— Нет, — повторил я уже тише, прекрасно понимая, что глухое раздражение, которым я отрезал Дану секунду назад, предназначалось вовсе не ей, а всей накопившейся усталости этого бесконечного дня. — На импе пойду я, и для вас там совершенно точно нет места.

Она даже не отвела взгляда, продолжая стоять в густой тени каменной арки, выпрямившись так спокойно и уверенно, будто мои резкие слова не осадили её, а лишь подтвердили некое давно принятое внутри решение. От этой невозмутимости мне сделалось ещё досаднее, потому что в последнее время с Даной всё чаще выходило именно так: ты бросаешь ей тяжелое слово, подсознательно ожидая встретить привычную обиду, покорность или женскую робость, а в ответ натыкаешься на совершенно новую, тихую, но непробиваемо упрямую силу, проросшую в ней на какой-то неведомой почве и по совершенно иному поводу.

Я уже по её глазам видел, как именно она собирается ответить, но как раз в этот тягучий миг из узкого прохода, ведущего во внутренний двор, выбежал посыльный. Это был молодой фельдъегерь, совсем ещё мальчишка, насквозь мокрый от пота, с толстым слоем серой дорожной пыли на форменных сапогах и таким обречённым выражением лица, словно штабные отправили его не за мной, а прямиком на плаху.

— Сударь… Эээ… Генерал! — он испуганно запнулся, жадно ловя ртом воздух и пытаясь перевести дух. — Вас срочно просят в штаб! И велели передать, что немедленно! Ари Чи уже там, и другой генерал тоже прибыл, и даже Броган с ними. Говорят… говорят, что это внеочередной совет.

Само слово «совет» в плотно осаждённом городе всегда звучит исключительно погано, заставляя внутренности рефлекторно сжиматься. В наших реалиях это обычно означало, что где-то на стенах уже проломили ту самую оборону, которую ты ещё вчера уверенно называл надёжной, или же внезапно вскрылось нечто настолько скверное, на что ты сам искренне надеялся не смотреть хотя бы до завтрашнего древодня. Я молча и коротко кивнул, принимая весть, и посыльный тут же с облегчением растворился в тенях двора, как человек, успешно спихнувший с плеч самое неприятное поручение в своей смене.

Дана лишь чуть заметно склонила голову, и в этом плавном движении, к моему искреннему удивлению, не проскользнуло ни капли торжества, ни даже тени мелочной женской мести за мой недавний выпад. В ней читалась только глубокая, сугубо деловая усталость человека, несущего свой край общей ноши.

— Значит, на вылазку вы пойдёте не сейчас, господин мой? — ровно и почти обыденно уточнила она.

— Похоже, что так, — глухо отозвался я, чувствуя, как безвозвратно срываются мои планы.

— Тогда, господин мой, приходите отужинать домой, — произнесла она без тени иронии. — Я и сёстры будем очень рады видеть вас за столом.

Я по привычке хотел было огрызнуться, бросив что-нибудь хлёсткое, но вовремя прикусил язык и не стал. Накопленная усталость последних бесконечных суток сидела у меня прямо в затылке тяжёлым, пульсирующим камнем, а в той части сознания, где ещё вчера ярко горела простая и ясная боевая злость, теперь начинала предательски скапливаться вязкая, серая муть сомнений. Это было исключительно паршивое внутреннее состояние для командира, которому прямо сейчас предстоит принимать критические решения за весь этот измученный город, за свою уцелевшую роту и за тот самый дом, в котором теперь, помимо жён, прятались уже не чужие дети, одинаково пахнущие остывшей кашей, дешёвым мылом и липким, невыветриваемым страхом.

