Самое забавное, а может быть, и самое паршивое в моей нынешней жизни всегда сводилось к одному и тому же парадоксу. Я мог совершенно спокойно наблюдать за тем, как вражеская понтонная переправа вспухает жирным красно-чёрным бутоном термобарического взрыва, щедро усиленного рунной магией. Я мог с предельно холодной головой подавлять чужую волю, подчиняя себе инфернального некроэмиссара, и даже не сходить после этого с ума, методично планируя ночную резню на противоположном берегу. Но стоило мне переступить порог собственного дома, стягивая с себя груз кровавой усталости, и увидеть, как степная кочевница, с которой мы делили пыль дорог, пролитую кровь и весьма специфический жизненный опыт, сидит в моей гостиной в плотном кольце моих же жён, — как внутри всё сжималось. В такие секунды мне начинало казаться, что настоящая война куда проще, понятнее и, пожалуй, действительно забавнее, чем то, что разворачивалось сейчас перед моими глазами.

Я переступил порог большой столовой и по одному только повисшему в воздухе напряжению мгновенно понял, что безнадёжно опоздал. Я явился ровно к тому моменту, когда всё самое неудобное и болезненное уже шло полным ходом, но ещё не успело вылиться в прямое, откровенное членовредительство. Я машинально прищурился от мягкого дневного света, заливавшего комнату, мазнул взглядом по белеющей в окнах глади озера и с глухим облегчением отметил про себя, что дети благоразумно сидят где-то в дальнем крыле и не высовываются. А здесь, в просторном помещении, безраздельно царила та особая, вязкая, звенящая тишина, которую умные женщины умеют создавать не грубым молчанием, а убийственно подчёркнутой, безукоризненной вежливостью.

Мой взгляд сразу же зацепился за Ами. Её усадили именно туда, куда и положено сажать почётную гостью из уважения, а на деле — чтобы лишить маневра: в самый центр, аккурат между Даной и Лианой. Именно поэтому степнячке было сейчас настолько невыносимо тесно. В открытом, честном бою, в седле боевого карха, под шквальным огнём или проливным дождём, в изматывающем зное Кровавой Пустоши или на раскачивающейся палубе «Золотого Дрейка» она всегда находилась в своей родной стихии. Там она твёрдо стояла на ногах, всегда знала, как ударить и каким будет её следующий шаг. Здесь же, среди гладких, воркующих голосов, полузаметных многозначительных улыбок, тонких фарфоровых чашек, аромата травяного настоя и густого женского любопытства, бывший инквизитор превратилась в загнанного в угол хищного зверя. Зверя, которого завели в изящную гостиную вроде бы без цепи, но явно не по его собственной воле.

И мои жёны, надо отдать им должное, вели свою игру абсолютно безупречно. То есть так, что мне стало по-настоящему страшно.

Нейла, лениво опершись острым локтем о полированную столешницу, как раз заканчивала формулировать очередной вопрос, который по своей внешней форме звучал невинно, а по внутренней сути являлся чистой, разрушительной диверсией.

— … и вы действительно так долго путешествовали совершенно вдвоём? — протянула она с тем тягучим, бархатным ядом, который умела дозировать с почти художественной точностью. — По этим диким пустошам, по голой степи, по тем жутким местам, где нет ни приличных кантин, ни общества, ни даже нормальной горячей бани? Должно быть, такие лишения очень сильно сближают людей.

Ами медленно повернула голову и посмотрела на неё в упор, не моргая.

— Иногда… — ответила она после короткой, выверенной паузы, в которой звенела сталь. — Если вы сами когда-нибудь решите попробовать нечто подобное, то сможете на собственном опыте оценить, насколько сильно это иногда утомляет.

Я чуть было не усмехнулся в открытую, остановив себя в самую последнюю секунду. Ответ был хорош. Короткий, сухой и отсекающий. Но именно по этой рубленой сухости я отчётливо видел, насколько Ами здесь душно и неуютно. Она предпочла бы прямо сейчас ещё раз выйти на смертный бой против Песчаного Великана, чем выдержать хотя бы лишний час такого изощрённого обмена любезностями.

Но тут же в атаку вступила Лиана, сидевшая по другую сторону. Она чуть склонила голову и мягко, почти по-сестрински, с обезоруживающей заботой поинтересовалась:

— А это правда, что на Соляных Равнинах, дочери сами выбирают себе мужей по своему вкусу?

Вопрос был задан именно тем ровным, спокойным тоном, каким обычно расспрашивают о чужих экзотических обычаях из одного лишь искреннего этнографического интереса. Но, слишком хорошо зная Лиану, я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что интерес там заложен отнюдь не только исследовательский.

