Чор расхаживал вокруг сваленной в кучу добычи с крайне довольным видом маблана, которого наконец-то пустили на продовольственный и при этом строго-настрого запретили жрать прямо с полок.

— Вот, босс, принимай, — радостно объявил зоргх, заметив моё приближение. — Прилетело с большой горячей степной любовью. Эти дикие красотки на кархах работают так чисто, будто всю свою сознательную жизнь только и мечтали вцепиться какому-нибудь толстому интенданту в самую обозную печёнку. Сам посмотри…

Я не стал стоять столбом и пялиться как идиот, на живописную картинку трофеев. Я сразу шагнул к куче, взял один из деревянных ярлыков, жёстко растёр пальцами налипшую сажу и дорожную грязь, прочёл выжженную метку полка, а затем медленно перевёл взгляд на груды корма, на дорогую сбрую и, наконец, на связанного мужика у стены. Картина вырисовывалась кристально ясной и оттого пугающей до тошноты. Ами не просто «устроила шум в тылу» ради отвлечения внимания. Она уже сейчас методично, с садистской точностью резала логистическую опору этой осады по самому живому. Не символически для острастки, а сугубо практически.

Подошёл Локи, который всё-таки не усидел в столовой, и, низко склонившись над трофейными мешками, за несколько секунд стал ещё суше и острее лицом.

— Очень хорошо, — проговорил он скрипучим голосом, оценивая масштаб урона. — Очень, очень хорошо. Это не какая-то случайная, отбившаяся повозка. Это вырванный кусок их ритма. Если они начали терять вот такие узловые звенья, то у них неизбежно сдвинется весь график подвоза к понтонным переправам.

Он медленно выпрямился и перевёл свой холодный взгляд на меня.

— И именно поэтому они очень скоро полезут на нас куда злее, чем раньше.

— Да, я знаю… — глухо ответил я.

Дана, вышедшая во двор следом за нами, ничего не спрашивая, уверенно присела на корточки возле связанного возчика. Она смотрела на него не как профессиональный палач и уж тем более не как добрая сострадательная госпожа, а как прагматичный следователь, которому нужно за пару минут понять, что именно за человеческий материал притащили к её дому вместе с мешками зерна.

— Этот откуда взялся? — спросила она, даже не оборачиваясь к нам.

— С того же самого обоза сняли, — охотно пояснил Чор. — Наша колючая степнячка велела доставить его в целости и сохранности. Сказала, чтобы вы тут в тылу не заскучали без свежей фактуры для допроса.

Возчик затравленно поднял на меня глаза. В его взгляде уже не осталось ни гордости, ни злости, ни упрямства — ничего из того арсенала, который помогает людям держаться. Там была лишь тупая, запоздалая и мучительная попытка сообразить, в чьи именно безжалостные руки он угодил. Я молча постоял над ним пару долгих секунд, после чего отвернулся. Сейчас меня совершенно не интересовала его жалкая судьба. Скорее нужно было погрузиться в глобальный стратегический узор, который всё отчётливее и страшнее проступал из разрозненных, жалящих ударов Ами.

Я прошёл к самому краю мощёного двора, туда, откуда открывался панорамный вид на кусок свинцового канала и дальше, над черепичными крышами — на серое, низкое небо, нависшее над противоположным берегом. Там, за дальними жилыми кварталами и изломанной линией нашей крепостной стены, уже тяжело висели в воздухе несколько жирных, маслянистых столбов чёрного дыма, и ни один из них не был похож на безобидный кухонный очаг. Где-то там полыхали другие тыловые склады, и разъярённые патрули уже прочёсывали местность в поисках пропавших обозов, которые Ами, как учили нас в Легионе, встретит засадой и расколошматит наголову. Где-то там умные люди, хладнокровно управлявшие всей этой гигантской Ордой, прямо сейчас или немного погодя начинут понимать, что их комфортная, математически просчитанная война вдруг перестала быть удобной и безопасной.

И именно от этого осознания мне стало совсем не легче. Скорее наоборот.

Я слишком хорошо, на собственной шкуре знал, как именно работает умный и мотивированный враг. Когда такому врагу начинают рвать жизненно важные жилы снабжения, он не впадает в красивую театральную растерянность и не разражается паникой. Он начинает дьявольски спешить и пытается любой ценой успеть продавить и сломать то, что изначально собирался ломать долго, аккуратно и без лишних потерь — и сделать это прямо сейчас, пока боль в тылах ещё не переросла в настоящий, парализующий армию голод, и пока логистические цепи окончательно не пошли фатальными трещинами.

