Лишь когда первая, самая неотложная, очередь работ подошла к концу, и наш укрепрайон, наконец, обрёл свою грубую, но уже вполне осязаемую и действенную форму, я позволил себе медленно обойти его целиком, стараясь при каждом шаге прочувствовать подошвами сапог все изъяны и неровности свежей, наскоро сложенной кладки. Мне было совершенно необходимо на собственной шкуре ощутить невидимые глазу, но смертельно опасные ловушки, которые непременно обнаружатся в бою. Например, тот проход, что окажется слишком узким для бегущего в тяжёлых латах человека, или вон то пространство, что предательски открыто и простреливается сразу с нескольких точек, а может этот предательски торчащий из мостовой камень, за который боец под весом снаряжения непременно зацепится сапогом и рухнет лицом в острый, как битое стекло, щебень. Шаг за шагом я проверял плотность каждого завала, прикидывая в уме, куда ещё нужно втиснуть пару-другую крупных блоков, и мысленно прорисовывал траектории огня, отмечая, откуда следующую волну атакующих встретят перекрёстным огнём справа, а где им на головы обрушится свинец с укреплённых верхних этажей. В своём воображении я вновь и вновь прогонял по этому лабиринту резервный отряд, который должен был бы скрытно просачиваться сквозь тёмные, заваленные мусором дворы, а не ломиться дуром по центральной улице под перекрёстный обстрел врага. Лишь в тот самый момент, когда вся эта сложная и смертоносная схема перестала быть просто отвлечённым рисунком в моей голове и сделалась привычной, почти родной для моего тела, я позволил себе отойти в сторону и перевести дух.

И в этот самый момент, среди удушливой каменной пыли, едкой копоти и усталых, почерневших лиц моих бойцов, я поймал себя на одной мысли, пришедшей настолько внезапно, что сперва даже не поверил, что она действительно родилась в моей голове именно сейчас. Вокруг громоздились недостроенные баррикады, мостовая была скользкой и мокрой от свежей и уже запёкшейся крови, а со стороны это моё прозрение, должно быть, выглядело совершенно нелепо и глупо. Человек, который только что добрую половину дня вгрызался в живую ткань осады и лично командовал кровавой мясорубкой у пролома, щедро тратя драгоценную Звёздную Кровь на активацию Домена Диких Строителей и перекраивая целый городской квартал под нужды обороны, вдруг с оглушительной ясностью осознал горькую истину. Я понял, что нас в очередной раз медленно и методично загоняют в угол, и именно в эту секунду, с холодным уколом в сердце, я вспомнил о золотой Руне, которая всё это время неподвижно лежала в моей Скрижали.

Впрочем, самобичеванием я мог бы с успехом заняться и после смерти, если там вдруг окажется достаточно свободного времени и удобная скамейка из камнедерва для идиотов моего толка. Сейчас же передо мной стояла вполне конкретная проблема, и имя этой беды было вовсе не «усталость» и даже не моё запоздалое раскаяние, а нечто куда более неприятное и глубокое. Я до сих пор пользовался великим наследием Древних Кел так, как пользуется трофейным складом случайный солдат после удачного налёта. Он просто хватает первую попавшуюся полезную железку, применяет её для выживания здесь и сейчас, а после идёт дальше, совершенно не задумываясь о сути вещей. Иногда такой примитивной, почти животной хватки вполне хватало, и именно она порой спасала мне жизнь, но теперь на меня навалилась уже не одиночная схватка или короткий рейд, а целый осаждённый город. Здесь каждая неправильно потраченная капля Звёздной Крови, каждая лишняя активация и каждая непродуманная связка действий отзывались не синяком на моей собственной физиономии, а чужими трупами, остывающими на холодных камнях мостовой.

