Палуба «Золотого Дрейка» жила особенной нервной суетой, какая охватывает всякий сложный механизм перед прыжком в неизвестность. В воздухе ощущалось подтянутое, звенящее напряжение, когда каждый член команды и стрелок уже примирился с неизбежностью грядущего и теперь лишь старался занять руки делом, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. Серебристая ткань парусов хлопала на ветру с сухим, отрывистым звуком, словно кто-то невидимый в равнодушных небесах уже пересчитывал купюры, расплачиваясь за наши души авансом. По мачтам пробегала мелкая, ознобная дрожь, канаты гудели басовито и тревожно, но в этом гуле мне слышалось нечто родное, успокаивающее, как дыхание большого, преданного зверя, готового разорвать любого, кто посмеет нас тронуть.

Соболь стоял у надстройки, скрестив руки на груди. В тёмном капитанском кителе, с наглухо застёгнутым воротником, он казался монолитом, об который разбивались волны всеобщего беспокойства. На его лице застыло флегматичное отсутствующее выражение, с каким люди его склада встречают любую катастрофу — будь то шторм, способный переломить киль, или вражеская армада на горизонте. Для него это были лишь задачи, которые требовалось решить с максимальной эффективностью. Он скользнул по мне тяжёлым внимательным взглядом, на секунду задержался на женщинах за моей спиной, словно пересчитывал инвентарь, и едва заметно качнул головой, приглашая к разговору. В этом жесте не было ни подобострастия, ни высокомерия — только сухая необходимость.

— Поднимемся на мостик? — спросил он, и голос его едва пробился сквозь свист ветра.

— Здесь давай поговорим, — отрезал я, чувствуя, как внутри ворочается нежелание уходить в закрытое пространство. — Женщины долго снаряжались, а времени нет. Нужно сразу на взлёт, как только будешь готов.

Он кивнул и подколол.

— Я-то готов хоть сейчас, Кир, а, вот, корабль под разгрузкой пока.

Мы отошли к самому борту, туда, где лязг и грохот погрузки становились тише, уступая место завыванию ветра в сложной паутине снастей. Внизу, в глубокой тени Гранитного Форта, продолжалась муравьиная работа. Ари Чи, похожий сверху на оживший механический кран, размахивал огромными ручищами, направляя потоки грузов. Рядом на борту стонали лебёдки, натягивая цепи до звона. Влажный ветер с Белого Озера лез под стыки бронепластин, кусал кожу, напоминая, что природа не знает жалости и не прощает слабости.

Соболь помолчал, собираясь с мыслями, будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить его на волю.

— Орда всё ещё переправляется через Лагуну, — заговорил он наконец, без предисловий, ровным тоном, от которого становилось зябко. — Пехота, кавалерия, обозы какие-то. Они наводят ещё один понтонный мост. На том берегу, развернута батарея. С самого рассвета методично бьют по городу. Пристрелялись, судя по дымам, основательно и со знанием дела. Не хаотичный обстрел, а планомерное разрушение. Всё что им нужно — проломить стену. Желательно в нескольких местах и Манаану — крышка.

Я кивнул, ощущая, как в груди, вытесняя усталость и сомнения, поднимается холодная, расчётливая злость. Это было знакомое чувство — состояние, когда остальные чувства атрофируются, уступая место голой целесообразности.

— Так давай мы с тобой им и помешаем, — произнёс я, глядя, как серые волны залива бьются о камни. — По пути снесём переправу. Не просто повредим понтоны, а перережем эту артерию к гадской мабланьей маме. Так, чтобы им снова пришлось остановиться на недели и чинить. Пусть увязнут в собственной непоповоротливой логистике. Налетим, размолотим там всё с воздуха, а потом сразу уйдём в сторону болот, к Храму Вечности и заканчиваем там дела с жёнами.

— Ты решил дать им Стигматы? — уточнил Соболь.

Я утвердительно кивнул.

— Да. Они одни из нас, хоть и рождены уже здесь. Ну так что? — усмехнулся я. — Как тебе план? Уничтожим переправу и батарею. И пусть ищут себе новые пушки, а мы пока выиграем время.

Соболь чуть приподнял бровь, и в этом движении сквозило сомнение профессионала.

— Разрушим переправу? Рискованно. Да и… Это не поможет, Кир. Манаан обречён. Сверху видно, что нам не устоять. Город пора начать эвакуировать, а потом отводить все силы. Или ты решил стоять до конца?

