Кто-то невидимый на берегу действительно держал ургов в железном кулаке, и этот кулак сейчас сжимался, чтобы нанести удар. Словно насмешливое, злое подтверждение моих опасений, с другого берега, из замаскированных укрытий, которые наша разведка проглядела с преступной небрежностью, ударила уцелевшая батарея.

Это был не хаотичный ответ перепуганного врага. Снаряды ложились с пугающей точностью, вычерчивая в сером небе невидимые параболы смерти, и все эти дуги сходились в одной точке — на палубе «Золотого Дрейка». Мы превратились в мишень.

Соболь отреагировал на этот вызов с тем проворством, которое рождается у тех, кто глубоко знает механику выживания. Корабль застонал всем корпусом, протяжно и жалобно, словно живое существо, которому выворачивают суставы. Это крылья поменяли положение. Палуба ушла из-под ног, меняя наклон так резко, что желудок подскочил к горлу. «Дрейк» рванул вверх, в спасительную облачность, ломая инерцию. Мы почти легли на правый борт, паруса, до того смирные, хлопнули с такой чудовищной силой, что звук этот, похожий на удар бича, долетел до земли, на мгновение заглушив грохот разрывов.

— Уходим! — хрипло крикнул кто-то в эфире, и в этом голосе звенело то, что мы все поняли одновременно, но боялись признать.

Да, роли в этой пьесе переписали без нашего ведома. Охотник и жертва поменялись местами.

— Ответный огонь с правого борта! — прорычал Соболь, и его спокойствие треснуло, обнажив ярость, тлевшую внутри всё это время.

Я заскользил к правому борту на подошвах, балансируя на наклонной палубе, как канатоходец над пропастью. Пальцы уже активировали Скрижаль, выбирая нужную Руну. Страха не было — только холодная, расчётливая злость на собственную слепоту. Ещё до того, как гаусс-пушки успели выплюнуть смертоносные иглы, с моей руки сорвалась «Ледяная Звезда». Заклинание ушло вниз, к дымным вспышкам вражеской батареи, оставляя в воздухе морозный след — личный автограф Кровавого Генерала в книге разрушения.

Уже после, когда Исс-Тамас остался далеко позади, превратившись в грязную ленту на горизонте, меня не покидало липкое, навязчивое ощущение. Казалось, что переправу мы не просто разрушили, а послужили наживкой в чьей-то большой игре. Нас ловили. Не конкретно нас, а наш воздушный парусник — чуть ли не единственную козырную карту в нашей колоде. И то, что мы ушли, было не столько нашей заслугой, сколько недоработкой их артиллеристов.

«Золотой Дрейк» теперь шёл ровно, тяжело, никуда не торопясь, и эта подчёркнутая, механическая уверенность корабля действовала на истрёпанные нервы сильнее, чем болтанка. Соболь перевёл судно в режим, который мне нравился больше всего, когда речь шла о полетах над враждебной территорией. Паруса оставались туго свёрнутыми, снасти не пели на ветру, серебристые полотнища не ловили предательский свет и не демаскировали нас на фоне свинцового неба. Парусник неторопливо скользил в вышине на странной тяге — особый наклон крыльев и антигравитационный материал толкали нас от поверхности, словно магнит от магнита. Мы не летели, а скорее шли на цыпочках.

— До болот меньше получаса, — произнёс Алексей, появляясь на палубе.

Он вышел так, будто просто решил подышать свежим воздухом перед сном, но я слишком хорошо знал этот тип людей. Его взгляд ощупывал пространство, цепко проверяя всё по кругу. Состояние такелажа, горизонт, лица команды. Мой друг давно привык, что мир — это сломанный механизм, который норовит отхватить тебе пальцы.

— Паруса держим убранными, — продолжил он, вставая рядом со мной у леера. — Идём на плоскостях и подъёмниках. Не имею ни малейшего желания светиться над топью, как праздничный фонарь в борделе. Слишком хорошая мишень.

— И правильно, — ответил я, чувствуя, как ветер, сырой и пронзительный, пытается забраться под стыки бронепластин, чтобы уцепиться ледяными пальцами за кожу. — Над болотами, по идее, должно быть тихо. Там только местные болотники партизанят. В последний мой визит зенитных комплексов я у них не наблюдал, а из рогатки «Дрейка» не сбить.