Я мрачно посмотрел в сторону пролома, где мои Дикие Строители продолжали двигаться с такой нечеловеческой скоростью и моторикой, что обычный глаз почти не успевал отделять один их точный и выверенный жест от другого. Золотистые хитиновые спины то и дело мелькали в клубящихся облаках пыли, их многосуставчатые руки с неестественной силой вдавливали камень в камень, стаскивали тяжёлые балки и поворачивали целые куски стены так, будто те были не многопудовыми глыбами, а лёгкими детскими кубиками. Живые люди рядом с ними работали на пределе, из последних сил, они волокли мешки с песком, доски, камни и бочки со смолой, и вся эта суета со стороны казалась уже не строительством, а лихорадочной, отчаянной попыткой заштопать разорванное брюхо города до того, как из него снова полезут чужие грязные когтистые лапы.

— Витор! — позвал я, стараясь не повышать голоса сильнее необходимого, потому что моё горло после пыли, криков и дыма саднило так, словно я и вправду полдня жевал битое стекло.

Он обернулся не сразу. Сначала властным жестом показал двум бойцам, куда именно следует оттащить тяжёлые ящики с гранатами, затем молча и с каменным лицом дослушал доклад подбежавшего младшего командира и только после этого подошёл ко мне, на ходу вытирая с лица серую кашу из пота и осевшей на кожу каменной взвеси. Вид у него был такой, будто его только что вручную вынули из-под рухнувшей стены, хорошенько встряхнули, поставили обратно на ноги и сухо приказали продолжать руководство обороной. И если быть совсем честным перед самим собой, то это описание не так уж далеко ушло от печальной реальности нашего нынешнего положения.

— Что ещё горит? — спросил он, и в его голосе слышалась та предельная степень физического и нервного износа, за которой следует либо обморок, либо полное ледяное безразличие к опасности.

— Всё горит, — ответил я, стараясь говорить веско и спокойно, чтобы мой голос не выдал закипающего внутри раздражения. — Поэтому конкретно этот участок я целиком оставляю на тебе, а Диких Строителей не трогай, они продолжают работать по моей прямой задаче. Людей вдоль всего квартала не размазывай тонким слоем, лучше держи основные узлы, укрепляй баррикады и стрелковые дома, а паромобили поставь в тени зданий так, чтобы их башни могли бить прямо в горловины проходов. Если кто-то из чиновников или местных жителей начнёт вдруг вопить про своё бесценное имущество, немедленно отправляй этих страдальцев ко мне, я их лично утешу носком сапога.

Витор криво усмехнулся, но в этой гримасе не было ни капли веселья, а только свинцовое понимание того, что выбора у нас действительно нет. Он посмотрел на меня, и я увидел в его взгляде немой, но совершенно отчётливый вопрос.

— Ты куда собрался, Кровавый Генерал?

Я посмотрел поверх его плеча туда, где мои строители уже окончательно превратили прямую когда-то улицу в ломаную, перекрученную кишку для будущего боя. Внутри меня снова шевельнулась та самая холодная и неприятная ясность, от которой никогда не становилось легче на душе, зато становилось гораздо проще действовать и принимать неотложные решения.

— Недалеко. В свой старый кабинет в Гранитном Форте, — ответил я, поправляя на плечах ремни разгрузки, которые, казалось, за последние часы вросли в тело. — Мне нужно проверить одну Руну, пока ещё есть немного времени перед штурмом.

— Сейчас? — Витор даже не попытался скрыть своего глубокого сомнения, и его брови медленно поползли вверх, собирая на лбу морщины. — Кир, если это очередная твоя затея из разряда тех, когда ты один лезешь в пасть к маблану, чтобы просто посмотреть насколько остры его клыки… Давай я тебе заранее скажу, что идея мне совершенно не нравится. Сила не Рунах, как ты видишь. Она в стойкости, мужестве и дисциплине, что прочнее зирдина. А идеи…

— Она мне самому нравится, Витор, примерно так же, как зубная боль в затяжном походе, — отрезал я, чувствуя, как глухое раздражение начинает закипать внутри. — Но если это сработает, у нас появится шанс чуть лучше понять какие козыри на самом деле держим в руках.

— А если не сработает?

— Тогда у нас останется всё то же самое, что и сейчас, только я вернусь ещё злее, чем был до этого.

