Мы молча поднялись наверх, оставив пленника на попечение Брогана, и вышли к внутреннему заднему двору особняка. Здесь от широкого городского канала ощутимо тянуло пронизывающим сырым ветром, запахом водорослей и тухлой рыбы. Под деревянными навесами, нервно переступая когтистыми лапами и раздражённо потряхивая жёсткими перьями, теснились ездовые кархи.

Люди Ами, расположившиеся во дворе, не слонялись без дела и не устраивали типичного шумного степного базара, который я ожидал увидеть. Всё было подчинено суровой походной дисциплине. Часть кочевников сосредоточенно чистила и смазывала оружие, часть молча возилась с кожаной сбруей, проверяя ремни. Ещё двое здоровяков хладнокровно свежевали тушу какой-то длинной, уродливой болотной твари, видимо, подстреленной ими по пути через топи. Делали они это с тем жутким, обманчиво ленивым профессиональным спокойствием, которое с первого взгляда либо вызывает глубокое уважение, либо заранее предупреждает чужака, что лучше с этими парнями не мериться ни ангельским терпением, ни изощрённой жестокостью.

Я постоял так несколько минут, внимательно наблюдая за их отточенными движениями, вдыхая смешанный запах речной воды и свежей требухи, а затем повернулся к Ами и прямо спросил:

— Ты ведь не с этой единственной сотней бойцов ко мне на выручку пришла? Я прав?

— Не с этой, — спокойно кивнула Ами, поправляя воротник куртки от ветра. — Это только мой личный авангард. Те, кто сумел дойти со мной по болотам максимально быстро и без лишнего шума. Остальные сейчас скрытно квартируют в ущелье Девяти Башен.

— Сколько их там у тебя? Несколько сотен сабель?

Она чуть прищурила свои тёмные глаза с глубоким фиолетовым отливом.

— Больше…

— Тысяча?

— Если мне действительно будет нужно, — чеканя каждое слово, произнесла она, — я подниму ровно столько клинков, сколько понадобится. Достаточно пустить по Великой Равнине правильную молву и двинуть на войну все лояльные тайпы. Но прямо сейчас в долине Девяти Башен собрался один полнокровный боевой тумен. Вопрос ведь не в точном числе всадников, Кир. Вопрос в поставленной цели.

Я медленно кивнул, соглашаясь. Именно к этому сложному стратегическому разговору всё неотвратимо и шло с самого момента её появления в моём доме.

— Тогда слушай меня очень внимательно, Ами, и не перебивай. Хоть один тумен, хоть сразу несколько туменов великолепных всадников загнать сейчас внутрь наших оборонительных стен — это не спасение, а верная ловушка для всех нас. Тут им не бескрайняя степь. На узких городских улицах они мгновенно превратятся из грозной, неудержимой мобильной силы в неповоротливое пехотное мясо, застрявшее в каменном мешке. И кроме того, они неминуемо начнут есть наши и без того скудные продовольственные запасы. Сама прекрасно понимаешь, Манаан находится в жёсткой осаде. Я ни на секунду не сомневаюсь в храбрости твоих кочевников, но когда придёт время рукопашной схватки в каменной теснине, никаких тактических преимуществ у них просто не будет.

Она не обиделась на мою резкость. Не вспыхнула гневом, как сделала бы любая другая гордая предводительница. Только в глубине её глаз мелькнуло холодное понимание и, кажется, искреннее уважение к моей прямоте.

— Я очень внимательно слушаю тебя, Кир, — она задумчиво склонила голову, убирая выбившуюся от ветра прядь волос. — Продолжай свою мысль.