Я стоял неподвижно, кожей чувствуя, как пробирающий до костей утренний ветер тянет с канала сыростью, рассыпанным кормом и едким горелым деревом. И с той ледяной, хирургической ясностью, которая всегда выжигает любой страх, я понимал, что Ами делает всё абсолютно правильно. Я сам, лично, поставил ей именно такую задачу. И теперь за эту самую безупречную правильность исполнения нам очень скоро, возможно уже сегодня, предъявят кровавый счёт. И предъявят его не в далёком тылу, а здесь, прямо под нашими стенами.

Следующий штурм городских стен долго ждать не придётся и будет он злее и жёстче чем предыдущие.

Я ушёл со двора почти сразу, как только понял главное — Ами начала делать именно то, для чего я её сюда и пригласил. Её степняки не просто шалили во вражеском тылу, они не жгли обозы из присущей её народу степной лихости, и уж точно её целью не был сбор живописной кучи вражеского барахла мне на память — она начала методично прерывать каналы снабжения ургской орды с холодным расчётом и со вкусом опытного офицера аркадонского Легиона. Но я слишком хорошо знал, чем умный враг обычно отвечает на подобную хирургию. Это не было ни паникой, ни истерикой, в чём я мог быть совершенно уверен, и мне оставалось только догадываться, насколько туго придётся самой Ами, когда на том берегу наконец сообразят, кто именно перекрыл им подвоз продовольствия и боеприпасов.

Погружённый в эти мысли, поднимался на северо-восточный участок стены, по которому с самого утра уже несколько раз прицельно отработала вражеская батарея, и если бы меня спросили, зачем я туда направился, ответ был бы очень прост: меня привело туда чувство опасности, подкреплённое твёрдой уверенностью, что ответ ургов не заставит себя ждать и что на этом участке произойдёт что-то, требующее моего присутствия. Я шёл быстро, но на бег не переходил, хотя тело после короткого рваного сна, ночной бренди-терапии и утреннего военного совета за завтраком успело отойти от усталости. Всего-то и требовалось, что немного расслабиться, отпустить проблемы и выспаться. Вместо этого я снова лез туда, где с большой вероятностью мог оказаться под завалом.

Ещё на подходе к стене я почувствовал, что здесь всё идёт совершенно иначе, чем вчера, — не лучше и не хуже, просто иначе. В обычной фронтовой рутине люди всегда немного суетятся, ругаются, таскают ящики, походя пинают нерасторопных подчинённых, машинально пригибаются при дальних разрывах и тут же возвращаются к своему делу, потому что осада, при всей её мерзости, тоже умеет приедаться и становиться обыденностью, но здесь приедаться было нечему не в том смысле, что всё закончилось, а скорее из-за изменившейся ситуации. Напряжение на участке стены будто затянули на один оборот туже, чем вчера, и люди смотрели не друг на друга, а исключительно наружу и вниз, словно именно оттуда, из пустоты, должна была прийти главная угроза. Один молодой гвардеец, которого я раньше частенько видел болтливым и даже шумным, сейчас уже в третий раз без всякой видимой надобности дёргал ремень своего шлема, словно именно в этой туго затянутой кожаной полоске и крылась вся текущая военная угроза, и такие мелочи я обычно отмечал лишь краем глаза, но сейчас они сами лезли в глаза, как мелкие, но острые осколки.

Стоило мне выйти на парапет, как в тот же миг над стеной с тяжёлым нарастающим воем пронеслось нечто крупное, следующий удар запомнился только тем, как стена отозвалась под подошвами моих сапог — это был не глухой общий толчок, к которому тело уже успело привыкнуть за последние дни, а сотрясение, ушедшее вверх по ногам, в колени, в бёдра и в корни зубов, заставив челюсти непроизвольно сжаться. С кромки впереди опять сыпанула белёсая каменная пыль, причём ровно с того же самого места, где она сыпалась и прежде, и я остановился потому, что дальше делать вид, будто это обычный беспокоящий обстрел, стало бы откровенным идиотизмом.