Витор несколько долгих секунд смотрел на меня так, словно прикидывал, стоит ли продолжать этот бесполезный и предсказуемо безрезультатный спор, но потом тяжело, с шумом выдохнул и просто махнул рукой, молча признавая моё право на этот риск.

— Иди уже, — проворчал он, отворачиваясь. — Я здесь справлюсь, пока стены стоят.

— Я знаю, Витор…

Он хлопнул меня по плечу и я пошёл прочь, стараясь не смотреть лишний раз на тех, кто неподвижно лежал у стены под грязными, пропитавшимися кровью и пылью плащами. Мёртвых уже начали собирать отдельно от раненых, и даже в этой простой, будничной сортировке тел было столько обыденной правды войны, что у меня непроизвольно сводило челюсти. Живых тащили к лекарям в слабой надежде на чудо, мёртвых просто откладывали в сторону, оружие с них аккуратно снимали, а патроны и гранаты тщательно собирали, потому что суровая, бесчеловечная логика осады не позволяла оставлять то что может пригодиться на трупах из какого-то абстрактного уважения к их последнему пути. Уважение оставалось при нас, в наших сердцах, только вот патронов от него в подсумках, к сожалению, не прибавлялось.

Дорога к старому защищённому кабинету при форте заняла гораздо меньше времени, чем я ожидал, но отняла больше сил, чем я имел право сейчас тратить. Я шёл через город, который ещё этим утром отчаянно пытался выглядеть жилым и мирным местом, а теперь всё увереннее и быстрее превращался в бездушную военную схему, начерченную на карте кровью и огнём. Каждая улица теперь означала для меня лишь сектор прострела, каждый дом виделся мне только как потенциальная огневая точка, любой двор превратился в скрытый проход для манёвра, а всякий широкий проезд вызывал у меня навязчивое желание немедленно перегородить его. По пути мне несколько раз пытались сунуть под нос какие-то доклады, списки и жалобы, спрашивали совета о раненых и умоляли о подкреплении, но я лишь отмахивался короткими, отвечая рублеными фразами. Сейчас мне было жизненно необходимо не распылиться на тушение тысячи мелких пожаров, а попытаться открыть тот самый сундук, о существовании которого я слишком долго и преступно не вспоминал.

И вот это моё забвение казалось мне особенно непростительным. Дело было не в том, что я смертельно устал, и не в том, что город трещал по всем швам под напором врага, который оказался умнее, хитрее и быстрее, чем нам всем хотелось бы. Самым паршивым было ясное, отчётливое понимание того, что я всё это время таскал при себе золотую Руну-Существо и всё это время обращался с ней как с редким, экзотическим сувениром из разряда тех вещей, с которыми разбираются когда-нибудь потом. «Потом» — это очень удобное и коварное слово, оно замечательно помогает тем, кто хочет незаметно для самого себя доехать до полной и окончательной катастрофы на рельсах собственной недальновидности.

Кабинет встретил меня тяжелым, застоявшимся воздухом с отчётливым запахом старого дерева, оружейного масла, металла и пыльной бумаги. Здесь царила плотная, осязаемая тишина, которая бывает только в помещениях, специально и тщательно защищённых от лишних ушей и соглядатайства. На столе в живописном беспорядке лежали карты, несколько пустых гильз, исписанные листы и чужие доклады, и мне на мгновение показалось, что моя собственная чудовищная усталость, которую кто-то аккуратно снял с меня утром, теперь с ехидной заботой вышла обратно на самое видное место. Я закрыл за собой тяжелую, обитую металлом дверь, прошёл к столу, даже не пытаясь снять грязной, заскорузлой формы и латы Красной Роты, и только теперь заметил, насколько сильно они изменились за последние часы. Ткань на рукаве задубела от чужой крови и известковой пыли, на груди темнели жирные пятна копоти, ремни подсумков немилосердно тянули плечи вниз, а ладонь, которой я оперся о край столешницы, оставила на полированном дереве четкий и грязный след.

