Пыль от последнего артиллерийского попадания ещё не успела как следует осесть, продолжая висеть над свежим проломом плотным, удушливым белёсым облаком, сквозь которое уже неотвратимо пробивалось чужое, хищное движение. Снаружи, прямо в этом рваном, неустоявшемся каменном мареве, враг стремительно копился и уплотнялся, перестраиваясь на ходу, и по тому, как угрожающе шевелилась там сплошная серая масса, как ритмично мелькали на её неровном краю тёмные щиты и острые древки, я без всяких дополнительных докладов и подсказок отчётливо осознал, что никакой передышки нам сегодня не подарят. Враг совершенно не собирался ни переводить дух, ни оценивать масштаб нанесённых разрушений, прекрасно зная и без лишних взглядов, что именно удалось расколотить его тяжёлой батарее, методично долбившей в одну точку. Внешняя стена Манаана предсказуемо треснула и осыпалась ровно там, где её планомерно долбили последние часы, а значит, теперь во вскрытую, ещё дымящуюся рану полезут штурмовики.

Я мысленным усилием потянулся к Скрижали, позволяя холодному, привычно бесстрастному интерфейсу Восхождения вспыхнуть перед глазами с привычной выверенной ясностью, которой не мешали ни пыль, ни грязь. Нужный глиф отыскался почти мгновенно, потому что Печать Аннигиляции лежала в своей ячейке и была готова к активации. Сделав быстрый шаг к самому зеву пролома, туда, где чудом уцелевший гранитный блок ещё кое-как держал изломанный край и где первые ряды штурмующих ургов неизбежно должны были соскользнуть с каменного завала на ровную внутреннюю площадку, я без колебаний активировал Руну, впечатывая её в покрытую щебнем землю. Смертельная ловушка легла под ноги без всякого видимого визуального эффекта, лишь изувеченный камень в этом месте на краткую долю секунды будто неестественно потемнел, жадно вобрав в себя сложный знак. Печать встала впритирку к осыпи, образуя невидимый рубеж, и теперь мне оставалось сделать то, что в подобных ситуациях командиру всегда даётся тяжелее всего. Но нужно было заставить себя отступить на шаг назад, вглубь наших позиций, подавляя инстинктивное желание попытаться лично заткнуть собой зияющую дыру в обороне, потому что одинокий герой, картинно вставший грудью на передовом рубеже, обычно с пугающей скоростью превращается в мёртвую, обильно кровоточащую деталь изуродованного ландшафта.

Урги действительно не стали тратить время на перегруппировку и ударили в расколотую стену сразу, причём пошли они не разрозненными отрядами, и, конечно же, это были не ослеплённые яростью одиночки, которых в обычных стычках гонит на убой звериная отвага, голод, яростный крик вожака и инстинкт. К пролому стягивалась тяжёлая пехота, заранее сколоченной штурмовой колонной, действуя в точности так, как мы и рассчитывали при подготовке ловушки. Они навалились единой монолитной массой, в которой передние ряды, уже прекрасно понимавшие, куда именно им нужно прорываться, не колебались ни секунды, не искали пути наугад и не тыкались слепо в острые обломки завала, потому что сзади их неотвратимо подпирали и толкали в спины сотни их собственных соплеменников, физически лишая первую волну любого шанса на отступление. За мелькающими в клубах пыли фигурами, рвущимися на наши внутренние позиции, я успевал выхватывать взглядом длинные крюки и штурмовые лестницы, ростовые щиты, шипованные дубины, широкие наконечники копий и кривые лезвия тяжёлых мечей, в то время как где-то там, в недосягаемой глубине, за всем этим неумолимо надвигающимся штурмовым отрядом, безостановочно звучали резкие, ритмичные гортанные окрики их десятников. Чужие выверенные команды держали монолитный строй куда надёжнее, чем привычный голод, первобытный страх перед командирами или врождённая ургская ярость, неопровержимо доказывая мне, что за этой безжалостной лавиной стоит чей-то расчётливый холодный ум, отчего вся разворачивающаяся перед моими глазами картина приобретала куда более паршивый и системный характер, чем банальный стихийный набег дикой орды.

