Сложныё глиф Руны Домена Диких Строителей ожидал меня в привычном слоте. Система Восхождения равнодушно вывела на мой рунный мнемоинтерфейс цену в сорок восемь капель Звёздной Крови, и если раньше я бы, наверное, снова болезненно скривился от такой расточительности, даже имея под завязку забитый резерв, то сейчас мне оставалось лишь цинично хмыкнуть, прекрасно понимая, что если наш истекающий кровью Манаан ещё как-то держался, то происходило это отнюдь не потому, что я скрупулёзно берёг свои ресурсы, а исключительно из-за того, что пока ещё успевал вливать их в самые правильные, критически важные места обороны. Признавать это было горько и обидно.

Не теряя времени на дальнейшие раздумья, я мысленно активировал Руну.

Плотный серебристый вихрь пространственного прокола закрутился среди крошева битого камня и залитого кровью свежего щебня, набирая густоту и плотность так стремительно, будто рунной магии Древних Кел было отчаянно некогда заниматься моими мелочными проблемами. Буквально через мгновение из сияющей воронки беззвучно проступили мои призванные строители — жутковатые насекомоподобные многорукие существа, с золотистыми хитиновыми панцирями, что ярко блестели под оседающей пылью и жирной копотью, словно невидимый коллекционер только что аккуратно вынул их из своей дорогой бархатной шкатулки. Ни единой соринки не было на отливающем благородным металлом хитине. Я, без всякого предупреждения безжалостно швырнувший их в самую грязь большой жестокой осады, мрачно усмехнулся. Картина стоила потраченных на неё капель Звёздной Крови, хотя бы из-за этого чудовищного контраста и гротеска.

Многосуставчатые лапы и усики созданий замерли мгновение, сканируя пространство и ожидая моего мысленного приказа, но даже за это ничтожно малое время ближайшие, измученные боем ополченцы и несколько опытных гвардейцев Джарн успели инстинктивно отшатнуться, вскидывая оружие, потому что к такому потустороннему зрелищу живые люди, даже многое повидавшие на своём веку, так никогда до конца и не привыкают.

— Спокойно, ребята! — властно рявкнул я, вмешиваясь в ситуацию прежде, чем кто-нибудь из особо нервных или горячих голов в приступе паники решит ткнуть в моих золотистых тварей штыком. — Эта моя Руна. Существа работают на нас, поэтому все свободные носильщики и городские каменщики немедленно будут им помогать чем смогут, и я повторяю для особо тугоухих и одарённых — это наши, так что не вздумайте им мешать. Это я их призвал, чтобы не вы становились после боя на лопату.

После того, как успокоил своих людей, погурзил свой разум в плотный ментальный фон, разлившийся вокруг после призыва Домена Диких Строителей.

После моего приказа призванные существа синхронно сорвались с места ровно в ту же секунду, как только я начал мысленно транслировать им объемную задачу. В жуткой, механической исполнительности всегда крылось что-то глубоко неприятное, царапающее человеческую психику. Пока живые люди ещё только моргают, пытаясь осознать смысл прозвучавшего приказа, эти золотые гигантские муравьи уже делают своё дело. Потому что они — инструмент, а инструменты никогда не рассуждают, не переглядываются в поисках поддержки, не сомневаются в целесообразности, не ворчат под нос про накопившуюся усталость и не пытаются трусливо сэкономить лишнее движение, а просто идут и молча работают с нечеловеческой скоростью, на фоне которой любая, даже самая расторопная обычная обслуга рядом с ними немедленно начинает выглядеть сонной, неповоротливой и безнадёжно бестолковой.

