Внезапно один из самых крупных ургов всё-таки сумел прорваться сквозь наш заслон значительно глубже остальных и с разбегу наскочил прямо на меня, занося окровавленный тесак для рубящего удара. В его расширенных, налитых кровью глазах плескалось совершенно тупое, почти религиозно-счастливое бешенство вырвавшейся из клетки твари, которая после долгих мытарств наконец-то дорвалась до живой, пульсирующей цели и уже предвкушающе считает свою законную долю пролитой крови. Я чётко понимал, что выстрелить ещё раз из револьвера или вскинуть висящую на ремне винтовку банально не успеваю, поэтому, повинуясь наработанному рефлексу, просто текуче шагнул в сторону, впритирку пропуская его сокрушительный удар мимо себя, и одновременно с этим движением с силой всадил свой иллиумовый клинок ему под плечо, целясь ровно в уязвимое место, где грубая пластинчатая броня расходилась на стыке, оставляя узкую, не прикрытую металлом щель. Взвыв от боли, ург конвульсивно дёрнулся всем своим грузным телом, болезненно зацепил меня жёстким щитком локтя, и в эту секунду мы оба предсказуемо поскользнулись на покрывшемся кашей из щебня и крови уклоне, так что я на какой-то жуткий, растянувшийся миг почувствовал, как мой правый сапог предательски уходит вниз по мокрому камню, грозя опрокинуть меня на спину. В следующий же момент оседающего врага мощным толчком сзади смёл кто-то из подоспевших бойцов Витора, и я, восстановив баланс, уже совершенно не думал о поверженном угре.

Но стоило мне выровнять дыхание, как сразу же за этим коротким столкновением слева от меня что-то в нашей линии обороны опасно просело и подалось назад. Двое жилистых ургов, вооружённых длинными алебардами с крюками, всё-таки успели незаметно протиснуться не в плотно забитый трупами центральный разрыв, а по осыпающемуся, скрытому дымом боковому склону, и один из них уже с пугающей скоростью тянулся своим зазубренным лезвием к шее нашего молодого стрелка, который слишком сильно увлёкся непрерывной стрельбой вниз по толпе и совершенно не видел, что буквально в полутора метрах от него из пыли выросла скалящаяся чужая морда. Не тратя времени на предупреждающий крик, который всё равно потонул бы в грохоте боя, я рывком сорвал с разгрузки гранату, на этот раз уже самую обычную, осколочную, и точным броском швырнул её почти под ноги им обоим, заставив металлический цилиндр звонко удариться о камни. Взрыв ударил хлёстко, разлетевшейся каменной крошкой мне ощутимо резануло открытую щёку, а когда порыв сквозняка отбросил густой сизый дым в сторону, атакующих ургов на том уступе уже не оказалось. Чудом спасённый стрелок, ставший от пережитого потрясения белым, резко оглянулся на меня, судорожно разинул рот, явно собираясь то ли поблагодарить, то ли что-то испуганно прокричать, но я, не позволяя ему выпасть из рабочего ритма, лишь коротко и властно махнул ему опущенным стволом вниз, в сторону продолжающегося избиения.

— Давай дальше, не отвлекайся!

Эта первая, казавшаяся несокрушимой волна штурма захлебнулась в собственной крови гораздо быстрее, чем, наверное, в глубине души ожидали даже мы сами, готовя эту встречу. И произошло это вовсе не потому, что свирепые урги внезапно испугались смерти или разом разучились остервенело лезть на стены, а исключительно оттого, что им осознанно дали то, чего они так страстно хотели. Иллюзию нашего панического отступления и сладкую надежду на лёгкий прорыв в город, чтобы затем одним резким ударом превратить их собственную звериную жадность до быстрой победы в захлопнувшуюся мабланоловку. Те штурмовики, кто на адреналине влез на наши позиции первыми, банально не успели ни развернуться в боевые порядки, ни построить мало-мальски внятную круговую оборону, в то время как те, кто слепо напирал на них сзади, своим колоссальным весом попросту додавили передовые ряды прямо на нашу выставленную сталь, острые осколки гранита, выжигающий огонь плазмы, кинжальный огонь крупного калибра пулемётов паромобилей и на их собственный же завал, лишая любого маневра. Спустя всего полтора часа интенсивной бойни внутри дымящегося пролома уже возвышалась бурая, изломанная в неестественных позах куча из мёртвых тел, расколотых щитов, переломанных копий, каменных обломков и всё ещё стонущих раненых, которые теперь сами, своей агонией и телами, непреодолимо мешали собственным задним рядам идти вперёд, поскольку каждый новый шаг наступающим приходилось делать по чему-то отвратительно скользкому, податливому, нестойкому и ещё буквально пару минут назад бывшему живым, дышащим существом.