Я дошёл до опасного участка, опустился на одно колено и приложил ладонь к кладке, чувствуя, как камень под пальцами холоден, шершав и влажен от утренней сырости. Через несколько ударов сердца он снова вздрогнул, и эта дрожь прошла по нему знакомой, упрямо повторяющейся дорожкой, которая говорила о том, что удар пришёлся в одно и то же место, где в швах кладки уже наметилась расползавшаяся трещина. Я медленно выдохнул, вытер каменную пыль с ладони о штанину и только тогда поднял голову, потому что сидеть на готовой рухнуть стене было занятием не самым умным.

— С самого утра так долбят, командир, — глухо произнёс рядом десятник из гвардии Джарн, утирая грязным рукавом потное лицо, и голос его звучал ровно, без паники, но с той тягучей обречённостью, которая появляется у тех, кто уже понял, что всё идёт не по самому лудшему сценарию. — Снаряды ложатся всё плотнее и плотнее, и, похоже, они решили не останавливаться.

Я и без него уже всё прекрасно понял, просто после его слов моё предположение окончательно превратилось в рабочий факт, от которого нельзя было отмахнуться и который требовал немедленных решений. Враги не изматывали нас огнём и не шарили по фронту в поиске слабого места или шанса удачно ударить и отойти — они начали методично делать себе пролом в стене, чтобы пойти на приступ уже не считаясь с потерями и не дожидаясь, пока их перережут с тыла.

Мысль сложилось очень быстро, холодно и неприятно. На том берегу у них уже припасены заготовленные штурмовые лестницы, уже были собраны штурмовые бригады, уже стояли под прикрытием самые злые и самые дешёвые в их понимании урги-штурмовики, которым предстояло первыми рвануть в будущий проём, и где-то там, под надёжной защитой осадных батарей, сидел человек или несколько человек, у которых хватило ума сразу всё понять и не обижаться на дерзкие диверсии Ами, не бросаться за её кочевниками в степь, а просто-напросто сократить себе время штурма. Раз им режут каналы снабжения, значит, надо ломать стену быстрее и брать город на меч, и для этого не нужно быть великим стратегом или прибегать к тонкой военной науке — достаточно одной голой и безжалостной логики осады, которая не терпит сантиментов и не прощает промедления.

Я резко встал и уже на ходу начал отдавать приказы, потому что стоять столбом над готовым обрушиться участком стены было так же полезно, как спорить с течением реки.

— Всех лишних со стены вниз и на соседние участки, быстро! — рявкнул я ближайшим бойцам, даже не повышая голоса до того надрывного крика, который обычно используют плохие командиры, полагающие, что громкость может заменить ясность и внятность приказа. — Стрелков отвести на два пролёта по стене влево и вправо, пусть работают в глубину, когда начнётся свалка. Гранаты и Руны пока беречь, не тратить на пустое. Отправьте фельдъегеря к Витору ван дер Киилу и ещё одного в Речные Башним — пусть стягивают сюда людей, сколько смогут. Мы не будем держаться за стену, а примем их внутри, когда она рухнет.

Десятник уставился на меня так, будто я только что предложил ему впустить в собственный дом чуму ради удобства последующей уборки, и на его лице отразилось всё то непонимание, которое возникает у людей, когда им говорят делать нечто, идущее вразрез с самой основой обороны крепости.

— Внутри, сударь? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение, смешанное с нежеланием верить услышанному.

— Да, внутри, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел, что я не шучу и не мечусь в панике, а принимаю единственно верное в сложившихся обстоятельствах решение. — Пусть сдохнут в заранее подготовленном огневом мешке, а не выбивают нас с обломков, где у них будет численное преимущество. Делай, что сказано, десятник, и поживее.

С этим аргументом уже было проще, потому что люди не всегда понимают сложный замысел и стратегические построения, но приказы, в которых слышна простая и ясная логика, они понимают гораздо лучше и исполняют охотнее, не тратя время на лишние вопросы.

Через пару минут на пространство за стеной на броне паромобиля вьехал Витор ван дер Киил с частью своей «Красной Роты», и он был зол, пылен и уже всё понял по одному только виду кладки и по тому, как гвардейцы начали сдвигаться с линии удара, не дожидаясь дополнительных распоряжений.

— Стену отдаём? — коротко спросил он, когда встал рядом со мной и скользнув цепким, оценивающим взглядом по расползающейся трещине, которая с каждым новым ударом становилась всё шире и чернее.