Оставив Дану у арки, я вышел во двор, пересёк его быстрым, заученным шагом и уже на ходу поймал себя на одной предельно чёткой мысли, от которой губы сами собой искривились в злой усмешке. Мой красивый, по-солдатски прямолинейный план про дерзкую ночную вылазку на тот берег, где я собирался одним большим железным кулаком вмазать по зарвавшемуся умному врагу так сильно, чтобы тот надолго забыл дорогу к стенам Манаана, не успел толком родиться в моей голове, как его уже срочно вызвали на штабное отпевание.

* * *

В просторной сумрачной зале, которую мы в Гранитном Форте по привычке называли штабом, стоял тот самый специфический, въедливый запах, что всегда образуется в закрытых помещениях, где уставшие люди слишком долго и слишком серьёзно пытаются выиграть безнадёжную войну, не имея на руках ни нормальной укомплектованной армии, ни хотя бы минимально достаточного количества времени. Воздух был тяжело пропитан ароматом прогорклого эфоко, кислым душком непросыхающей влажной ткани форменной одежды, стылостью старого холодного камня, едким мужским потом и пылью от жёлтой тростниковой бумаги, с которой нервные руки то и дело грубо стирают, наспех перерисовывают и снова густо пачкают грифелем тактические стрелки на истрепавшихся картах.

В самом центре грубо сколоченного стола была развёрнута большая подробная карта Манаана и всего прилегающего ближнего пояса, исчёрканная пометками до такой степени ряби, будто по её поверхности часами ползали не напряжённые пальцы штабистов, а целая стая нервных, хаотично мечущихся насекомых, оставляющих за собой грязные чернильные следы.

Соболь неподвижно нависал над картой, тяжело опершись обеими мозолистыми ладонями в деревянную столешницу. Витор ван дер Киил сидел прямо напротив него, всем своим видом демонстрируя ту крайнюю степень истощения, которая неизбежно появляется у человека, недоспавшего ровно до той грани, когда ему становится абсолютно всё равно, удастся ли ему сохранить перед подчинёнными хотя бы жалкие остатки своей хвалёной аристократической осанки. Ари Чи молча и сосредоточенно жевал мундштук своей трубки, даже не пытаясь её раскурить, а Броган застыл чуть в стороне от остальных, и на его грубо вытесанном, жёстком лице уже крупными буквами была написана та самая отвратительная часть предстоящего разговора, которую нормальные люди обычно стараются отложить хотя бы на один спасительный час.

— Ну? — бросил я вместо формального приветствия, подходя вплотную к столу и вглядываясь в их лица. — Кто именно умер, что вы решили так срочно меня выдернуть?

— Пока никто, к счастью, не умер, — хмуро отозвался Соболь, не меняя позы. — Что само по себе, если ты согласишься взглянуть на общий фон, можно считать почти настоящим праздником. Ты запланировал ночной рейд на импе?

— Да…

— Его в любом случае придётся придержать. Сначала посмотри вот на это.

Он резко ткнул толстым пальцем в перепачканную карту, безошибочно указывая на извилистый левый берег Исс-Тамас на котором была начертана подробная схема расположения вражеских позиций — то самое место, где ещё вчера мы с азартом жгли их понтоны и артиллерийские батареи, а уже сегодня с утра получили в ответ столь грамотную и методичную порку, что для местных диких мерок это выглядело пугающей аномалией.

Я перевёл вопросительный взгляд на сержанта:

— Броган? Твои подопечные постарались?

Тот не стал тратить время на предисловия.

— Тот самый первый пленный, которого наши ребята взяли живым прошлой ночью, наконец-то соизволил разговориться. Сделал он это, разумеется, отнюдь не из внезапно вспыхнувшей любви к истине. Просто вовремя осознал, что дальнейшее геройское молчание здоровья ему категорически не прибавит, командир. Так вот, он оказался не каким-нибудь бестолковым строевым ургским прихвостнем с дубиной и даже не рядовым служакой. Это чистокровный арминумец. Официально приписан к службе снабжения. Если смотреть формально, то числится мелким помощником интенданта, но фактически именно этот человек работал главным координатором всех речных поставок на наш участок фронта. Он лично отвечал за бесперебойные корма для тягловых тауро, за подвоз боеприпасов для тяжёлых батарей, за распределение строительного инструмента для наводки понтонов и за строгую очерёдность движения их нескончаемых обозов к переправам.