Первым делом я через прямой ментальный канал велел им окончательно распороть и выпотрошить сам зияющий пролом именно так, как это было стратегически нужно нам для будущей обороны. Всё, что опасно и ненадёжно нависало сверху, всё, что могло некстати рухнуть внутрь периметра в самый неподходящий момент боя или случайно дать наступающему врагу удобную, устойчивую ступень для толчка, золотистые многорукие монстры выламывали и крошили без малейшей жалости к древнему камню. Огромные многотонные глыбы, которые чудом ещё держались на одном лишь честном слове и злой, упрямой памяти прежней крепостной кладки, с оглушительным, гулким треском тяжело валились вниз, с грохотом разбивались о землю, перекатывались, поднимая тучи новой пыли, а неутомимые дикие строители уже на лету подхватывали эти массивные обломки десятками сильных манипуляторов, легко таскали их с места на место, ставили торчком, с хрустом вдавливали друг в друга, на глазах формируя совершенно новый, хищный, кривой, косой и зубастый рельеф, по которому следующей штурмовой волне разъярённых ургов придётся не стремительно бежать в атаку, а мучительно карабкаться, неизбежно ломая плотный строй, теряя набранную скорость и растрачивая впустую свою первоначальную звериную самоуверенность.

Я сам безостановочно ходил вдоль формирующегося разрыва, через подошвы тяжелых сапог физически чувствуя, где потревоженный камень ещё живет своей нестабильной, опасной жизнью, где он предательски шевелится под наваленным грузом, а где скользит, и раз за разом мысленными импульсами показывал своим тварям, какой участок нужно поднять повыше, какой сделать круче, где категорически нельзя оставлять гладкий прямой сход, а где, наоборот, требуется намертво втиснуть массивный гранитный блок ровно так, чтобы он встал наступающим поперёк пути как непреодолимый волнолом. То, что вырастало на месте пролома, было уже не городской стеной в её привычном, фортификационном смысле слова, а скорее наспех, грубо сшитой на живую нитку рваной раной, которую мы прямо сейчас, в режиме реального времени, превращали в оскаленную зубастую пасть, и, признаться честно, лично мне такой сугубо утилитарный, кровавый подход нравился куда больше штабных разговоров о несокрушимой и героической стойкости древнего камня.

Впрочем, одним только залатанным проломом я ограничиваться даже не думал, здраво рассудив, что если умный и методичный враг уже сумел с помощью артиллерии выбить нашу внешнюю парадную дверь, значит, вся следующая кровавая схватка гарантированно пойдёт не только в узком створе стены, но и далеко за ней, в кварталах жилого города, а оставлять прилегающие к бреши улицы в их нормальном, открытом состоянии было бы точно таким же сказочным идиотизмом, как мирно лечь спать на пороге распахнутого настежь дома, наивно надеясь, что вооруженный вор постесняется через тебя перешагнуть.

Именно поэтому, не теряя драгоценного времени, я сразу же начал безжалостно резать и перекраивать весь прилегающий жилой квартал под совершенно новую и жестокую оборонительную геометрию.

Широкая улица, ведущая от пролома вглубь квартала, казалась слишком прямой, ровной и оттого недопустимо удобной для быстрого прорыва вражеской массы, поэтому первый же каменный дом по левую сторону мои строители по команде частично разобрали на расходный материал, и прямо поперёк мостовой стремительно начали расти ломаные, уродливые заслоны из вывороченных брёвен, колотого щебня, сорванных с петель дверных полотен, разбитых тележных повозок и тяжёлых мешков с землёй. Это была не какая-то одна сплошная, героическая баррикада, за которой ополченцы обычно бессмысленно умирают, словно на патриотической открытке, а сразу несколько хитрых, последовательно расположенных зубьев, оказавшись между которыми враг, даже умудрившись прорвать первую линию, неизбежно начнёт вязнуть, ломать темп наступления и бесперебойно получать перекрёстный огонь с недоступных флангов. Правый же дом, стоящий напротив разрушенного, я, наоборот, приказал не трогать на слом, а спешно укреплять, глухо закладывая его нижние окна камнем и оставляя лишь узкие, неудобные для обстрела снаружи бойницы, пока второй этаж на глазах превращался в защищённую стрелковую точку, а плоская крыша — в отличную, недосягаемую снизу высотную площадку для тех, кто сможет щедро лить на головы застрявших в узком горле ургов гранаты, огонь тяжёлого пулемёта и рунные удары. Все боковые, отходящие в стороны переулки мы перекрывали таким сложным образом, чтобы для перемещения своих бойцов там оставались скрытые, известные только нам проходы и узкие лазы через внутренние дворы и траншеи между фундаментами, а для хлынувших чужаков образовывались только глухие тупики, непроходимые завалы и максимально неудобные, слепые углы, оказавшись в которых любой вражеский штурмовик с ужасом внезапно обнаружит, что всё его подавляющее численное преимущество в этой каменной кишке работает уже не на него.