Соболь сухо хмыкнул. Он не стал спорить, потому что спорить было не с кем, да и незачем. Но я внутренне с ним согласился. Единство не прощает беспечных. Здесь выписывают штрафы кровью именно тогда, когда ты решаешь, что можно расслабиться.

Я посмотрел на своих женщин. Жёны стояли ближе к средней мачте, сбившись в плотную группу. Они держались так, как держится стая, если эта стая родилась не в лесной чаще и не в степном ковыле, а на холодной, переменчивой воде. Народ Белого Озера… Удивительная порода. Они умеют выглядеть мягкими, податливыми, как речная глина, пока ты не коснешься их по-настоящему и не поймешь, что эта мягкость — лишь тонкий налёт ила. А внутри — ледяная жилка, твёрдая и острая, как осколок айсберга, которая не сломается ни с первого удара, ни с десятого.

Грубая полевая форма «Красной Роты» делала их внешне похожими на простых бойцов, стёрла индивидуальность фигур. Но она не могла вытравить из них того, что сидит глубже ткани, глубже кожи и даже глубже костей. Принцесса остаётся принцессой, даже когда стоит по колено в крови, держит в руках тяжёлый «Суворов» и шагает в холодную темноту, где пахнет только гнилью, смертью и безнадёжностью. Это даже не воспитание, а проклятие породы.

Мысль о тех, кто остался, вернулась внезапно. Локи и Чор. Они остались в особняке. Эта мысль сидела у в голове ржавым гвоздём, и каждый удар сердца загонял его всё глубже. Я сознательно оставил их там, в каменных стенах, где теперь жались друг к другу трое найденных детей. Охрана в нашем положении перестала быть роскошью аристократа и стала суровой необходимостью. Я просто не мог позволить себе оставить этих щенков, и без того битых жизнью, на милость слепой случайности.

Нейла, женским чутьём на чужую слабость, мгновенно перехватила мой взгляд. Я, сам того не желая, машинально шарил глазами по палубе, натыкаясь на пустоту там, где привык видеть небольшую фигуру юркого Чора или сутулую, опасную тень Локи. Это было фантомное чувство — будто у калеки зудит ампутированная рука, и он тянется почесать то, чего нет.

Нейла подошла неслышно, и в её голосе, тихом и вкрадчивом, яд был так искусно смешан с притворной заботой, что одно от другого и не отличить.

— Не ищи их взглядом, господин мой, — проворковала она, и губы её тронула улыбка. — Тени не прилетают по свистку, если их оставили сторожить берлогу. Ты ведь сам, в приступе мудрости, решил, что сегодня твои супруги заменят тебе Копьё. Или ты уже сомневаешься, что мы способны удержать твою жизнь в своих слабых женских руках?

Я промолчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, но Дана, стоявшая рядом, отреагировала быстрее. Она лишь чуть повернула голову, но этого хватило, чтобы обозначить присутствие.

— Нейла, — произнесла она сухо, тоном строгой учительницы. — Оставь свои когти и зубы при себе, хотя бы на час. У нашего господина сейчас не то настроение, чтобы слушать, как ты журчишь не по делу, упражняясь в злословии. Твои слова пусты, как прошлогодний орех.

— Я и не журчу, сестра моя рассудительная, — лениво, с тягучей ленцой парировала Нейла, даже не глядя на неё. — Я всего лишь пытаюсь развлечь нашего грустного, погружённого в думы господина светской беседой с покорной и смиренной супругой. Разве поддерживать своего мужчину, каким бы могучим Восходящим и великим воином он ни был, не наша главная задача?

Я усмехнулся. Лиана, до этого молчавшая, просто сдвинулась. Она сделала коротких полшага ближе к Нейле, и в этом движении была такая плотная, физическая тяжесть, что спор мгновенно растворился, ушел в песок. В их странной, замкнутой озёрной культуре, где слова часто считались лишним шумом, многие конфликты решались именно так — жестами, взглядами, едва уловимыми касаниями. Приличия у них были той самой тонкой накрахмаленной скатертью, под которой прятали мясницкий нож. Но, что важно, каждая из моих женщин прекрасно знала, куда и как этим ножом ткнуть, чтобы не оставить ярких красных пятен на белоснежной ткани.