Я снова молча опустил глаза на исчерченную карту, чувствуя, как внутри разливается холодное понимание. Произнесённые Броганом слова звучали вполне буднично и почти что скучно, но я слишком хорошо знал, что именно из таких скучных, серых слов и складывается хребет любой настоящей войны. Её выигрывают вовсе не красивые, залихватские кавалерийские атаки, не истеричные выкрики «ура» и не дешёвая героика позирования на фоне живописного пожара. Её выигрывает вот такой неприметный человек с бумагами, который абсолютно точно знает, в какой конкретно день и на какой именно отмели нужно разгружать тяжёлые ящики с арбалетными болтами, чтобы ровно через двое суток у другого такого же деловитого человека на противоположном берегу они внезапно не закончились прямо посреди штурма.

— И что с того? — устало спросил я, поднимая на них взгляд. — То, что у них там сидят не только дикари, мы с вами и без его откровений уже давно подозревали.

— Мы-то подозревали, — раздражённо кивнул Витор, дёрнув щекой. — Но только теперь у нас есть железное, задокументированное подтверждение. И, кроме того, есть ещё второе обстоятельство. Я прекрасно понимаю, Кир, что мы все здесь смертельно устали и хотим перейти к делу, но ты просто дослушай до конца.

С этими словами Броган молча вытащил из-под края большой карты сложенный вчетверо плотный лист тростниковой бумаги, аккуратно развернул его грязными пальцами и толкнул по столешнице прямо ко мне. Я присмотрелся: на листе ровными рядами шли несколько длинных колонок цифр, виднелись какие-то чёткие отметки, разбитые по древодням, стояли специфические условные значки и лаконичные штабные пометки. Сама бумага была щедро заляпана засохшей грязью и чем-то отвратительно бурым, подозрительно напоминающим старую кровь, но мелкий, убористый почерк неизвестного клерка оставался безупречно разборчивым.

— Эту занятную бумагу нашли при обыске второго пленного, — ровным тоном пояснил Броган, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Люди Белого Озера его взяли живым только вчера вечером, прямо на дальних подступах к нашему периметру. Наши патрульные сначала по привычке решили, что попался обычный бестолковый связной, но глубоко ошиблись. Этот кадр состоит при их артиллерийской батарее. Он, конечно, не старший командир расчёта, но определённо из числа тех грамотных технарей, кто досконально понимает, что, куда и в какое именно время должно прицельно стрелять. По его собственным, выбитым на допросе словам, та самая злополучная батарея на том берегу Исс-Тамас работает вовсе не «слишком умно для тупых ургов», как мы тут беспечно выражались между собой ещё вчера. Она работает ровно так, как и должна по всем уставам работать настоящая боевая батарея, которой командуют профессиональные люди с соответствующей армейской выучкой, имеющие достаточное время на подготовку и пристрелку.

Я протянул руку и взял тростниковый лист. Мой взгляд быстро скользнул по строкам: в самой верхней части документа чётко шли пристрелочные отметки с разбивкой по нашим оборонительным секторам, чуть ниже расписывались точные временные окна для массированного огня, а ещё ниже был педантично рассчитан предполагаемый расход тяжёлого боезапаса и сделана строгая логистическая привязка к наведенным мостам. Эта найденная в грязи схема была не просто академически грамотной. Она была до тошноты правильной, скупой и по-своему, по-военному красивой. Никаких лишних поясняющих слов, никакого имперского пафоса в заголовках, ни грамма дурной полевой самодеятельности. Просто голая математика смерти. И я слишком хорошо знал на собственной шкуре, что именно такие бездушные бумажные схемы в итоге убивают людей надёжнее всего остального.