— Дальше всё предельно просто. Мне категорически не нужна бесполезная кавалерия внутри периметра этих фортификаций. Мне нужна дерзкая, неуловимая мобильная сила. Сила, которая умеет делать то, что твои кочевники всегда умели делать лучше всех. Я не хочу, чтобы вы просто резали вражеские глотки на крепостных стенах, отчаянно цепляясь за каждый метр гранита. Я хочу, чтобы вы обескровили и перерезали все логистические жилы целой Орде ургов. Мне позарез нужно, чтобы кто-то опытный и безжалостный превратил их сытое снабжение в постоянную, непрекращающуюся и мучительную боль. Обозы с провиантом и фуражом. Тяжёлые повозки с боеприпасами и амуницией. Склады корма для их тягловых тауро. Сами огромные стада этих тауро. Пути подвоза. Местные проводники. Штабные курьеры. Мелкие, уязвимые узлы связи. Вам надо методично разрушить всё то, на чём сейчас строится их большая, умная, системная война. И самое главное условие — никаких прямых, честных генеральных сражений. Как только они соберут крупный карательный отряд для перехвата — вы растворяетесь в пустошах и отступаете, а в это же самое время другие кочевые отряды терзают их линии снабжения уже совершенно в другом месте.

Ами смотрела на меня долгим, нечитаемым, пронзительным взглядом. Ветер трепал полы её плотной куртки.

— То есть ты хочешь, чтобы мой народ не умирал геройски под высокими стенами Манаана, а мёртвой хваткой вцепился в мягкое, незащищенное брюхо врага далеко в его собственном тылу.

— Я хочу, — жёстко повторил я, отсекая лишний пафос, — чтобы твой народ делал исключительно то, что умеет делать хорошо. Не позировал под моими развевающимися знамёнами, не погибал бессмысленно на залитых кровью камнях ради красивой исторической благодарности потомков. А чтобы он действовал в своей родной стихии, и не рисковал своими жизнями понапрасну. Чтобы у противника вдруг, словно по волшебству, начали исчезать критически важные обозы и стада тауро. А вместе с голодом исчезнет и вся железобетонная уверенность их штабных генералов в том, что завтра им вообще будет чем кормить бесчисленную Орду.

Она медленно повернула голову, долгим взглядом посмотрела на своих суровых людей, на отдыхающих кархов, на мутную воду канала, плещущуюся о камень, на монументальные городские стены вдали, словно примеряя всё это грандиозное полотно войны к одному и тому же слову.

— Это… Не совсем то, чего я ожидала от тебя услышать, — наконец произнесла она, и в её голосе скользнула странная, глухая нотка. — Ты очень сильно изменился, Кир.

— Зато ты всё так же великолепна и смертоносна, как и раньше, — я позволил себе подмигнуть ей, сбрасывая градус напряжения. — А если серьёзно, то да. Мне пришлось меняться. Иначе мы бы здесь с тобой сейчас не разговаривали.

— До меня уже доходили разные слухи о твоих методах. Хорошо. Мы можем действовать чётко согласно твоему плану. Но что я и мой тайп получим?

Я искренне усмехнулся. В этом прагматичном вопросе наконец-то прозвучала истинная суть.

— Вот это уже говорит моя настоящая Ами…

Она не отвела взгляда, но её подбородок упрямо вздёрнулся.

— Не твоя, — тихо возразила она. — Своих послушных жён в гостиной называй «своими». А я — предводительница свободных кочевников. Но продолжай, я очень внимательно тебя слушаю.

— Прямо сейчас я могу предложить тебе только чёткую боевую задачу, обилие живого врага, всю ту добычу, что сумеешь с них получить, огромное пространство для манёвра и удара, а также полное отсутствие лишней вертикали управления над твоей головой. А вот если мы переживём всю эту мясорубку — тогда сядем за стол и отдельно, подробно поговорим о том, что конкретно получишь ты лично и тайпы, которые ты приведёшь. Мы обсудим всё: плодородные земли, безопасные проходы, квоты на рынке, военный союз, плату за кровь, взаимные клятвы. Всё это станет реальным. Но пойми, даже если прямо сейчас мы торжественно заключим с тобой любое соглашение на бумаге, в условиях осады оно не будет стоить даже той самой паршивой бумаги, на которой мы его составим. Для начала нам всем надо банально уцелеть. А уж насколько щедро я умею быть благодарным союзникам, ты, полагаю, и сама прекрасно знаешь по прошлому опыту.