Ами подняла свою чашку с настоем, подержала её в воздухе, но пить не стала, аккуратно опустив блюдце обратно на стол.

— Правда, — ровно произнесла она. — И это очень удобно. Гораздо меньше споров потом возникает.

Энама, стоявшая чуть в стороне, как раз в этот момент ловко меняла блюдо на столе. При словах степнячки она почтительно опустила глаза. Не то чтобы она смутилась, вовсе нет — просто её внутренний хронометр и инстинкт самосохранения подсказали ей, что лучше не отсвечивать и не участвовать в том, что уже пахло отнюдь не мирным семейным ужином, а грамотно спланированной, превосходно сервированной засадой.

Дана соизволила заметить моё присутствие только тогда, когда я подошёл к столу почти вплотную. Она плавно повернула голову, скользнула по мне оценивающим взглядом и чуть заметно улыбнулась — ровно настолько, чтобы её улыбка не выглядела ни вызывающим приглашением к скандалу, ни открытым злорадством победительницы.

— А вот и господин наш, — пропела она своим низким, грудным голосом. — Мы как раз беседуем. О дальних путешествиях. О разных людях. О диковинных нравах. И о том, как некоторые мужчины обладают поразительным умением находить себе весьма интересные знакомства вдалеке от родного дома.

— Это ты сейчас мне подробный рапорт зачитываешь или уже сразу выносишь приговор? — хмыкнул я, стягивая с рук перчатки и тяжело опускаясь на свободный стул.

— Пока это была только вводная часть, господин мой, — всё так же сладко и непроницаемо улыбнулась в ответ она.

Нейла, не удержавшись, тихо фыркнула в кулак. Ами сидела с такой болезненной, струной натянутой собранностью, которая сейчас выдавала её напряжение сильнее любых неосторожных слов. Кажется, бывший инквизитор прекрасно понимала механику происходящего. Все эти вопросы пока ещё не касались банальной ревности, женской обиды или защиты права собственности. Нет. Это была классическая разведка боем. Проба на излом. Жёсткая проверка того, кто есть кто, сколько в тебе осталось невыжженных нервов, как ровно ты дышишь под давлением, где непроизвольно вздрогнешь, а где оскалишься и укусишь в ответ.

И именно в этот момент я, к своему собственному глухому раздражению, внезапно осознал, что мне её жаль. Но жаль не потому, что она вдруг показалась мне слабой. Слабой Ам’Нир’Юн не была никогда. Ровно наоборот. Вся её биография могла бы служить наглядной иллюстрацией к жестокому учебнику о запредельной стойкости, непоколебимой преданности долгу и железной дисциплине. Достаточно было вспомнить хотя бы тот случай, когда она шагнула за мной в плен, как за своим полноправным командиром, хотя этот самый плен с огромной долей вероятности мог стать для нас обоих лишь короткой ступенькой на пути к эшафоту. Моё сочувствие вызывало то, что она пришла ко мне в этот дом не как побитая жизнью просительница и уж тем более не как враг. Она пришла с реальной, осязаемой помощью, привела за собой верных бойцов, принесла практическую пользу фронту, а в итоге оказалась бесцеремонно посажена в самый эпицентр живого, изощрённого и очень красиво обставленного испытания, к которому никакая суровая степная школа, виртуозное владение саблей или мощная боевая Руна просто не готовят.

— Ладно, — сказал я, обрезая повисшую паузу, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Хватит уже пытать живого человека светскими приличиями. Ами, у тебя ведь ко мне дело?

Она перевела свой тёмный взгляд на меня, и в глубине её глаз на короткое мгновение мелькнуло то самое острое, злое облегчение, которое испытывает загнанный в окоп боец, когда артиллерия наконец убирает лишнюю огневую завесу и командир разрешает говорить по существу задачи.

— Да, Кир, — спокойно и твёрдо ответила она. — Дело есть.

— Какая жалость, — задумчиво протянула Дана, слегка склонив голову набок. — А мне уже начало казаться, что ещё немного, буквально пара вопросов, и мы наконец выясним самое важное.

— Что именно ты собралась выяснять? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает ворочаться усталое раздражение.

Она легко, с изящной небрежностью повела плечом.

— Например, было бы совсем неплохо понять, господин мой, не стоит ли нам взять в компанию жён Кровавого Генерала такую необузданную, горячую дочь Великих Соляных Равнин. С её несгибаемым характером, её верными людьми и хищными кархами. Для мирного домашнего хозяйства, пожалуй, польза от сомнительная, но вот для большой войны — вполне себе достойная партия.