— Значит, общая картина у нас вырисовывается следующая, — мрачно подытожил Соболь, когда я, наконец, отпустил лист и тот мягко лёг обратно на столешницу. — У нас там, на вражеском берегу, собралась не просто дикая орда ургов, которую тупые вожди подталкивают в спину копьями. У нас там развёрнут полноценный, функционирующий человеческий штабной узел. Они навели мосты, пустили по строгому графику обозы, выставили и пристреляли батарею, обеспечили её прикрытием, наладили грамотное рассредоточение пехоты под нашим ответным огнём, выстроили строгий порядок движения колонн, используют ночные окна для перегруппировки и не забывают про маскировку. И кто-то очень умный прямо сейчас сидит там и сводит всё это разрозненное дерьмо в одну работающую систему.

— Причём этот невидимый «кто-то» совершенно не обязан маячить на передовой или выставлять себя напоказ, — веско добавил Витор, медленно проведя ногтем прямо по изгибу нарисованной линии реки. — Он вполне может комфортно сидеть где-нибудь в глубоком тылу, пить горячий эфоко, методично писать приказы и за всю войну ни разу лично не махнуть саблей. Но именно этот ублюдок прямо сейчас делает из окружающей нас скотины настоящую, смертоносную армию.

Я не отрывал тяжёлого взгляда от чернильных линий на карте, физически чувствуя, как внутри меня с пугающей, неприятной ясностью оседает то самое понимание, которое я умом ухватил уже несколько минут назад, но до последнего старательно отгонял. Отгонял просто потому, что мне было слишком уж по-человечески соблазнительно продолжать представлять эту осаду чем-то вроде большой, понятной и честной ночной охоты. Где можно собраться, тихо выйти в темноту с лучшими бойцами, выследить в лагере самого главного вожака, резко воткнуть ему заточенный нож примерно в горло — и наутро всё вражеское войско закономерно посыплется в панике. Это была очень простая, удобная и по-своему невероятно красивая солдатская ложь.

— Мой запланированный выход на импе, — проговорил я медленно и тяжело, уже даже не пытаясь спорить с очевидным, а просто вслух доводя до логического конца их жестокую мысль, — в таком изменившемся раскладе даст их штабу чересчур громкую и предсказуемую цель. Если ими командуют арминумцы, они не станут бестолково бегать за моей группой по кустам с дубинами наперевес, как это сделали бы обычные урги. Они мгновенно вцепятся в наши собственные открывшиеся батареи, выбьют наводку и перебьют сигналистов на стенах, а пока я буду героически ломать им один изолированный узел на их берегу, они методично попытаются подбить наш главный оборонительный актив. И если я со своими людьми случайно не успею вернуться до рассвета…

— То возвращаться тебе придётся уже не в укреплённый город, а на дымящиеся развалины, — сухо и безжалостно закончил за меня Соболь, глядя мне прямо в глаза. — Именно так, Кир.

Над столом повисла плотная короткая пауза. Она была ощутимо тяжёлой, но при этом совершенно не мучительной, не требующей оправданий. Это была просто та самая неизбежная рабочая тишина штабной комнаты, в которую твоя красивая, лелеемая идея о дерзком рейде окончательно помирает в мучительных корчах, перестаёт дёргаться и медленно остывает на грязном полу. Я мысленно сплюнул накопившуюся горечь и покорно кивнул, признавая их правоту.

— Ладно. С этим разобрались, мой выход отменён. Что вы предлагаете делать вместо него?