— Знаю, Кир. Именно поэтому я сейчас и стою перед тобой, — она медленно кивнула, и на этот раз уже без малейшей женской обиды и привычки цепляться за право быть рядом, которую демонстрировали мои домашние. — Это уже гораздо больше похоже на равноправное соглашение, чем твои речи в начале.

На её лице промелькнула едва заметная, хищная полуулыбка, адресованная не мне, а каким-то своим, внутренним степным мыслям о грядущей славной охоте.

— Хорошо. Я со своими людьми выступлю из города уже завтра на рассвете и сразу отправлю верных гонцов по тайпам.

В этот момент, глядя на её преобразившуюся, наполнившуюся скрытой энергией фигуру, я окончательно и бесповоротно убедился в том, что принял единственно верное решение. Этой женщине действительно было физически тесно не только в моём благоустроенном доме, но и вообще в кольце любых каменных стен. Она несравнимо лучше, органичнее смотрелась в седле, летя навстречу ветру по бескрайним, диким просторам, где пахнет свободой.

— Только для координации такой масштабной работы мне понадобится надёжный и постоянный способ связи, — деловито добавила она, возвращаясь к деталям. — А не какой-нибудь случайный гонец раз в два дня или невнятные слухи, пересказанные рыбаками на пристани.

— Обязательно будет, — коротко ответил я. — Пока вот…

Я потянулся к шее, отклеил от кожи прохладную металлическую монетку своего вокса и уверенным жестом прикрепил её прямо за заострённое аккуратное ухо Ами.

Она скосила глаза на устройство, проверяя надёжность крепления.

— Хорошо. И ещё одно небольшое замечание перед уходом.

— Какое? — я вопросительно поднял бровь.

Ами чуть склонила голову и посмотрела на меня с нескрываемой, едкой иронией опытного инквизитора.

— Твой дом полон красивых Восходящих женщин, Кир. Очень красивых. И, надо признать, все они умеют так сладко и многозначительно улыбаться, что от этих улыбок у нормального человека начинает чесаться позвоночник. Если это тоже часть нашей хвалёной городской обороны, то вы тут, в тылу, живёте гораздо опаснее, чем мне казалось.

На этот раз я всё-таки не выдержал и рассмеялся по-настоящему, чувствуя, как со смехом уходит часть накопившейся за сутки каменной усталости.

— Добро пожаловать на большую войну, Ами…

Кочевница коротко усмехнулась, но эта сухая, дежурная усмешка не задержалась на её лице ни на секунду и уж тем более не стала ни на градус теплее от моего ободряющего тона. Бывший инквизитор вообще не принадлежала к сентиментальной породе людей, у которых настроение способно распускаться, словно весенний цветок, от пары удачно подобранных фраз. Любые слова для неё всегда оставались либо работающим инструментом дела, либо бессмысленным шумом вокруг него, и, глядя сейчас на то, как она деловито щурится на затянутое свинцом серое небо над каналом, переводит внимательный взгляд на отдыхающих под навесами кархов и оценивает залитый водой мокрый камень двора, я с предельной ясностью понимал, что всё, не ведущее напрямую к следующему тактическому шагу, она уже безжалостно вышвырнула из головы. Это был абсолютно правильный, единственно верный на войне подход, и, наверное, именно поэтому её холодная отстранённость раздражала меня сейчас куда меньше, чем должна была бы в любой другой ситуации.