И всё-таки, когда эта бьющаяся в конвульсиях масса окончательно перестала дёргаться и беспомощно распалась на отдельные, обречённые на добивание куски, по нашим измотанным рядам прокатился короткий, почти судорожный, синхронный выдох облегчения. Это было отнюдь не победное торжество и не светлая радость выживших, а лишь инстинктивная, чисто физиологическая уступка измученного организма, которую позволяешь себе сделать после звука отбоя, сбрасывая запредельное мышечное напряжение. Мы всё-таки устояли, пускай уже и не на самой внешней стене, участка которой больше попросту не существовало в природе, а глубоко внутри её пролома, балансируя на краю собственной рукотворной мясорубки, в которую превратили этот проход. Опустив дымящееся оружие, я стоял на негнущихся ногах, тяжело, со свистом втягивал в себя испорченный гарью воздух, чувствовал на пересохших губах солоноватый привкус извести вперемешку с брызгами чужой крови, неотрывно смотрел на плотно забитую изувеченными телами щель и на одно очень короткое, обманчиво светлое мгновение действительно поймал себя на успокаивающей мысли, что враг, по сути, сам надёжно заткнул свой вожделенный вход горами собственной падали и теперь, быть может, на какое-то время просто захлебнётся в своём собственном сбившемся темпе, давая нам передышку.

Эта наивная, утешительная мысль прожила в моей гудящей голове крайне недолго.

Там, снаружи, за ещё не успевшей осесть завесой серой пыли, уже снова начиналось выверенное, методичное движение, которое, пускай и не было таким массированным и плотным, как в их первый самоубийственный бросок, зато выглядело гораздо более осторожным, концентрированно злым и пугающе умным. А буквально через секунду высоко над изувеченным проломом с низким, рвущим перепонки воем пронесся массивный и тяжёлый снаряд, и ближайший, чудом уцелевший обломок каменной стены снова болезненно вздрогнул от близкого попадания, обильно осыпав наши головы сверху сухой белой крошкой, которая немедленно полезла за воротники курток и противно захрустела на сжатых зубах. Вражеские артиллеристы совершенно не собирались прекращать свою разрушительную работу, наглядно демонстрируя, что для их холодного, расчётливого командования эта первая, сгоревшая в проломе штурмовая партия была вовсе не обидной тактической неудачей, а лишь щедро оплаченной чужими жизнями монетой за возможность на практике проверить, насколько глубоко защитники города готовы отступать и резать врага у себя внутри периметра, и сколько ещё мы сможем физически выдержать, пока их батарея продолжает безнаказанно ковырять этот уже открытый, кровоточащий участок обороны.

Я машинально вытер грязным рукавом мокрое от пота лицо, только сильнее размазав по саднящей коже едкую известь и липкую чужую кровь, после чего заставил себя медленно, оценивающе обвести взглядом отвоёванный участок, пытаясь осознать масштаб предстоящих проблем. Огромный пролом по-прежнему стоял перед нами широко раскрытой зияющей раной в теле города, и вся та кровавая работа, которую только что проделали уставшие бойцы «Красной Роты» и измотанные гвардейцы, выиграла нам в итоге вовсе не окончательную победу на этом направлении, а лишь время. Это было невероятно тяжёлое, тягуче-липкое и невообразимо дорогое время, за каждую минуту которого уже сполна заплатили своими жизнями и здоровьем конкретные живые люди, и именно поэтому было бы непростительным, преступным легкомыслием бездумно прожечь эти драгоценные минуты на красивые победные переклички или на бессмысленное, геройское топтание вокруг свежего трупного завала.