Ари Чи наконец вынул изо рта так и не раскуренную трубку, перестал нервно грызть измочаленный мундштук и впервые за всё время нашего стояния над картой подал свой хриплый голос:

— Вместо этой эффектной вылазки нам предстоит резать врагу не голову, Кир, а сухожилия. Нам нужно бить не по самой охраняемой переправе как таковой, а планомерно уничтожать всё то, что её физически держит и питает. Уничтожать их фуражные корма, перехватывать подвоз, топить пустые баржи, жечь промежуточные склады, портить запас арбалетных болтов, вырезать тягловый скот и ломать сложенные в тылу штурмовые лестницы. Мы должны методично выбить у них из-под ног всё, чем они ежедневно снабжают своё непрерывное наступление. Потому что до тех пор, пока у них в штабе сидят эти умные люди с карандашами, а в обозах едут полные ящики с припасами, они будут отстраивать мосты и лезть на стены снова и снова, не считаясь с потерями.

— А сам город? — глухо спросил я, чувствуя, как сжимаются кулаки от бессилия ускорить развязку.

— Город мы удержим, — твёрдо, без тени сомнения ответил Витор, выпрямляя спину. — Каждый выигранный нами древодень, который эти ублюдки вынуждены впустую тратить на подтаскивание новых тяжёлых осадных машин, на перегруппировку потрёпанных отрядов и бесконечную починку своих горящих мостов, безотказно работает на нас и истощает их ресурсы.

Соболь чуть повернул голову, тяжело покосился на меня жутковатым светящимся красным глазным имплантом и иронично приподнял густую бровь:

— Ты ведь хотел предельной ясности, Кир? Ну так вот она перед тобой, ешь полной ложкой. Мы объективно не выиграем эту осаду ни нашей хвалёной лобовой стойкостью на стенах, ни твоими коварными, отчаянными одиночными вылазками за реку. Единственное, что мы реально можем сейчас сделать — это превратить данную кампанию для их генералов в нечто слишком долгое, невыносимо дорогое по ресурсам и предельно неудобное в плане логистики. А когда у врага под стенами топчется такая огромная, прожорливая армия, обычное бытовое неудобство и голод иногда начинают убивать солдат гораздо эффективнее, чем любая наша артиллерия.

Я уже набрал в грудь спёртого штабного воздуха и собирался язвительно ответить, что строить войну на чужом неудобстве — это план для мелких торговцев, а не для солдат, но в этот самый момент в тяжёлую дубовую дверь коротко, по-военному постучали. На пороге мгновенно вырос один из караульных бойцов, торопливо отдал честь и, слегка сбиваясь, доложил:

— Магистрат, разрешите обратиться. На манаанский нижний причал только что вошла целая группа озёрников, и они привели с собой по воде каких-то совершенно чужих людей. Сами прибывшие просят не поднимать лишнего шума и не бить тревогу, но вооружённых людей на лодках там действительно немало. И старшие среди них уверенно заявляют, что их появление было заранее согласовано с госпожой Даной.

Первую секунду я просто стоял, оглушённый этим нелепым докладом, и искренне не понимал, как такое вообще возможно сквозь плотное кольцо осады. А потом в моей гудящей от недосыпа голове будто громко щёлкнул невидимый тумблер, разом складывая все разрозненные детали в одну невероятную картину.

— С чужими какими именно? — резко переспросил я, подаваясь вперёд.

Боец на мгновение замялся, мучительно подбирая правильные слова для описания того, что он увидел.

— Они… очень необычные, генерал. Тёмнокожие. Высокие, как жерди. Все поголовно затянуты в странные кожаные доспехи степной работы. И… с ними на баржах приплыли крупные хищные ящеры на привязи. Это кархи.

Соболь медленно повернул ко мне голову и впился в моё лицо пронзительным взглядом, будто пытался прочитать по моим зрачкам: знал ли я об этом дерзком визите заранее, или же прямо сейчас, так же как и он сам, получил этот взрывоопасный подарок от мира совершенно неожиданно и без всякой инструкции по безопасной сборке.