— Обязательно, — я повернулся к нему, глядя в глаза. — Потому что отступать нам некуда. И людей эвакуировать, строго говоря тоже. Надоело сидеть за стенами, надо дать ургам сдачи. Пусть один раз, но по-настоящему. Так жестоко, чтобы запомнили, чтобы у них руки опустились. Пусть строят всё заново, тратят драгоценные дни и недели, а мы за это время ещё им сюрприз приготовим. Время сейчас работает на нас. Войско у них большое…

— Угу… Откровенно говоря, — Соболь смерил меня взглядом своего жутковатого кибернетического импланта, блеснувшего красным отблеском, — Только один вопрос. Откуда столько-то? Где их всех взяли.

Я отрицательно покачал головой.

— Хороший вопрос, но не главный. Больше интересно чем такая прорва бойцов питается…

— Ну, за ними тянутся стада тауро.

В этот раз я ему кивнул.

— Тянутся, да. Но тауро тоже чем-то надо питаться. На том берегу Исс-Тамас, прямо скажем, тучных пажитей и заливных лугов немного.

— Ну да… Узкая полоска зелени у реки, а дальше Кровавая Пустошь.

— Точно, — согласился я. — Точно. Именно поэтому они так рвутся на этот берег. Не сказать, что Манаан это житница, но здесь пастбища есть, которые урги очень быстро истощат и будут вынуждены двигаться дальше, но если сюда эту часть Орд не пустить…

— Очень скоро они начнут голодать, — закончил за меня Алексей.

Я кивнул.

— Войско у них большое, но в этом их слабость. Чем дольше мы держимся, тем больше создадим проблем неприятелю.

— Время не купишь…

Он медленно кивнул, соглашаясь с моей мрачной арифметикой, и уже набрал воздуха в грудь, чтобы отдать приказ, когда я, повинуясь внезапному импульсу тревоги, добавил:

— И ещё, Алексей. Слушай меня внимательно. «Дрейка» в мясорубку не бросай. Ни сегодня, ни завтра, вообще никогда. Одно шальное попадание огненным шаром, и этот великолепный корабль превратится в памятник нашим с тобой непомерным амбициям. А я предпочитаю, чтобы памятники после нас остались, желательно из бронзы, а не из обломков и наших костей.

Ведь по сути, надежда в нашем положении — это как надушенный платок, закрывающий нос, в чумном бараке. Выглядит, может, и элегантно, но от запаха неизбежной кончины совершенно не спасает.

Соболь замер. Он посмотрел на меня глубоким оценивающим взглядом, который появлялся у него лишь в подобные моменты, когда он решал, что делать. Например, послать меня к нехорошей мабланьей маме. В его глазах не было страха, только понимание тяжести отвественности, которую мы оба несли.

— Я берегу его, — тихо ответил он. — Парусный корабль — существо нежное, он не любит суеты и глупого риска. И я тоже не люблю.

Я кивнул, но он уже резко развернулся к команде и бросил короткую фразу, но так, что она, казалось, достигла ушей каждого, даже в самом дальнем углу палубы:

— Отдать концы! Гаусс-пушки — расчехлить, полная зарядка! Курс на Исс-Тамас, к Лагуне!

В его голосе не было и тени истеричного надрыва или командного рёва, которым любят упиваться мелкие начальники. Но люди вокруг зашевелились быстрее и слаженнее, на лицах команды я увидел выражение мрачного удовлетворения. Они давно рвались в бой.

Я оставил Алексея и вернулся к своим женщинам. Жёны стояли у средней мачты, сбившись в тесную, напряжённую группу, похожую на стаю птиц перед перелётом через штормовое море. Шлемы сидели на их головах ровно, визоры подняты, открывая миловидные, но откровенно скучающие лица. Они смотрели на город, на серые, мокрые крыши Манаана, на чёрные столбы дыма, поднимавшиеся за крепостными стенами, словно погребальные свечи.

Лиана держала свой «Суворов» на ремне так естественно и привычно, будто выросла с этим куском смертоносного металла в руках. Её длинные пальцы лежали на цевье. Энама стояла чуть напрёжённее. Она то и дело поправляла ремни разгрузки, дёргала пряжки, словно проверяя, на месте ли боеприпасы, упакованные по карманам разгрузки и в подсумки. Взгляд Даны скользил по форту, по ящикам с боеприпасами, по суете грузчиков, и я почти физически ощущал, как в её голове с сухим щелчком перекатываются цифры вероятностей и статистики потерь. Нейла же… Нейла наблюдала за работой поворотных механизмов гаусс-пушек. На её лице застыло хищное спокойствие, и по тому, как раздувались её ноздри, можно было прочитать, что она уже мысленно жаждала увидеть результат.