Энама, стоящая чуть поодаль, смотрела не на нас, а вниз, туда, где начиналась серая муть болот, спросила о главном.

— Господин мой… — голос её дрогнул, но тут же выровнялся. — Мы ведь будем проходить через ту самую ужасную деревню болотников, о которых когда-то с таким страхом рассказывал отец?

Я медленно кивнул, глядя в её расширенные зрачки, в которых плескался первобытный ужас перед хтонической природой.

— Да, Энама… И вы все, запомните раз и навсегда, болотники — это не люди. Совсем не люди, даже если у них две руки и две ноги. Не вздумайте мерить их нашей меркой и не пытайтесь разговаривать с ними, как с людьми. У них нет совести и чести в нашем понимании, и жалости тоже нет. Они понимают не слова, не увещевания и не золото. Единственный язык, который доходит до их мутного сознания — это давление, животный страх и вид чужой крови.

Я перевёл дыхание и продолжил.

— Твой отец, Энама, выжил и преуспел в таких условиях, в каких любой другой лёг бы в грязь и умер от отчаяния. Но даже он совершил ошибку — пошёл разговаривать и договариваться с этими существами, как с равными, забыв, что перед ним негуманоиды с другой прошивкой мозга. У них иные первичные настройки.

Нейла, уже забывшая про свою колкость, чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнул хищный интерес.

— Но, господин мой, — тихо заметила она, — ещё говорят, что они помнят боль. Ту боль, которую им щедро подарил ты. Разве память не делает зверя сговорчивее?

— Это была боль, которую они выбрали сами, — жестко ответил я, пресекая её попытку снова увести разговор в сторону женских шпилек. — Они однажды попытались отобрать у меня Чора. Решили, что зоргх — легкая добыча. Так тогда и было, но цену, которую я тогда запросил за своего зоргха, они не потянули. С тех пор они стали осторожнее, но остались прежними.

Дана тихо, почти про себя заметила:

— Значит, господин мой, если они всё-таки полезут на нас сегодня, это будет не импульс дикарей, а холодный расчёт.

— Именно, Дана. Именно, — подтвердил я, чувствуя тяжесть этого вывода. — И это намного хуже, чем ярость берсерка. Расчётливый враг не бросается на тебя грудь в грудь, он ждёт, пока повернёшься спиной.

Соболь, который всё это время стоял у штурвала и слушал нас лишь краем уха, вдруг вмешался. Его голос прозвучал сухо и деловито, возвращая нас из дебрей нечеловеческой психологии в грубую реальность.

— Храм уже показался на горизонте. Вижу дымы над деревней. Но это не очаги. Судя по цвету и густоте, пожар. Что-то там горит, и горит сильно.

Я подошёл к борту, перегнулся через леера и увидел.

Чёрный массив Храма Вечности торчал из бурой, тухлой топи, как гнилой зуб, с мясом выдернутый у мира и воткнутый обратно другой, неправильной стороной. Без живительного света Игг-Древа, он не сиял и не звал к себе паломников, а просто торчал там — равнодушной, мёртвой и мрачной громадой, памятником прошлому величию и падению.

Деревня болотников оказалась ближе, чем мне хотелось бы. С этой высоты я различал кривые сваи, шаткие настилы, гнилые мостки, соединяющие хижины. Дым действительно стелился низко и вязко, и был жирным, чёрным. По моему опыту, так горят не дрова, а жилища, подожжённые чужой рукой. В деревне явно были гости, и гости незваные.

— Снижайся восточнее, — скомандовал я, принимая решение мгновенно. — Вон над тем сухим каменным языком, что вдаётся в болото. В саму деревню на шлюпке не пойдём. У меня нет ни малейшего желания прыгать по их мосткам, но…

Я посмотрел на Соболя и добавил:

— Помнишь историю этого судна? «Золотой Дрейк» нам так и достался — когда один невероятно самоуверенный арминумский капитан, решил спустить команду на шлюпке прямо посреди боя. Он думал, что его мундир защитит его лучше брони. Мои легионеры быстро и доходчиво показали ему всю глубину, ширину и трагизм его ошибки, а потом забрали корабль.