— Похоже на то, что это наша степная подруга Ам’Нир’Юн всё-таки соизволила пожаловать в гости? — протянул он медленно, и в его голосе явственно прорезалось мрачное предвкушение. — А твой бесконечный день, Кир, похоже, решил окончательно перестать быть скучным. Признаться честно, я уже начал думать, что она так и не явится на нашу вечеринку.

Я уже широким шагом шёл к выходу из комнаты, на ходу сдёргивая плащ со спинки стула, но у самых дверей на мгновение обернулся и коротко кивнул ему:

— Да, я тоже так думал. Я тоже…

* * *

Я сбежал по каменным ступеням и выскочил к нижним водяным причалам как раз в тот самый удачный момент, когда вся эта немыслимая прибывшая процессия ещё не успела толком разбрестись и раствориться по скрытым внутренним дворам и тёмным боковым городским улицам. Старый портовый Манаан за свою долгую историю вообще умел принимать самых странных и пугающих гостей, но даже по его весьма нетребовательным меркам развернувшееся у кромки воды зрелище было настолько диким, что любой случайно затесавшийся сюда праздный зевака потом ещё добрую неделю захлёбываясь пересказывал бы его на городском рынке. Естественно, с щедрым авторским привиранием и неизбежными философскими вставками про дурные небесные знамения, неотвратимую судьбу и окончательный разврат правящих богачей, снюхавшихся с нелюдью.

Прямо к узкой, склизкой каменной площадке у самой чёрной воды плотно жались длинные боевые лодки Народа Белого Озера — стремительные, хищно-низкие, с характерными высокими носами, густо украшенными сложной резьбой, имитирующей выбеленные рыбьи хребты. А прямо между этими юркими посудинами, тяжело оседая в воду, стояли две широкие грузовые баржи, громоздкие и откровенно неуклюжие. Именно там, на этих баржах, гулко стуча огромными изогнутыми когтями по мокрому деревянному настилу, злобно и раздражённо переминались с лапы на лапу кархи. Присмотревшись, я оценил работу сопровождающих: степняки стянули тварям лапы прочными сыромятными ремнями не до полного обездвиживания, а ровно настолько, чтобы эти чешуйчатые демоны не смогли в один прыжок устроить здесь стихийный кровавый праздник по собственной хищной инициативе. На узкие рептильи морды им предусмотрительно опустили глухие кожаные шоры, лишая обзора, но даже в таком унизительно-скованном виде кархи выглядели отнюдь не послушным тягловым скотом, а как заряженное живое оружие. Оружие, которое слишком долго и утомительно везли в тесных ножнах трюмов и которое уже смертельно устало ждать того момента, когда его наконец спустят с цепей и пустят в настоящее дело.

Над причалом висел густой, резкий, невероятно сложный и пугающе живой запах, от которого с непривычки резало глаза. В нём плотно мешалась вонючая придонная тина, стоялая озёрная вода, прогорклый рыбий жир, прелая мокрая пенька швартовочных канатов, жёсткая дублёная кожа доспехов, едкий чужой человеческий пот, мускусный смрад разгорячённых хищных животных и тот, совершенно ни с чем не сравнимый, сухой привкус горькой степной пыли, который, казалось, намертво въедается в их поры и не смывается даже после такой долгой, сырой дороги по реке. Сами прибывшие кочевники вели себя подчёркнуто тихо, без малейшего показного нахальства или вызова, но именно в этой их мягкой, вкрадчивой тихости как раз и таилось самое неприятное, леденящее душу ощущение скрытой угрозы. Это была та самая специфическая порода людей, которые могут совершенно искренне и безо всякой видимой вражды улыбаться тебе в лицо у костра, а уже через час ты с запоздалым ужасом обнаруживаешь, что твоя главная торговая артерия наглухо перерезана, все твои стада бесследно уведены в ночную мглу, а добрая половина твоих беспечных часовых тихо лежит в кустах с аккуратно перерезанными от уха до уха глотками.