После этого переломного мгновения я увидел всю механику текущей осады совершенно иначе, осознав качественный сдвиг в чужой стратегии. До сих пор невидимый вражеский полководец просто давил на Манаан всей массой Орды, пробовал его на прочность в разных местах, слепо искал удобный и наименее затратный способ разломать укрепления и влезть внутрь, но теперь, нащупав слабину, он начал вскрывать нас по-настоящему, действуя пугающе методично и с ледяным математическим расчётом, уподобляясь жестокому полевому хирургу, которому уже давно и подробно объяснили, где именно нужно резать, чтобы гарантированно добраться до трепещущего живого сердца. Логика подсказывала, что если сегодня днём они так уверенно выбили одну такую массивную каменную дверь в нашей обороне, то уже к ночи они вполне могут взяться за подготовку следующей, а затем приняться за другую, выбирая для удара любую точку периметра, где их неуязвимая батарея успеет беспрепятственно сделать своё грязное, разрушительное дело, в то время как обученных людей, чтобы раз за разом затыкать собственными телами все эти возникающие дыры, у нас физически не хватит при любом раскладе.

Я ещё раз внимательно посмотрел на изувеченный пролом, на раздробленный камень, который под слоем копоти и внутренностей уже давно перестал быть красивым гранитом, окинул взглядом выживших бойцов, на тех несчастных, кто сейчас скорчившись лежал на щебне и глухо стонал от боли, и на тех упрямцев, кто стоял на ногах, изо всех сил делая вид, будто всё только что пережитое — это всего лишь тяжёлая рабочая заминка, а не мимолётная передышка перед следующим, куда более сокрушительным ударом, и с пугающей, кристальной ясностью понял, что грядущая ночь у нас точно будет не про долгожданный отдых. Эту зияющую рану в периметре придётся наглухо зашивать прямо сейчас, используя любые подручные средства, пока враг не перегруппировался и не вернулся с новой, ещё более подготовленной партией пушечного мяса, а заодно мне предстояло заново, с нуля перетряхивать всё текущее распределение резервных сил, просто потому, что с сегодняшнего дня любая монолитная стена в Манаане могла в любой момент оказаться не надёжной защитой, а очередной будущей дырой, грозящей прорвать фронт. Запрокинув тяжёлую голову к затянутому тучами серому небу, в котором всё ещё неподвижно висела плотная взвесь из известковой пыли, густо смешанная со жгучей гарью и сладковатым запахом свежей крови, я прислушался к себе и осознал, что в моей гудящей голове больше не осталось ни слепой ярости, наивного удивления или даже малейшего желания считать происходящее вокруг какой-то особенной вселенской несправедливостью. Там была только сухая, абсолютная готовность делать свою работу, бесконечно мерзкую, но совершенно обязательную для выживания нас всех, потому что мы слишком дорого, ценой жизней хороших парней, купили эти несколько спокойных часов, и теперь эти часы нужно было немедленно, без раскачки превратить в новый рубеж обороны, за который потом не будет мучительно стыдно стоять перед собственными мёртвыми.

Мы отбили не штурм, а только его первый, пристрелочный укус, и эта простая, лишенная иллюзий мысль встала ребром с такой неприятной, сухой ясностью, что я перестал даже пытаться выжать из происходящего хоть каплю дешёвого, самоуспокоительного облегчения. Пролом в северо-восточной стене ещё густо дымился, под сапогами влажно хрустел пропитанный кровью щебень, а уцелевшие бойцы «Красной Роты» вперемешку с гвардейцами Джарн, не тратя ни секунды на победные вопли, уже деловито растаскивали трупы, вытягивали из завалов своих раненых и короткими ударами добивали тех ургов, кто всё ещё судорожно дёргался среди обломков, цепляясь за ускользающую жизнь с животным упрямством.

Витор, с ног до головы белёсый от въевшейся пыли и оттого казавшийся ещё более злым, чем обычно, стоял у неровной линии завала и хрипло орал на своих бойцов, хлёсткими, рублеными командами выдирая людей из липкой победной отупелости раньше, чем она успеет болезненной заразой расползтись по поредевшим рядам. И делал он это совершенно правильно, потому что стоило бы нам хоть на одну жалкую минуту поверить, будто умный и расчетливый враг сейчас молча проглотит свой локальный провал, трусливо заляжет и даст осаждённым спокойно зализать свежую рану, как через полчаса или час мы бы уже снова встречали ревущую толпу на этом самом разрыве, только на этот раз будучи гораздо хуже готовыми и куда более уставшими. Там, за медленно оседающей завесой пыли, висевшей по ту сторону пролома, всё ещё угадывалось непрерывное, тягучее движение — уже не такое плотное и прямолинейно тупое, как в первую волну, а подчеркнуто осторожное, злое, оценивающее нашу оборону на зуб, и одного этого знания мне было вполне достаточно, чтобы не строить из себя расслабленного аристократа, поверившего в скорый конец осады.

