Рядом со мной гудит электронное оборудование. Чуть дальше я слышу слабый шепот воздуха, выходящего из вентиляционного отверстия. Запах дезинфицирующего средства смешивается с ароматом свежевыстиранных простыней. Нет ни запаха пыли, ни собачьего духа.

А затем я вспоминаю: собаки мертвы. И не только собаки.

Я содрогаюсь и отгоняю это воспоминание. Его отсутствие обнажает огромную, черную, зияющую яму... в моем теле? В моем разуме? В моей душе? Я даже не знаю, но я уже бывал в этом месте раньше, балансируя на краю этой бездны. Я попадаю сюда, когда на мне нет шапочки.

Меня обдает паникой. Почему на мне ее нет? Кто-то ее забрал? Как раз в тот момент, когда я решаю, что так оно и есть, и что я убью вора, сделавшего это, женщина со строгим голосом произносит:

— Он приходит в себя.

Затем другая женщина, чей голос звучит мягко, неуверенно и гораздо ближе ко мне, спрашивает:

— Лейтенант Шелли? Вы меня слышите?

Я слышу, но чем ближе я подхожу к полному пробуждению, тем больше мне кажется, что моя грудная клетка вот-вот рухнет внутрь этой черной пустоты. Я хочу вернуться в небытие, которое баюкало меня... или взять нож и выпустить эту беззвездную отраву внутри меня, из-за которой так тяжело дышать.

Но женщина с мягким голосом не дает мне сбежать. Она прижимает холодную влажную ткань к моим щекам, сначала к одной, потом к другой. Я снова вздрагиваю, когда по коже бегут мурашки. Затем мои глаза открываются, и я понимаю, что Африка осталась далеко позади.

Я лежу на больничной койке; мои голова и плечи приподняты, так что я могу видеть женщину в форме армейского майора, стоящую в изножье кровати. Она наблюдает за мной через прозрачные изогнутые линзы своих дальновизоров. Зеленый огонек сбоку на оправе указывает на то, что они работают в режиме записи.

Рядом с кроватью стоит та самая женщина с мягким голосом, одетая в светло-голубой халат медсестры. Ее взгляд внимателен и полон беспокойства. Она откладывает ткань и берет маленькую прозрачную бутылочку из мягкого пластика с изогнутой трубочкой. Медсестра по-доброму улыбается:

— Лейтенант Шелли, это сироп, он поможет вашему горлу.

Я понимаю, что во рту у меня пересохло, а горло саднит.

Она осторожно просовывает трубочку между моих похожих на пергамент губ. Рот наполняется холодным паром, увлажняя ткани, пока я не обретаю способность глотать. Медсестра ставит флакон обратно на тумбочку и слегка улыбается мне:

— Я вернусь чуть позже, чтобы проверить, как вы, — заверяет она и выходит из палаты. Дверь за ней плавно закрывается.

Теперь очередь майора.

— Что вы помните из того, что с вами произошло, лейтенант Шелли?

Я обдумываю ее вопрос и обнаруживаю, что помню гораздо больше, чем мне бы хотелось.

— Они мертвы, — хрипло бормочу я. — Яфия и Дубей.

— Да, они мертвы, — сухо соглашается майор. — Но вы, сержант Джейн Васкес и специалист Мэттью Рэнсом живы, благодаря вашим быстрым действиям.

— Недостаточно быстрым. Надо было шевелиться раньше.

Она признает это кивком.

— И все же, это было чудо.

В ее глазах читается голод. Она чего-то от меня хочет. Это выбивает из колеи, и я обращаюсь к оверлею, чтобы считать ее настроение. И тут я понимаю, что оверлей не активен. Единственный признак его существования — крошечная красная точка в левом нижнем углу поля зрения.

Меня накрывает волной тревоги. По условиям моего армейского контракта оверлей должен быть активен постоянно. Меня могут наказать за его отключение, поэтому я спешу исправить проблему, пока никто не заметил.

Мой взгляд фиксируется на красном огоньке. Фокусировка внимания должна вызвать меню, но ничего не происходит.

— Лейтенант Шелли?

Тон майора резок. Кажется, она что-то мне говорила, хотя я не уверен. Я хмуро смотрю на нее, внезапно преисполнившись подозрений:

— Моя система отключена.

— Знаю. На это есть санкция. Нам нужно поговорить.

Ее зовут майор Хэнсон, и она военный юрист. Она говорит:

— Вы находились в медикаментозной коме три дня, с момента нападения на форт Дассари и его уничтожения. В результате атаки вы перенесли двойную ампутацию. Вы потеряли обе ноги выше колена.