Я фиксировал всё это многообразие надвигающейся смерти холодным краем сознания, одновременно с хирургической ясностью понимая одну простую вещь: если мы прямо сейчас героически упрёмся в самый край дымящегося пролома и попытаемся рубиться с ними на покатом, осыпающемся граните, эта мясная лавина попросту сметёт нас к чёртовой матери одной лишь своей колоссальной инерцией. Их было слишком много, напор нарастал с каждой секундой, а у нас под ногами вместо надёжной плоской кладки уже образовалась предательски скользкая, ползущая вниз каша из битого щебня, свежей крови и едкой пыли, на которой было физически невозможно удержать равновесие под ударами, так что любая попытка упрямо стоять здесь насмерть закончилась бы гарантированно бессмысленно и, совершенно точно, бесславно. В этих условиях у нас оставался только один рабочий, пускай и психологически трудный вариант — оттягиваться глубже внутрь городских кварталов, заманивая ослеплённого успехом врага в тот самый подготовленный огневой мешок, который мы успели организовать, чтобы заставить штурмовиков умыться кровью и заплатить за каждый лишний шаг по камням Манаана гораздо дороже, чем они готовы.

— Назад! — заорал я, полностью сорвав внутренние ограничители и щедро подкрепляя свой приказ плотным пси-импульсом, так что мой голос легко перекрыл и оглушающий лязг железа, и гортанные чужие окрики, и низкий, сотрясающий землю гул надвигающейся орды. — Всем оттянуться назад на приписанные позиции, пусть лезут!

Первые ряды ургов тяжело перевалились через гребень завала, цепляясь мохнатыми лапами за крошащийся камень, привычно подставляя щиты под удары, и с ликующим звериным напором рванули вниз, абсолютно уверенные в том, что сейчас беспрепятственно вломятся в сладкую пустоту, в разорванную в клочья оборону и в панику сломленных защитников, которые не выдержали прямого столкновения и побежали спасать свои жизни. Пустоту они, впрочем, действительно получили, только совершенно иного, куда более смертоносного свойства, чем то, на которое они рассчитывали. Мы отступили ровно на ту выверенную дистанцию, которая была необходима, чтобы заставить их потерять первоначальный монолитный строй и неосмотрительно ускориться на спуске, чтобы напирающие сзади сородичи навалились на передних и безжалостно втолкнули их ещё глубже в горловину, позволяя всей этой бешеной, набитой жаждой крови и грабежа лавине втянуться внутрь расчищенного пространства. А затем Витор, недвижимо ожидавший на своей скрытой позиции у внутренней линии баррикад, резко, отмашкой сверху вниз опустил руку, и подготовленный огневой мешок оглушительно захлопнулся со всех сторон разом.