— Отдаём, — так же коротко ответил я, не отрывая глаз от стены, потому что каждая секунда сейчас могла стать последней, и мне нужно было видеть момент, когда каменная кладка начнёт складываться внутрь. — Но дальше их не пустим. Пусть влезут в пролом, а мы примем их внутри в огневой мешок, и пусть там и останутся.

Он молча кивнул, резко развернулся и принялся сам расставлять людей по местам, готовить позиции и объяснять тем, кто ещё не понял, что именно от них требуется в ближайшие минуты. За это я его и ценил — Витор мог спорить, язвить, смотреть на всех волком и тихо ненавидеть половину мира, однако в бою он думал исключительно светлой головой ветерана, прошедшего множество больших и малых конфликтов, и его решения всегда были продиктованы не эмоциями, а колоссальным опытом и трезвым расчётом. Пока «Красная Рота» уходила в глубину, занимая позиции за заранее подготовленными барикадами и валами из мешков с песком, с соседнего участка уже подтянулись гвардейцы Джарн, и это были уже не те нарядные щёголи из почётного караула, которыми можно было любоваться на плацу, а пыльные, серые от усталости и пропахшие пороховой гарью воины, которые за последние дни успели забыть, что такое чистый мундир.

Очередной снаряд ударил в стену, и нас ощутимо тряхнуло, потому что камень под ногами на короткую секунду словно попытался уйти из-под подошв, и я почувствовал, как колени сами собой напряглись, удерживая равновесие. С края сорвалась тяжёлая плита, полетела вниз, с глухим, увесистым стуком ударилась о завал у подножия и разлетелась на осколки, которые со свистом разошлись в стороны. Кто-то позади меня коротко вскрикнул, кто-то рухнул на колени, чьи-то сапоги заскользили по камню, пытаясь удержать равновесие, и я выпрямился, схватил ближайшего бойца за плечо, сильно встряхнул его и толкнул назад, подальше от дрожащего парапета.

— Не жмись к кромке стены, мать твою! — рявкнул я ему в лицо, чувствуя, как горло начинает саднить от известковой пыли и собственного крика. — Отходи и жди! Шевели костями, боец, пока тебя здесь не завалило вместе с этой кладкой!

Следующий удар прилетел почти сразу, будто батарея на том берегу получила приказ, что больше тянуть и экономить боеприпасы незачем, и теперь нужно довести дело до конца любой ценой. На этот раз звук вышел не просто тяжёлым — внутри кладки что-то мерзко хрустнуло, и от этого хруста у меня по спине пробежал холодок, хотя вокруг стояли пот, пыль и жар близкого боя, и я понял, что не думал, будто всё случится настолько скоро. Стена ещё стояла, но в голове уже возникла совершенно ясная картинка того, что сейчас произойдёт. Ещё пара прилётов, несколько максимум — и моё укрепление обрушится, погребая под собой тех, кто не успеет отойти. Однако хватило и одного.

Участок стены впереди сдался. Каменная плоть сначала просела внутрь, словно коротко вдохнула в себя собственную смерть и набралась сил для последнего движения, потом вниз полетели сразу несколько больших фрагментов кладки, и в следующую секунду всё пространство передо мной исчезло в белой, едкой туче пыли, которая вырвалась из пролома с такой силой, будто стена выдохнула свой последний вздох. Полетели глыбы, тела защитников, не успевших убраться, доски, щепа от настила, и на один короткий миг мне показалось, что мир стал состоять только из грохота, пыли и чужих криков, в которых уже невозможно было различить ни слов, ни смысла.

Я успел инстинктивно пригнуться, прикрыть лицо локтем и шагнуть в сторону, когда мимо меня пролетел каменный обломок величиной с дорожный сундук Пипы ван дер Джарн, и он ударил позади меня так, что по кирасе и шлему хлестнула острая волна мелкой каменной крошки, заставив меня на секунду потерять ориентацию в пространстве. Пыль тут же залепила ресницы и забилась в рот, на зубах мерзко хрустнуло, когда я попытался сжать челюсти. Я сплюнул, несколько раз моргнул, пытаясь хоть что-то разглядеть в этом белесом мареве, и, когда пыль начала медленно оседать, увидел, что на месте массивной стены теперь зияет неровный, уродливый пролом, заваленный битым камнем и телами, в который сейчас должны были хлынуть первые ряды штурмующих.