Я оставил её во дворе заниматься подготовкой к предстоящему рейду и тяжело зашагал обратно в дом, с каждым шагом всё отчётливее чувствуя, как в теле начинает расползаться вязкая и глухая тяжесть, которая приходит не после одного скоротечного боя, а после слишком длинного, вымотавшего все нервы древодня, где тебе пришлось без пауз побыть и командиром, и радушным хозяином, и безжалостным палачом, и дипломатичным переговорщиком, и мужем, и тем человеком, который вынужден прямо на ходу перешивать собственные трещащие по швам планы, пока они ещё не успели окончательно лопнуть. Подошвы моих сапог мерно и глухо стучали по камню, отмеряя пройденное расстояние, а где-то там, за глухой стеной, уже не на территории усадьбы, а дальше, в самом городе, кто-то надсадно ругался на застрявшую телегу, кто-то с криками гнал скотину, кто-то хрипло орал на нерасторопных грузчиков. Осаждённый, сжавшийся в напряжении Манаан не замолкал ни на секунду, он просто периодически менял голоса, ровно так же, как измученный лихорадкой больной меняет позу на жёсткой койке, когда одна боль начинает приедаться и её тут же сменяет другая. Внутри особняка было значительно теплее, здесь густо пахло нагретым камнедеревом, сытной пищей с кухни и тем лёгким, въедливым лекарственным духом, который Энама, кажется, уже успела намертво втереть в деревянную и каменную плоть этого большого и старого дома. В дальнем крыле кто-то из детей негромко, сонно засмеялся, и я на секунду рефлекторно замедлил шаг, внезапно поймав себя на том, что прислушиваюсь сейчас не к тому, как бьёт наша артиллерия с форта, и не к далёкой канонаде с того берега, а именно к этому большому дому — так чутко слушают грудь тяжелораненого, пытаясь по хрипам понять, дышит он ещё ровно или уже захлёбывается. Дом пока дышал, пусть и немного нервно, с перебоями, но дышал, и это осознание, как ни странно, тоже помогало мне сейчас держаться на ватных ногах.

К ночи огромный дом притих не потому, что в нём стало меньше людей или проблем, а исключительно потому, что у всех его обитателей банально кончились физические силы шуметь. Повисла специфическая, натянутая тишина населённых беженцами и бойцами мест, где каждый человек ещё жив, каждый ещё пытается делать что-то полезное, но функционирует уже на самом последнем внутреннем резерве, без малейшего желания на лишний звук или резкое движение. Из дальнего крыла доносился едва уловимый, успокаивающий шорох — там заботливая Энама укладывала спать детей, а где-то внизу, на кухне, коротко звякнула перемываемая посуда. За толстыми каменными стенами осада никуда не исчезла, она всё так же скалилась из темноты, но внутри дома она на пару коротких часов как будто милостиво втянула свои когти.

Я прошёл в кабинет, плотно закрыл за собой тяжёлую дверь, отсекая все внешние звуки, тяжело опёрся ладонями о столешницу и некоторое время просто стоял в такой позе, невидяще глядя на разложенную карту и физически чувствуя, как моя собственная голова начинает буквально нагреваться изнутри от чудовищного перегруза. От той самой накопленной, злой и сухой усталости, которую нельзя просто взять и проспать, потому что даже в коротком, тревожном сне она не отступает ни на шаг, продолжая давить осознанием того, что нависшие над нами смертельные проблемы никак не решаются сами собой.

Именно поэтому, когда я наконец с усилием выпрямился и привычным усилием открыл свою Скрижаль, делал я это без всякого картинного позёрства и без малейшей мысли о вкусе хорошего алкоголя. Холодный, чёткий рунный интерфейс мгновенно вспыхнул перед глазами, и нужный мне глиф лежал в своей ячейке спокойно и почти насмешливо — будто этот магический конструкт заранее знал, что к нему всё равно придут именно так, не ради праздного удовольствия, а как к экстренному инструменту. Я мысленно выбрал Руну-предмет и без колебаний отдал на её активацию несколько капель Звёздной Крови. В раскрытую ладонь легла приятная тёплая тяжесть, пальцы ощутили гладкое стекло и шершавую поверхность пробки, а в воздухе тут же разлился густой, насыщенный запах цветочного бренди. Бутылка была увесистой, тёмное стекло надёжно держало внутри себя янтарный огонь жидкости, а когда я резким движением сорвал неподатливую пробку, аромат накрыл меня с головой — полевые цветы, тягучий мёд, ярко выраженная горькая травяная нота и та самая свирепая крепость, которую не нужно было угадывать по первым каплям, она сама властно входила в нос, словно армейская команда.