Я привычным усилием воли вызвал интерфейс Скрижали, и знакомая холодная, отстранённая ясность мнемоинтерфейса развернулась перед моим внутренним взглядом. Один за другим всплывали глифы, давно ставшие неотъемлемой частью моей военной рутины. Печать Аннигиляции, Огненный Пилум, Ледяная Звезда, Руна-предмет с моей плазменной винтовкой — всё это было под рукой, знакомое и надёжное. Я увидел иконку Домена Диких Строителей, который только что опустошил мой резерв ещё на сорок восемь капель, заметил Некроэмиссара и Теневых тварей. Вся эта грязная, сильная и совершенно хаотичная коллекция была тем самым набором инструментов, из которого я в горячке боя собирал решения так же быстро и не задумываясь, как опытный сержант собирает огневую схему из того, что осталось от взвода после неудачной и кровопролитной стычки.

А потом я нашёл её.

Золотая Руна-Существо лежала в общем списке с таким спокойным, царственным равнодушием, будто всё происходящее снаружи вообще не имело к ней никакого, даже самого отдалённого отношения. Ей были безразличны и пролом в стене, и наши мертвецы, и эта бесконечная, изматывающая осада, и даже Ами, оставшаяся ураганить в тылу. Название, ранг, цена активации, время действия и скорость перезарядки — всё просто… Настолько просто, что мне на секунду захотелось со всей силы приложиться лбом о край стола, причём желательно несколько раз подряд, для верности.

Двести сорок капель…

Я молча смотрел на эту огромную цифру и чувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое сопротивление. Не страх в чистом виде, скорее я ощущал чисто солдатскую злость, сродни той, которая возникает тогда, когда тебе предлагают выстрелить своим последним и самым ценным снарядом куда-то в непроглядную, чёрную темноту в слабой надежде, что именно там сидит ответ на все его вопросы. Двести сорок капель за один час действия, за один единственный шанс на разговор с существом, которое может оказаться как великим мастером, так и опасностью золотого же ранга, а скорее всего — и тем, и другим одновременно. Жизнь, как я уже успел заметить, очень любит экономить на нашем выборе, предлагая лишь самые сомнительные варианты.

Я медленно снял с пальца кольцо защиты и положил его на полированное дерево стола перед собой. Этот небольшой, скромный предмет выглядел слишком невзрачно для вещи, которая уже однажды не позволила мне умереть в когтистых лапах Песчаного Великана. Если бы магические кольца обладали способностью смотреть на своих владельцев с укором, это сейчас смотрело бы на меня именно так. Оно спасло своего хозяина от верной смерти, полностью израсходовало свой драгоценный запас, легло в инвентарь и терпеливо дожидалось того момента, когда этот самый хозяин, наконец, сообразит, что защитные артефакты сами собой, по щучьему велению, обычно не перезаряжаются.

— Ладно, — сказал я в гулкую пустоту кабинета, чувствуя, как холодная, злая решимость вытесняет последние остатки сомнений. — Посмотрим наконец, кого именно я всё это время держал в кармане.

Я сосредоточился и активировал Руну.

Золотой глиф повёл себя нетипично. Обычно Руна призыва отвечает привычным выбросом вихря Звёздной Крови, который разворачивается уже в свою очередь в грубую, понятную форму клинка или когтистого зверя, но Золотая Руна повела себя иначе. Вместо хаотичного водоворота, Звёздная Кровь принялась медленно концентрироваться почти над моим столом так, словно дверь отворяли не наружу, в мой кабинет, а откуда-то из очень далёкого, старого и совершенно не обязанного мне чем-либо пространства. Сперва в воздухе проступил едва заметный тонкий контур, за ним второй, третий, и каждый следующий штрих ложился на предыдущий с такой выверенной и чуждой точностью, что у меня неприятно заныло в висках, словно на череп давила незримая тяжесть. Я понимал, что вижу не обыкновенный призыв, но наблюдаю за тем, как передо мной с дотошной, холодной скрупулёзностью собирают само право на присутствие в этом мире.

Именно так это и ощущалось.