Призванные из Руны Дикие Строители делали всё это с такой фантастической скоростью, что суетящиеся рядом живые люди за их стальным ритмом попросту не поспевали: пока потные носильщики надрывно тащили мешки и тяжёлые доски, ополченцы с кряхтением перетаскивали выломанный камень, а кто-то с отборными проклятиями волок по земле неподъёмную бочку с горючей смолой, золотистые многоногие твари уже успевали полностью разобрать один дверной проём, поднять на его месте другой, проложить укрепляющую перемычку и с жужжанием вгрызться в соседнюю несущую стену, которая, по моему текущему тактическому замыслу, должна была стать монолитной частью нашего второго рубежа обороны. Наблюдать за этой лихорадочной, нечеловеческой стройкой было всё равно что завороженно смотреть, как невидимый гигантский механизм прямо у тебя на глазах раскладывает целый жилой квартал на отдельные боевые элементы и функциональные модули значительно быстрее, чем твой мозг вообще успевает назвать их по именам.

Разумеется, при такой колоссальной разнице в скоростях и восприятии обычные люди предсказуемо начали отчаянно путаться у золотистых тварей под ногами, создавая ненужную суету.

Какой-то перепуганный, весь перемазанный в саже гвардейский десятник, в своей голове до сих пор упрямо мыслящий категориями целой стены и ровной, красивой мирной улицы, даже попытался было возмущённо спросить меня, с какого такого перепуга мы вообще своими же руками рушим собственные дома, если гарнизон города и без того еле держится под напором осады. Я медленно повернул к нему голову и посмотрел на него так тяжело и недобро, что он, к своему собственному счастью, моментально понял свою фатальную ошибку, сглотнув застрявшие в горле слова, но я всё-таки заставил себя потратить несколько секунд и холодно объяснить ему логику происходящего, потому что прямо сейчас мне здесь нужны были не затаившие обиду деморализованные идиоты, а понимающие суть задачи, четко работающие руки.

— Запомни, боец, дом, по которому беспрепятственно пробежит наступающий враг, — это уже никакой не дом, а вражеский плацдарм, — процедил жёстко, стоявший рядом Витор, ткнув пальцем в сторону дымящегося пролома, где ещё совсем недавно возвышалась монолитная внешняя стена нашего города. — А ещё потому, что широкую, прямую улицу он на марше пройдёт значительно быстрее, чем твой медленный мозг вообще успеет придумать новую молитву Единым, и уж тем более потому, что я совершенно не собираюсь потом стоять и смотреть, как вас здесь весело и безнаказанно рубят на ровном месте только ради того, чтобы кто-нибудь в тылу мог потом гордо сказать, что мы сберегли этот квартал без ущерба для ценной недвижимости. Главное уцелеть, а дома мы построим новые. Лекция окончена, десятник, теперь взял себя в руки, живо пошёл и включился в работу. Исполнять!

— Считайте, уже исполнено, генерал…

Десятник часто закивал головой, подтверждая, что усвоил урок, и растворился в клубах строительной пыли так немыслимо быстро, будто не рядовой приказ сейчас получил от генерала, а обещание что будет сброшен с остатков крепостной стены в ров.

