. От этого мышцы ноют уже через полчаса, хотя никакой работы вроде и не делал.

Через час холод камня начал под броню пробираться, до костей доставать, и это было почти смешно. Я ведь и кровь терял, и под обстрелом валялся, а тело всё жалуется. Хотя при текущих улучшениях организма усталость уже скорее фантомная или психологическая.

Я встал и переступил с ноги на ногу, разминая затёкшие конечности, и тут в наушнике щёлкнул Соболь:

— Движение. Две группы. Урги. Вроде бы обычные. Посохов не вижу, но видимость отвратная. Через камыш прут, не по настилам.

— Пусть подходят, — сказал я, чувствуя, как внутри, сменяя усталость, поднимается привычная злость — та, что всегда перед боем приходила, делала быстрее, точнее и безжалостнее. — Не спугни их раньше времени…

Первые урги из тумана проступили мокрыми пятнами, потом обрели очертания — коренастые, пригнувшиеся к земле, с топорами и дубинами. Шли осторожно, но болото всё равно чавкало под ними, выдавая каждый шаг. Я насчитал семерых, потом ещё пятеро справа вынырнули, и стало ясно, что это не мародёры. Эти с конкретной задачей пришли. А задача у них простоя — я.

Дождался, когда окажутся на дистанции, где бегство уже не спасёт, где каждая пуля ляжет точно, и только тогда вскинул «Десницу», поймав на прицел крайнего слева. Грохнул выстрел — ург дёрнулся, будто споткнулся, и рухнул мордой в грязную лужу, подняв фонтаны брызг. Вода под ним стремительно потемнела. Второй попытался прыгнуть в сторону, но я уже перевёл ствол, второй выстрел достал его на лету и опрокинул в заросли тростника.

Остальные замерли. Секунду стояли, переваривая, потом начали рассыпаться веером, заходить с флангов. В чувствовалась дисциплина, не ожидал я от простых рубак такой прыти. Значит, среди них кто-то командовать умеет.

Из камыша справа свистнул арбалетный болт — я даже не увидел откуда, только услышал и почувствовал, как тяжёлое бьёт в камень в полуметре от виска. Крошка щебня впилась в щёку, обожгла холодом и сразу стала горячей от крови. Я не отступил, просто сделал шаг в сторону, уходя с линии возможного второго, и почти не целясь третий выстрел туда, где мелькнула тень стрелка. Ург упал, не вскрикнув, но по шевелению в камышах я понял, что там их ещё минимум двое.

— Соболь, правый фланг, — сказал я в вокс, не повышая голоса. — Накрой всех.

С неба пришёл сухой, хлёсткий удар гаусса, от которого у меня на миг уши заложило. Две фигуры, только что шевелившиеся в зарослях, исчезли, будто их стёрли. Вода в месте попадания вскипела и осела, и по камышам расплылись тёмные полосы.