Слева, из-за баррикады из строительного мусора, слаженно и безжалостно ударила опытная «Красная Рота», работая максимально жёстко, на поражение, в то время как справа их немедленно поддержали перекрёстным огнём закрепившиеся в руинах гвардейцы Дома Джарн. С верхней кромки ещё уцелевшего участка стены и с наскоро оборудованной второй линии обороны в плотно скученную, орущую массу штурмовиков густо полетели ребристые ручные гранаты и редкие, но мощные рунные удары стоящих там Восходящих, а я сам, непрерывно сканируя взглядом пространство, поймал тот самый момент, когда сапоги первых ургов ступили ровно на тот пятачок земли, где скрывалась моя печать. Я немедленно дал команду на сброс заложенной энергии, и ожидаемого всеми классического взрыва со столбом пламени и грохотом так и не последовало. Вместо огня и привычного болезненного удара по барабанным перепонкам перед передними рядами штурмующих на краткую, почти невозможную для человеческого восприятия долю секунды беззвучно вспыхнула пустота, настолько абсолютная и глубокая, что глаз физически не мог за неё зацепиться, соскальзывая в ничто. Свирепая волна чистой аннигиляции неслышно прошла по первым телам, и эти могучие, закованные в броню воины не отлетели назад, не завопили или разлетелись на ошмётки мяса, а попросту перестали существовать в объективной реальности. Их тяжёлые щиты, мускулистые руки, оскаленные морды, сжатое оружие, клочья грязной шерсти и помятого железа — всё, что имело несчастье оказаться в зоне действия печати, было безжалостно вычеркнуто из мира, будто стёртое гигантским ластиком, отчего на месте плотной передовой цепи внезапно образовалась жуткая дыра, в которую напирающие задние ряды, уже набравшие неудержимый ход, по собственной инерции начали вталкивать всё новых и новых соплеменников, с хриплым, срывающимся от неожиданности рёвом падающих в небытие. На один краткий, сюрреалистичный миг даже привыкшие слепо переть на убой урги, обычно не страдающие избытком аналитических способностей, растерянно запнулись перед этим провалом в пустоту, и ровно этого крошечного зазора во времени нам с лихвой хватило, чтобы хладнокровно завершить свой смертельный замысел.

Я плавным, натренированным движением вызвал из Скрижали Руну-Предмет — усиленную термобарическую гранату и с силой швырнул её в самую гущу затормозившей толпы, не тратя драгоценных секунд. Критическое решение требовалось принимать здесь и сейчас. Смертоносный цилиндр, кувыркаясь, полетел в тесно сбитую мычащую массу, бесследно исчезнув между сдвинутыми краями ростовых щитов, а через мгновение внутри каменного зева грохнуло так мощно, что тугая волна раскалённого воздуха втиснула в мои лёгкие клубы пыли, невыносимый жар и тошнотворный сладковатый запах горелого мяса единым, сбивающим с ног кулаком. У меня совершенно не было ни времени, ни желания пялиться на кровавые результаты этого подрыва, поэтому я, повинуясь вбитым на рефлексы инстинктам, почти сразу же выхватил из поясной кобуры «Десницу», позволяя крупнокалиберному револьверу сухо рявкнуть у меня в руке со знакомой, даже успокаивающей отдачей, что моё предплечье компенсировало подброс ствола совершенно самостоятельно. Огромный передовой ург, уже успевший кое-как выровнять свой закопчённый щит и явно собиравшийся с размаху разрубить кого-то, после попадания пули мгновенно сложился пополам и опрокинулся на спину, будто невидимый кукловод разом выдернул из него хребет. По его бьющемуся в конвульсиях телу упрямо лезли всё новые и новые штурмовики, но деваться им в этой каменной кишке было уже абсолютно некуда, потому что осыпающиеся отвесные стены, груды трупов их товарищей, непрерывно давящие в спину задние ряды, наши баррикады и заливающие пролом сталь и огонь превратили этот участок в идеальную смертельную воронку, где их подавляющее численное превосходство перестало быть спасительным даром и превратилось в окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Я извлёк гильзы из опустевшего барабана револьвера и почти без паузы применил последовательно две Руны. Огненный Пилум растянутый на максимальную площадь накрыл наступавших, а Ледная Звезда проделала в напирающей колонне, покрытую инеем просеку. После я перехватил висящую на тактическом ремне плазменную винтовку и, не тратя времени на долгое прицеливание, нажал на спуск, посылая в копошащуюся толпу узкий, ослепительно яркий огненный росчерк. Этот концентрированный луч жёстко прошил пространство пролома, мне самому пришлось на миг рефлекторно отвернуть лицо от обжигающего кожу жара, превратившего воздух в плазму. На такой минимальной дистанции, в давящей тесноте и висящей плотной пеленой каменной пыли, высокотехнологичное оружие работало, как предельно эффективный утилитарный инструмент, вроде промышленного резака, который просто вовремя дотащили на нужный участок фронта и теперь планомерно использовали по прямому назначению. Неотвратимый луч прошёлся по скученной, потерявшей управление массе на уровне груди, аккуратно срезая тех штурмовиков, кто уже почти сумел перевалиться через обломки на внутреннюю площадку, и там, где ещё секунду назад напирала монолитная, давящая своим весом живая стена, в одночасье осталась лишь дымящаяся, обугленная и истошно орущая каша из расплавленного металла и горящих заживо тел. Лишь один из прорвавшихся ургов, опалённый до полной неузнаваемости и лишившийся половины лица, всё ещё слепо попытался сделать шаг вперёд в нашу сторону, будто на одном только животном упрямстве можно было перешагнуть через температуру плазмы, но его ноги немедленно подкосились, и он мешком повалился лицом прямо в окровавленный щебень, доказывая, что в такой безжалостной механической мясорубке даже самая несгибаемая звериная воля иногда с размаху натыкается на свой физический предел.