В просторной комнате стало совсем тихо. На этот раз даже ядовитая Нейла не сразу нашлась с репликой. А я, глядя на непроницаемое лицо Даны, очень отчётливо и остро почувствовал, что урги с их бесконечными понтонными переправами, тяжёлыми батареями и штурмовыми лестницами — это, конечно, смертельно серьёзно. Но, как выясняется, и в моём собственном доме меня осаждают весьма изобретательно, беря в клещи с не меньшим тактическим гением.

— Дана, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — ты сейчас либо очень тонко издеваешься надо мной, либо стратегически мыслишь на слишком уж далёкую перспективу.

— А я, супруг мой, уже давно стараюсь мыслить исключительно далёкими перспективами, — невозмутимо парировала она, не отведя взгляда.

— Я обязательно обдумаю эту невероятно интересную идею на досуге, — усмехнулся я, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи, — но для начала было бы действительно неплохо, если бы меня в этом гостеприимном доме просто покормили горячим.

Переведя взгляд на застывшую Ам’Нир’Юн, я коротко подмигнул ей и ободряюще усмехнулся. Дальнейший ужин прошёл в почтительной тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и короткими, ничего не значащими бытовыми репликами, за которыми все мы прятали свои истинные мысли.

* * *

Настоящий подарок Ами держали не в жилых комнатах особняка, а в сыром, пропахшем плесенью и железом нижнем подвале при старой мастерской. И когда мы вчетвером спустились туда по щербатым ступеням — я, Соболь, Броган и сама степная кочевница, — я по одному только запаху застарелой крови и застоявшегося страха сразу понял, почему Дана там, наверху, произнесла слово «багаж» именно с таким специфическим, брезгливым тоном.

Пленный арминумский офицер сидел прямо на холодном полу у каменной стены. Он был связан так тщательно и жестоко, как вяжут отнюдь не ценного заложника для грядущего выкупа, а исключительно того человека, которому не доверяют даже малейшего права пошевелить плечом без прямого разрешения конвоира. Его руки были жёстко заведены за спину, локти безжалостно стянуты сыромятными ремнями, ноги в щиколотках перехвачены толстой верёвкой, а грудь крест-накрест перетянута через вкопанный опорный столб.

Лицо его было разбито, причём разбито не в слепой ярости, а очень аккуратно, методично и со знанием дела. Били его ровно по тем чувствительным болевым узлам, где контролируемая боль быстрее всего помогает человеку искренне полюбить правду и начать предельно точно формулировать свои ответы на заданные вопросы. На его левом виске коркой застыла запёкшаяся кровь, одна скула уродливо вздулась багровым синяком, а на некогда щегольском воротнике суконного мундира намертво въелась дорожная грязь вперемешку с засохшими пятнами вонючей болотной тины.

Но мундир, несмотря на все следы насилия, оставался легко узнаваемым. В гостях у нас сидел не какой-то случайный наёмник, а настоящий, кадровый арминумский офицер из полевой артиллерии. Очень неплохо.

Рядом с ним, на перевёрнутом деревянном ящике из-под патронов, лежал его командирский кожаный планшет, всё ещё закрытый на медную застёжку. Броган, молчаливо шагнув вперёд, поднял его, щёлкнул ремешком, раскрыл и без единого слова показал мне содержимое. Я пробежался взглядом по исписанным листам. Внутри хранились отнюдь не сентиментальные любовные письма и не графоманские походные заметки, а педантично составленные таблицы, расчерченные секторы обстрела, математические расчёты баллистики, углы возвышения, нормы расхода боеприпасов, сигнальные метки, точная привязка к ориентирам на местности и краткие, рубленые записи по приоритетным целям. С этих страниц на меня смотрело настоящее лицо войны. Рациональное. Человеческое. Сухое и пугающе рабочее.

— Где именно его взяли? — спросил я, не отрывая взгляда от таблиц, хотя сам ответ был уже не так важен по сравнению с голым фактом поимки такого «языка».

Ами с привычной звериной грацией опёрлась плечом о дверной косяк и скрестила руки на груди.

— На открытой воде с ним встретились, — ровным голосом доложила она. — Он шёл не в вашу сторону и не от вас, а перемещался между их береговыми узлами связи. Передвигался на лёгкой, быстрой лодке, всего с двумя крепкими гребцами-ургами и несколькими стрелками охраны. Все они теперь кормят озёрных рыб на дне. А этот экземпляр показался мне куда ценнее, чтобы пускать его в расход.