Я подошёл к ним вплотную, чувствуя, как ветер рвёт и треплет отросшие волосы, пытаясь сбить с ног.

— Слушайте меня, — произнёс я негромко, но перекрыть шум получилось. — Держитесь ближе к борту, в укрытии, за вот этими контрабордажными щитами. Алексей их обшил пласталью, если и есть на «Золотом Дрейке» безопасные места, то они за этими щитами. Без моей прямой команды вперёд не лезть.

Нейла скользнула по мне ленивым, колючим взглядом, в котором сквозило высокомерие хищника, которого учат охотиться.

— Господин мой, мы не идиотки, — процедила она, и губы её скривились в усмешке. — Знаем, с какой стороны вылетает смерть из этих громовых палок.

Лиана, стоявшая рядом, едва заметно, но ощутимо ткнула её локтем в бок — жест старшей сестры, призывающей к порядку зарвавшегося подростка. Нейла даже не повела плечом, лишь демонстративно отвела взгляд в сторону озера, но промолчала. Энама молча кивнула, принимая приказ как должное. Дана, не отрываясь от своих записей, коротко мотнула головой, подтверждая, что информация принята, обработана и подшита к делу. Они были готовы. И, глядя на них, я понял, что боюсь за них гораздо больше, чем готов был признать даже самому себе.

Корабль дрогнул, содрогнувшись всем своим многотонным корпусом, словно огромное живое существо, которое грубо разбудили пинком. Ручные брашпили, взвыв, начали выбирать якорные цепи с тем мерным, тошнотворным скрежетом, от которого у любого нормального человека замирает сердце и холодеет в желудке. Внизу, на причале, крошечная фигурка Ари Чи махнула рукой, грузчики, только что таскавшие ящики, брызнули в стороны от трапа, как тараканы от света.

«Золотой Дрейк» отрывался от земли мучительно медленно, без рывков, с тяжёлой грацией обречённого на полёт существа. Каменный двор Гранитного Форта, ещё минуту назад бывший нашей единственной реальностью, стремительно провалился вниз, превращаясь сначала в макет, затем в небрежно нарисованное серое пятно. Город развернулся под нами, распластавшись на берегу бескрайнего Белого Озера.

Мы легли на курс. Ледяной и злой ветер, ударил в борта с настоящей яростью, пытаясь сбить спесь с нашей летающей посудины. Соболь вцепился в штурвал и держал этот корабль на курсе.

Лагуна Исс-Тамас выплыла по курсу и наползала на нас пугающе быстро, будто Единство толкало эту проклятую реку нам навстречу. Вода в ней была тёмной, вздувшейся после осенних ливней, похожей на застоявшуюся венозную кровь. Внизу, словно струпья на гноящейся ране, копошились баржи, понтоны, плоты. Оба берега были охвачены лихорадочной суетой. Урги таскали ящики, гнали скот, сбивали в воду свежесрубленные стволы. И их действительно было много — до ряби в глазах, до тошноты. От этого зрелища переправа казалась не инженерным сооружением, а единым, пульсирующим организмом, который жадно жрал, переваривал и выплёвывал пушечное мясо на другой берег, чтобы там оно могло погибгуть.

— Дистанция выстрела, — произнёс Соболь, и это слово прозвучало не как команда, а как щелчок взводимого курка у виска.

Гаусс-пушки отозвались не сразу. Сначала воздух наполнился высоким, сверлящим мозг писком разгонных катушек, от которого у меня всегда ныли зубы. Затем по палубе прошла мелкая, злая дрожь. Выстрелы эти не имели ничего общего с громом артиллерии. Рваный и хлесткий треск, сухой и страшный, словно великан в приступе безумия рвал над ухом огромные полотна мокрой парусины.

Внизу, под нами, вода вскипела. Белые, пенистые столбы брызг взметнулись над рекой там, куда вонзились первые невидимые иглы. Понтоны начали рассыпаться, лопаться, как гнилая мебель под ударами кувалды. Я видел, как тела падали в воду и исчезали под навалом других тел раньше, чем успевали сделать хоть один вдох. Бессмысленная, конвейерная смерть, лишённая даже намёка на героизм или цель.