Не прекращая вести огонь, я краем глаза постоянно, с болезненным напряжением считывал общее поле боя, прекрасно понимая, что в такой неконтролируемой свалке упустить тот самый неуловимый момент, когда что-то начинает идти не по плану, означает мгновенно потерять вообще всё. Мой взгляд скользил по линии соприкосновения, автоматически фиксируя, где именно бойцы «Роты» держат натиск уверенно и хладнокровно, а где они уже начинают опасно вязнуть в ближнем бою и срочно нуждаются во фланговой поддержке, где гвардейцы Джарн намертво упёрлись в груду обломков и не могут физически продавить лезущего на них врага, а где они, наоборот, на волне горячки слишком далеко рванули вперёд, отрываясь от соседей и рискуя попасть под фланговый сминающий напор. Я видел, как особо проворные урги пытаются просочиться не через заваленный трупами центральный разрыв, а по ещё более крутому, осыпающемуся боковому склону, вгрызаясь когтями в камень и тяжело подтягивая друг друга на уцелевших щитах, и замечал, как кто-то из наших ополченцев уже тяжело осел на задницу, контуженный близким разрывом, ослеплённый пылью и парализованный животным страхом, понимая, что его сейчас нужно либо рывком поднимать на ноги, либо хладнокровно перешагивать, пока он сам не превратился в неподвижную часть этой растущей кровавой кучи. Городской бой в таких узких, зажатых стенами местах никогда не бывает красивым или возвышенным, он всегда остаётся предельно тесным, удушливо грязным и физиологически конкретным, сводясь к очень простым истинам. Тебя бьют изо всех сил все чем могут, ты бьёшь в ответ, кто-то совсем рядом истошно орёт на одной высокой ноте или уже захлёбывается собственной кровью, или уже мёртвый цепляется за сапоги и мешает ещё живым перемещаться.

Сквозь грохот выстрелов я слышал, как Витор безостановочно гонит своих бойцов вперёд короткими, рублеными, как удары топора, командами, не тратя ни грамма драгоценного дыхания, ни доли секунды на лишние эмоциональные интонации или ободряющие речи. В этом дымящемся проломе он, казалось, прямо на ходу заново перековывал нашу «Красную Роту» под безжалостные реалии контактного городского боя, силой своего авторитета заставляя людей непрерывно двигаться, уклоняться от выпадов, резать плоть, снова смещаться с линии атаки и не позволяя поиски личной доблести, которая здесь была абсолютно неуместна. Даже холёные гвардейцы Джарн, которые в первые секунды штурма явно до смерти испугались самой нашей идеи добровольно впустить такую огромную массу дикарей внутрь периметра и, наверное, уже успели мысленно попрощаться с собственными жизнями, спустя какие-то полминуты ожесточённой рубки резали врага ничуть не хуже самых матёрых, насквозь прожжённых наёмников, просто потому, что иного выбора им никто не предоставил, а голый инстинкт самосохранения, щедро подкреплённый убедительным примером работающих рядом соседей, в очередной раз оказался самым доходчивым и эффективным учителем.