Я неподвижно постоял над дымящимся зевом пролома ещё несколько долгих ударов сердца. До одури хотелось просто сесть на этот проклятый, изрытый ударами камень, привалиться спиной к уцелевшему куску стены и хотя бы одну минуту вообще никуда не бежать и ничего не делать, поддавшись этой очень понятной, человеческой слабости. Что бы мы не делали, как бы талантливо не строили свои планы и как бы храбро не дрались… Всё равно ситуация каждый день ухудшается всё больше. Именно поэтому я заставил себя немедленно развернуться на каблуках и пойти работать дальше, пока измотанный организм окончательно не решил поддаться минутной слабости. Уныние ничем не поможет.

— Витор, — негромко окликнул я, даже не пытаясь перекричать стоящий вокруг гул, и командир «Роты», как ни странно, услышал меня сразу, безошибочно вычленив голос из какофонии, в которой постоянно гремели сбитые наспех носилки, глухо лязгало сбрасываемое в кучу оружие и амуниция. Кто-то из тяжелораненых надрывно, хрипло матерился сквозь стиснутые зубы. — Здесь мы трупами и щебнем вход им заткнули совсем ненадолго, так что к ночи, а может быть и значительно раньше, они гарантированно полезут снова, поэтому я прямо сейчас вызову Руну-Существо Домен Диких Строителей, чтобы сломать этот прилегающий кусок квартала и собрать из него укреплённый район.

Он тяжело шагнул ко мне, машинально вытер тыльной стороной закованной в латную перчатку ладони потное лицо, живописно размазав по щеке серую пыль вперемешку с чужой кровью, и кивнул, даже не пытаясь тратить время на уточняющие вопросы о том, что именно я имею в виду под этим. Именно за это качество я его всегда и ценил. Витор в повседневной жизни вполне мог быть упрямой, невыносимо тяжёлой и язвительной скотиной, зато в бою его мозг работал чётко и быстро, никогда не цепляясь за внешнюю форму приказа, если командир «Роты» уже уловил его суть.

— Пролом заделаешь? Нам и глухой завал подошёл бы… — деловито уточнил он, бросив быстрый оценивающий взгляд на развороченную артиллерией каменную кладку, в которой зияла огромная брешь.

— С этого и начну, — ровным тоном подтвердил я, глядя туда же, — и все прилегающие к стене улицы мы тоже безжалостно перестроим, чтобы в следующий раз штурмовые партии ургов не бежали радостно в открытый город, а кроваво и безнадежно в нём тонули, захлёбываясь на каждом перекрестке.

Витор криво усмехнулся одним уголком рта, и эта мимолетная, недобрая усмешка вышла у него именно такой, какой никогда не улыбаются нормальные здоровые люди в спокойной мирной жизни.

— Вот теперь я окончательно узнаю почерк нашей «Красной Роты» и Кровавого Генерала, — одобрительно буркнул он, возвращая внимание к своим людям. — Давай, а мы пока расчистим тебе рабочее место и переместим раненых в тыл…

Я молча отошёл на несколько шагов назад, вглубь улицы, сместившись туда, где ещё можно было относительно спокойно встать, и привычным мысленным усилием развернул рунный интерфейс Скрижали. Холодный серебристый круг бесстрастно вспыхнул перед взором с привычной, почти гипнотически-успокаивающей отчётливостью, которая на фоне окружающей грязи, стонов боли, кровавой матерной спешки и густо воняющего жжёным мясом воздуха всегда действовала на меня как ведро ледяной воды. В этот момент хаотичный, распадающийся мир привычно сжимался до строгого набора предельно ясных величин: ранг Руны, стоимость активации, время полезного действия, период отката, конкретный выбор и неизбежное последствие этого выбора — и никакой лишней лирики.