До этой самой минуты пресловутый дикий Народ Соляных Равнин я знал только по двум его ярким представителям — Ами и Хану. Ещё нескольких степняков мне доводилось видеть, но всегда мельком и только издалека.

Мой взгляд мгновенно зацепился за фигуру у деревянного трапа главной баржи. Там, словно настоящая хозяйка положения, стояла Дана. Она была одета в строгую чёрную полевую форму, и её идеально прямая, напряжённая спина, которую она держала как натянутую струну, в последнее время почему-то умудрялась одновременно и до зубовного скрежета бесить, и странным образом успокаивать меня, давая точку опоры. Прямо рядом с ней, чуть отступив в серую утреннюю сторону и сливаясь с камнем как верная безмолвная тень, привычно держалась Энама. Обе мои женщины прямо сейчас вели негромкий разговор с ещё одной высокой фигурой, которую я безошибочно узнал по силуэту ещё за добрую дюжину шагов, даже не разглядев лица. Это, вне всяких сомнений, была Ами.

Она стояла ко мне вполоборота, полубоком к серой воде. Смуглая до черноты, по-звериному вытянутая и гибкая, как смертоносный степной клинок, она была вся туго собрана в ту особую, звенящую внутреннюю плотность, которая безошибочно выдавала в ней человека, с рождения привыкшего не просто расслабленно жить, а ежесекундно держать себя в руках. На её плечах тяжело висел пыльный дорожный плащ из матовой тёмной найт-кожи, под которым тускло поблёскивал потёртый наборный пластинчатый доспех — без малейших следов бесполезных городских украшений или гравировок, воплощающий собой исключительно голую функциональность и открытую угрозу. Чёрные как смоль волосы были безжалостно стянуты на затылке и заплетены в тугую, похожую на корабельный канат, тяжёлую косу, падающую ровно между лопаток. На узком ремённом поясе привычно покоилась изогнутая медвежья сабля в потертых ножнах, а за спиной торчал короткий кавалерийский карабин, спрятанный от речной сырости в глухой кожаный чехол. И всё же, несмотря на этот выверенный, знакомый и уже почти привычный мне грозный боевой облик, я своим намётанным командирским глазом с первых секунд уловил в её позе то, чего, наверное, в жизни не заметил бы ни один из глазеющих посторонних. Ами была на предельном нервном взводе. И это был вовсе не тот привычный боевой мандраж, который охватывает хорошего воина перед кровавой дракой или тяжёлыми дипломатическими торгами с чужаками. Нет, её напряжение имело иную природу: ещё задолго до того, как ступить на эти скользкие манаанские камни, она совершенно чётко и ясно осознавала, что в стенах этого чужого города-крепости ей придётся в разы труднее, чем в открытом чистом поле против любой знакомой вражеской конницы.

Среди всех собравшихся Дана заметила моё приближение первой. Она ни капли не удивилась моему быстрому появлению, лишь чуть плавнее развернулась в мою сторону и, не проронив ни единого лишнего слова при свидетелях, сделала изящный, короткий указующий жест тонкой рукой, словно безмолвно говорила: вот, собственно, и обещанный тебе утренний сюрприз, господин генерал, подходи и принимай по описи.

Повинуясь её движению, Ами тут же резко повернула голову следом, выискивая меня в толпе портовых зевак. Жёсткие черты её тёмного лица остались почти неподвижными, не дрогнул ни один мускул, но вот глубокие, хищные глаза на какую-то неуловимую долю секунды всё же дрогнули и изменились. Ровно настолько, чтобы я, поймав этот быстрый взгляд, с облегчением понял, что вопреки всей ледяной выдержке и хвалёным непроницаемым степным манерам, ей на самом деле было далеко не всё равно, встретила она меня сейчас живым на этих проклятых причалах или нет.

— Доброе утро, господин мой, — подчёркнуто ровно и формально-вежливо произнесла Дана, когда я вплотную подошёл к их странной группе. — К нам в город нежданно прибыли гости.