— Ты вообще знала, кого именно берёшь на абордаж?

— По званию и имени, разумеется, нет, — хмыкнула степнячка. — Но по тому, как отчаянно и грамотно его берегли эти стрелки, было абсолютно ясно, что это не просто какой-то умный штабной писарь. А уж когда мои люди распотрошили его вещи и нашли этот планшет, всё стало ещё яснее.

Офицер с трудом поднял тяжёлую голову и посмотрел на меня. В его заплывших глазах читалось то самое специфическое выражение, с каким обычно смотрят не на безоговорочного победителя, а на выскочку, которого очень хочется искренне презирать, но по жестоким обстоятельствам пока приходится терпеть живым. В этом мутном взгляде густо смешались первобытный животный страх, бессильная ненависть, чудовищная усталость, врождённая офицерская спесь и то самое последнее, самоубийственное упрямство, на котором люди держатся ровно до тех пор, пока им наглядно не объяснят, что весь их привычный, упорядоченный мир уже безвозвратно расползается по кровавым швам.

— Как звать? — холодно бросил я.

Пленник упрямо сжал разбитые губы и промолчал.

Броган, даже не удостоив его взглядом, лишь слегка шевельнул пальцами правой руки. Один из его угрюмых бойцов, неподвижно стоявших в тени у двери, сделал короткий шаг вперёд. Офицер конвульсивно дёрнулся в своих стягивающих ремнях ещё до того, как к нему успели прикоснуться.

— Младший офицер Рессаль, — глухо процедил он сквозь зубы, выплевывая слова вместе с кровавой слюной. — Артиллерийская служба. И можете больше не тратить на меня свои силы, я всё равно не стану вам ни в чём помогать.

— Уже помог, — совершенно спокойно и обыденно констатировал я, кивнув на планшет в руках Брогана. — Своими прекрасными документами.

Он бессильно скрипнул зубами, осознавая правоту моих слов. Я сделал пару шагов и присел перед ним на корточки, так, чтобы наши глаза оказались ровно на одном уровне, заставляя его смотреть прямо на меня.

— Слушай меня очень внимательно, младший офицер. Мне сейчас абсолютно не нужно твоё дешёвое благородное молчание и игры в героя. От тебя требуется одно простое подтверждение, и, пожалуй, что на этом мы с тобой закончим. Батарея на левом берегу Лагуны. Кто конкретно ей командует — урги?

Он криво, болезненно усмехнулся разбитым в мясо ртом.

— Урги? Нет… Если бы там командовали урги, вы бы уже радостно праздновали победу, разглядывая дымящиеся груды искорёженного железа, а не получали снаряды с настоящих, превосходно замаскированных батарейных позиций.

— Кто тогда там распоряжается?

Он снова погрузился в глухое молчание, но на этот раз в его сжатых челюстях читалось не слепое упрямство, а холодный, загнанный в угол расчёт. Он чётко понял, где именно пролегает граница действительно важной для меня информации.

Соболь, который всё это время неподвижно стоял в стороне и молча, своим светящимся кибернетическим глазом сканировал схемы в планшете, сухо и веско проговорил:

— Значит, мы правильно думаем, Кир. У них там, на том берегу, сидит не один какой-то залетный грамотный офицер-наёмник, а выстроена полноценная система. Армейский штаб. Снабжение. Хорошо. Это уже крайне полезное знание.

Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как ноют уставшие суставы.

— Броган. Этого офицера — окончательно не ломать, он мне ещё может пригодиться в здравом уме. Но раскрой его до дна. Мне позарез нужно имя старшего начальника по всем батареям, имя того интенданта, кто курирует их логистику и снабжение, и вообще имя того ублюдка, кто сводит им всю эту разношерстную музыку в одну слаженную партитуру.

— Сделаем в лучшем виде, командир… — так же скучно и профессионально отозвался Броган, пряча планшет.

Я уже развернулся и собирался выходить из подвала, когда Ами негромко, но очень отчётливо произнесла мне в спину:

— Это мой личный подарок, Кир. Просто чтобы ты больше не сомневался.

Я остановился и медленно обернулся к ней, вглядываясь в её непроницаемое лицо.

— В чём именно я не должен был сомневаться?

— В том, что я проделала весь этот путь не для того, чтобы с безопасного расстояния посмотреть, как ты красиво и героически умираешь в глухой осаде. Я пришла для того, чтобы встать плечом к плечу рядом с союзниками и разделить нашу общую судьбу…

Вот это уже было гораздо ближе к нормальному, честному разговору, ради которого всё и затевалось.