Я стоял у самого борта, вцепившись в планширь, и смотрел на это разрушение с холодным, отстранённым интересом. Стыд за эту душевную немоту придёт позже, если придёт вообще. Может просто затеряется в длинной, терпеливой очереди за свинцовой усталостью, глухой злостью, за всем тем мусором, который я привык выметать из души во время боя. Очерствел я. Очерствел…

— Есть! — донёсся торжествующий крик с бака, в котором звучало не столько радости, сколько облегчения. — Понтоны разваливаются!

Я искоса глянул на своих жён. Энама часто моргала, словно ей в глаза насыпали песка, но взгляда от бойни не отводила — смотрела, как смотрят на тяжёлую, грязную работу, которую некому больше делать. Дана, верная себе, вытащила блокнот и что-то яростно черкала в нём, не глядя на результаты работы бортовой артиллерии. Лиана застыла соляным столбом, лишь пальцы схватились за леер сильнее чем следовало бы. А Нейла… Нейла подалась вперёд всем телом, впитывая картину гибели всем существом.

Внезапно на берегу, среди хаоса, кто-то из Восходящих попытался поднять защитный купол. Серебристая, полупрозрачная полусфера вспыхнула на мгновение, давая призрачную надежду обречённым, и тут же пошла мутной рябью, словно мыльный пузырь, который ткнули раскалённым прутом. Ферритовые иглы равнодушны к защитным Рунам ниже полноценного Серебра. Грубая масса помноженная на запредельную скорость смела преграду.

— Следующая цель — батарея на том берегу, — голос Соболя через вокс прозвучал буднично. — Расчётам не спать.

Мои пальцы коснулись серебряной шляпки Стигмата на запястье. На рунном интерфейсе высветился глиф термобарической гранаты. В ладонь лег тяжёлый гладкий цилиндр её корпуса. Я перебросил смерть в правую руку, поднёс её к борту, ощущая, как ветер жадно рвёт снаряд из пальцев, словно торопил развязку.

Граната ушла во влажный воздух, вращаясь лениво и страшно, подобно монете, которую подбросил скучающий дьявол, выбирая между плохим исходом и чудовищным. Внизу один ург задрал рогатую башку — может быть, заметил падающую точку, а может, просто животным чутьём ощутил приближение конца. Вспышка расцвела на уровне понтонов, и воздух над рекой мгновенно распух от огня и невыносимого давления. Ударная волна прокатилась по воде, как невидимый каток, срезая всё, что имело дерзость торчать над поверхностью. Она швыряла тела, как тряпичные куклы, срывала доски, переворачивала тяжёлые плоты. Там, где секунду назад кипела жизнь переправы, остался лишь рваный, кровоточащий край, густой дым и медленно оседающие на воду обломки. Всё полыхало.

Соболь не давал врагу времени на то чтобы придти в себя. Он держал темп огня ровным, безжалостно сдвигая линию поражения вдоль берега, выкашивая тех, кто в панике пытался подтащить новые брёвна или спасти уцелевшие плоты.

Я тоже не зевал, а выбрал Руну Огненный Пилум — заклинание достаточно простое и грубое. Не утруждая себя тщательным прицеливанием, я направил его туда, где на дальнем берегу темнели хищные силуэты вражеских орудий. Вокруг них суетились расчёты, таская ящики с зарядами, пытаясь огрызнуться. Пилум сорвался с руки огненным росчерком, и на долю секунды этот серый, унылый мир стал невыносимо ярким, как внутренность раскалённой печи. Там, где магия ударила в землю, вспух яростный столб пламени, одно из орудий перевернулось, словно игрушечное, ургов разметало в стороны, и те, кому повезло уцелеть, бросились врассыпную. И вовремя. Почти сразу начали рваться снаряды.

Я перевёл дыхание. Вроде бы всё шло, как по писаному. Переправа горела, враг в ужасе разбегался, снаряды рвались.

— Отлично, — выдохнул я, но внутри, где-то под диафрагмой, уже зашевелилось склизкое и холодное предчувствие близкой беды.

— Кир, — голос Соболя, звучавший через вокс, стал жёстче, потеряв свою ледяную отстранённость. — Они не бегут. Смотри внимательнее.

Я перегнулся за борт, вглядываясь вниз до рези в глазах. И правда, там, где только что метались беспорядочные фигурки, теперь не было хаоса. Они перетекали, плавно и слаженно, словно тёмная вода, обтекая зоны поражения, уходя с линии огня в складки местности, оставляя после себя лишь пустые, дымящиеся воронки. Это была не паника стада, а расчётливая перегруппировка.