Соболь коротко кивнул. Его имплант, обычно тускло тлеющий в глазнице, вдруг вспыхнул ярче, наливаясь тревожным алым светом — верный признак того, что хозяин перевёл его в боевой режим.

— Согласен, — отозвался он. — Я тоже не горю желанием, чтобы нас встречали снизу, пока мы болтаемся в воздухе и ничем не можем помочь десанту. Начинаю снижение.

Я кивнул. «Золотой Дрейк» опускался мучительно мягко, словно боялся потревожить то, что спало внизу. И всё же я всем телом ощущал, как многотонная масса корабля давит на плотный болотный воздух, как едва слышно, на грани ультразвука, дрожат перенапряжённые снасти, как под подошвами сапог гудит палуба, передавая нервную дрожь камнедерева. Паруса остались туго свёрнутыми на реях, мы так и не решились их поставить. Алексей искусно маневрировал при помощи одних крыльев и положения корпуса корабля, при помощи перемещения балластной воды. Я удивился его хитрой находке, но погружаться в тонкости устройства не стал, но факт оставался фактом — «Золотой Дрейк» стал в разы более манёвренным. Да, без поставленного паруса он терял в скорости, но не оставался совсем уж беспомощным. Как бы там ни было парусник уверено держался в сером, липком мареве. После остановки, мы спустили шлюпку и опустились на поверхность.

Я сошёл первым. Под ногами спружинила мокрая, податливая почва. Запах болота ударили в нос. Я поймал себя на том, что дышу сквозь стиснутые зубы, цедя воздух малыми порциями.

— В клин, — произнёс я негромко, но голос мой прозвучал в этом ватном безмолвии как выстрел.

Жёны ответили почти хором, слаженно и дисциплинированно, и в этом звуке было что-то успокаивающее, правильное, возвращающее мир в рамки понятной военной логики.

— Да, господин мой.

Слово «господин» не унижало их и не возвышало меня. В наших реалиях это был не титул тщеславия, а тяжёлый рюкзак ответственности, который они признавали за мной и который я обязан был тащить, не сгибаясь.

— Дана — центр, держишь фронт. Лиана — левый фланг, смотри за тенями. Нейла — правый, и не отвлекайся. Энама, замыкаешь, твоя задача прикрывать тыл. Младшие — в центр, пальцы вдоль скобы, предохранители снять. Очереди короткие, с отсечкой по два-три выстрела. Мы здесь не на празднике, патроны не экономить, но и не жечь, мы не фейерверки на празднике устраиваем.

Нейла, поправляя перевязь, ответила с интонацией светской львицы, с какой обычно обсуждают погоду за чашкой чая.

— Жаль… Я так люблю праздники, господин мой, — в её голосе скользнула улыбка. — Мы ведь так и не отметили нашу свадьбу по-настоящему. Всё бегом и бегом, все в крови по самые уши. Давайте сделаем это сразу, как вернёмся? Большой пир, музыка, танцы, песни, вино…

Дана даже не повернула головы в её сторону. Она стоя на одном колене уже ощупывала взглядом сектор обстрела, но её слова хлестнули сухо и точно:

— Держи свой острый язык в ножнах, сестра. Твои фантазии сейчас неуместны, как кружева на погребальном саване.

Мы двинулись к деревне, ступая след в след.

Первых болотников я почувствовал не глазами. Их сознание зашуршало по самому краю моего восприятия — холодное и мокрое, как склизкое прикосновение невидимой руки к оголённом нервам.

Не мысли в нашем понимании. В них не было логики или сомнений, как не наблюдалось и страха. Это был набор примитивных, мощных импульсов, простых и безжалостных, как инстинкт акулы, просто собранные в блоки и более сложные.

Чужое. Тёплое. Мясо.

Они не умели строить сложные фразы, не знали метафор. Их разумы были плоскими и мутными, как та вода, среди которой они влачили свои жизни.

Сверху — обманчивое спокойствие ряски, внизу — бесконечный, ненасытный голод, чёрный ил, готовый засосать всё живое. Они воспринимали нас не как врагов, не как угрозу, а… Да, как калории, которые пока передвигались самостоятельно.