— Вижу, что не показалось, — хрипло отозвался я, не скрывая мрачного удивления и медленно, оценивающе окидывая взглядом рычащих в намордниках кархов, осевшие под их весом баржи, молчаливо жмущихся к бортам вооружённых степняков, после чего снова намертво пригвоздил взгляд к лицу Ами. — И, как это обычно и водится у самых лучших и долгожданных гостей, пожаловали они к нашему порогу далеко не с пустыми руками.

Едва заметный уголок её жёсткого рта предательски дрогнул в намёке на усмешку, ломая идеальную маску степной воительницы.

— Не начинай жаловаться с порога, Кир, — низким, глубоким голосом отозвалась Ами, глядя на меня. — В этот раз я привезла не только проблемы, но и кое-что действительно полезное для выживания.

— Верю охотно и с превеликим удовольствием, — парировал я, шагая ближе к воде и намеренно понижая голос, чтобы нас не слышали чужие уши. — Только для начала сделай милость, скажи мне одну простую вещь… Как ты со всем этим вонючим, рычащим зверинцем вообще ухитрилась так тихо войти в плотно осаждённый город прямо по воде, чтобы гарнизон на стенах спросонья не принял вас за очередной ургский набег и не расстрелял баржи из баллист?

— Просто потому, что ты, как генерал, всегда имел дурную привычку меня недооценивать, — сухо и без малейшей тени улыбки ответила Ами, скрещивая руки на нагруднике. — А я времени зря не теряла: сначала нашла и перехватила скрытных людей Белого Озера, договорилась с ними о транспорте, а уже потом сумела связаться через их лазутчиков напрямую с Даной. И вот, как видишь, я стою прямо здесь, живая и невредимая.

Дана, стоящая рядом, даже не стала из вежливости делать вид, что эта констатация факта за её спиной ей хоть сколько-нибудь неприятна или ущемляет её гордость.

— Справедливости ради, я бы всё же предпочла использовать слово, что наших уважаемых кочевников аккуратно «проводили» сквозь кордоны, а не то, что они вломились сами, — обманчиво мягко, с лёгким холодком в голосе заметила Дана, поправляя воротник куртки. — Но в целом, если отбросить дипломатию — да, так всё и было. И пока ты, господин мой, пропадал в штабе и увлечённо командовал артиллерией, я здесь у воды уже успела поверхностно выяснить, что бойцы у наших нежданных гостей на редкость дисциплинированные, привезённые ими боевые кархи — исключительно злые и голодные, а припрятанный в трюмах багаж — до крайности интересный.

Последние два слова про багаж Дана произнесла с такой выверенной, пугающей вежливой ровностью, что мой внутренний часовой механизм мгновенно сработал, и я сразу, без дополнительных пояснений понял, что ничего простого, мирного или безопасного в трюмах точно нет и быть не может.

— Ладно, будем разбираться по ситуации, — вздохнул я, принимая неизбежное и переключаясь в рабочий ритм. — В мой дом мы всю эту кочевую орду при всём желании не запихнём, да это и ни к чему. Поэтому прибывших людей оперативно размещайте в защищённом нижнем дворе и откройте для них сухое пустое крыло портового склада. Привезённых кархов немедленно отводите под дальние каменные навесы у старой кузнечной мастерской и прикуйте там намертво, чтобы не пожрали местных жителей. И главное — категорический приказ: детей к воде и ящерам не подпускать, приставить охрану, если потребуется.

— Уже всё сделано, господин мой… — с такой идеальной, до зубовного скрежета напускной покорностью ответила Дана, чуть склонив голову, что мне оставалось только мысленно скрипнуть зубами от собственной предсказуемости.

Ну конечно же, «уже сделано». Иначе и быть не могло. Смешно и даже как-то по-детски глупо было с моей стороны вообще давать ей эти очевидные распоряжения, опоздав с ними как минимум на полчаса.