Витор, не теряя времени на разговоры, уже отправился грамотно перераспределять заметно поредевшую «Красную Роту» под этот формирующийся на глазах новый оборонительный узел. Своих уставших людей опытный командир больше не размазывал тонким, бесполезным слоем по всему периметру, а точечно и плотно собирал в самые опасные, уязвимые места, концентрируя силу именно там, куда неизбежно придётся настоящий, массированный нажим следующей волны. В одном из укреплённых нами домов он посадил на позиции одоспешенных, проверенных стрелков, в тёмном боковом проулке прямо под сводчатой каменной аркой предусмотрительно оставил пару резких, отчаянных парней со связками гранат, а на втором, самом важном эшелоне заслона поставил только тех ветеранов, кто умел не теряться в кровавой тесноте и никогда не терял голову в тот момент, когда на твой штык спешит насадиться не один взбешённый ург, а сразу пятеро. Имевшиеся паромобили мы распределили так, чтобы их сразу не было заметно, но их башни с тяжёлыми пулемётами, рассекали бы строй наступавших, словно удары бича. Увидел среди машин и своего «Камнежука». Если в дело пошли без спросу даже трофеи моего Копья — дело действительно плохо.

Гвардейцы Дома Джарн поначалу взирали на затеянные нами переделки с лицами кислыми и отяжелевшими, ибо для них превращение городских улиц в оборонительные рубежи было равносильно откровенному признанию, что следующего прорыва стены нам не избежать. И в этом я их отлично понимал. Одно дело — встречать врага на стене, как и подобает цивилизованным защитникам города, и совсем другое — собственноручно кромсать родные кварталы, превращая их в слоёную кишку для грядущей резни. Однако выбора у нас не оставалось, а потому гвардейцы довольно скоро оставили попытки строить из себя оскорблённых наследников древней доблести и, по-деловому сплюнув на ладони и засучив рукава, принялись за работу. Они таскали камни, крепили балки, закладывали проходы, выверяли сектора обстрела и молча прикидывали, кто где ляжет умирать и, если повезёт, убивать.

И вот уже я сам, поймав себя на этой перемене взгляда, смотрел не на город, в котором не прожил и года, а на тактическую изнанку застройки, на уродливый чертёж грядущего боя. Там, где прежде лежал широкий, удобный для повозок проезд, теперь зиял первый «карман смерти», готовый захлебнуться вражеской кровью. Вон тот крепкий дом с купеческой лавкой на первом этаже лишился своего назначения: его нижний ярус стал заслоном, а окна верхнего превратились в бойницы будущей огневой точки. Привычный жилой двор, где ещё недавно играли дети, стал замаскированным проходом для переброски резервов. Мой взгляд уже не видел красоты архитектуры, а лишь выискивал удобные углы для обстрела, отмечая тупой выступ на стене соседнего здания, который непременно следовало сбить, иначе враг укроется за ним, как за щитом. Так Манаан на моих глазах переставал быть городом и неотвратимо становился собранным на скорую руку из камня, злости и горького понимания позициями для последнего и решительного. Привычный порядок вещей уже закончился, пришла пора подвести черту короткой и, надо признать, довольно бестолковой жизни в Единстве.

И чем совершеннее, чем продуманнее получались у меня позиции, тем омерзительнее становилось на душе, причём не от жалости к обречённым домам — на дома мне было решительно наплевать. Ведь прав старый генерал… Прав. Дома я построю лучше прежних во сто крат. За одну ночь. Руна Домена Диких строителей это позволяла. Мне претило совершенно иное. Что именно? Пришедшее осознание, что враг уже не просто стоял у стен, а проник в мою голову и заставил принять его собственную логику настолько глубоко, что я, без принуждения, резал город изнутри, готовя его к следующему штурму. Я делал всё правильно. Холодно. Расчётливо, без тени сантиментов. И от этого было особенно погано, потому что с каждой новой баррикадой, заложенным окном, заваленной удицей всё отчётливее становилсь видно, кто здесь кого на самом деле переделывает. Не я лепил из осады победу — это осада лепила из меня нечто новое, чуждое и страшное. Если в начале мы трепыхались и активно противодействовали, то сейчас мы утратили буквально всякую инициативу, просто отвечая на действия неприятеля. Нам… Мне. Да, мне нужно какое-то чудо на которое способна только магия. И если вдуматься, кое-что у меня имелось в запасе.