Я уже это знаю, но ее слова делают это реальностью. Я больше не могу притворяться, что мои воспоминания — это лишь остатки кошмара, который скоро забудется.

Она продолжает:

— Предпочтительнее было бы оставить вас в коме на время начала лечения, но ваш ближайший родственник, у которого есть доверенность, отказался дать на это согласие.

Я растерянно моргаю.

— Мой отец не разрешил меня лечить?

Она кивает.

— Именно так. Ваши объединенные медицинские и служебные показатели дают вам право на вмешательство 1-го Уровня — лучшее, что у нас есть.

Я понимаю, к чему все идет.

— И в чем же подвох?

Она выглядит довольной.

— Ваши вопросы говорят о высоком уровне понимания ситуации, лейтенант. Большинство солдат, приходящих в себя после медикаментозной комы, не соображают так быстро, но я удостоверяю, что вы интеллектуально дееспособны и можете принимать собственные решения.

— Где мой отец?

— Он с другим адвокатом. — Она дотрагивается указательным пальцем до своих дальновизоров, возвращая мое внимание к тому факту, что она меня записывает. — Они смотрят эту дачу показаний.

— Я хочу его видеть.

— В данный момент вы не свободны в своих действиях, лейтенант. Как у офицера армии США, у вас есть обязательства.

Я безногий калека. Чего еще они от меня хотят? Может, посадят за стол рядом с Дельфи, и следующие семь лет я буду Гайденс для дюжины пехотинцев по всему миру, пытаясь уберечь их от пули.

— Прошу вас слушать очень внимательно, лейтенант.

Неужели я снова отвлекся? Я фиксирую на ней взгляд и заставляю себя слушать.

Она говорит:

— Вам нужно выбрать один из двух вариантов, прежде чем начнется лечение. Если вы согласитесь на вмешательство 1-го Уровня, вы останетесь полевым офицером...

— Полевым офицером? — Перебивать старшего по званию — всегда плохая идея, но я настолько ошеломлен, что забываюсь. — Разве это возможно?

Она пытается снова, и в ее голосе звенят стальные нотки:

— Вы останетесь полевым офицером в регулярной армии. Если вы откажетесь от вмешательства 1-го Уровня, вы будете уволены в запас. Как гражданское лицо, вы получите право на более низкий уровень лечения. Вам также придется отбыть как минимум один год из вашего тюремного срока, который в настоящее время находится в архиве.

Я смотрю прямо в камеру на ее дальновизорах, зная, что по ту сторону сидит мой отец, смотрит на меня и молится, чтобы я использовал этот шанс и свалил к чертовой матери из армии. Я знаю, что бы он сказал: «Всего один год, Джимми, и этот кошмар закончится».

Майор спрашивает:

— Каково ваше решение, лейтенант Шелли?

Мой отец не понимает, что для меня год в тюрьме — это то же самое, что пожизненное. Суд устраивал мне экскурсию в тюрьму. Они позаботились о том, чтобы у меня было четкое представление о том, каково это будет, с чем мне придется мириться, и я знал, что не смогу этого вынести. Это выглядело достаточно дерьмово и раньше, но теперь? Я буду миленьким калекой, всеобщей куколкой. Я знаю, что либо я кого-нибудь убью, либо убьют меня.

И все же я не хочу выглядеть тряпкой.

— Если я соглашусь остаться, мне вернут мою шапочку?

Ее неодобрительный взгляд заставляет меня занять оборонительную позицию.

— Она мне нужна!

— Это часть экипировки, доступная только боевому составу в полевых условиях.

Да ни за что не поверю, что я единственный посткомбатант-эмонаркоман из LCS.

— Я слышал, Гайденс делает исключения.

— Этот вопрос вам следует обсудить с Гайденс и вашим лечащим врачом.

Черная бездна зияет все шире. Микробусины в моем мозгу бесполезны без шапочки, которая говорит им, что делать. Я закрываю глаза, желая, чтобы появилась Джейни с синей таблеткой забвения. Но из темноты выплывает юридический документ, спроецированный на мой оверлей, который внезапно вернулся к жизни — или, по крайней мере, к ее подобию.

— Прочтите это, — говорит майор. — Если вы согласны, поставьте свою подпись.

Я снова открываю глаза и заставляю себя читать. В документе описаны мои обязательства и мое лечение. Если я его подпишу, то получу передовые механические протезы, которые будут интегрированы с моей нервной системой, так что я снова смогу бегать, прыгать, карабкаться.

Я поднимаю глаза на майора.

— Здесь сказано, что протезы экспериментальные. А что, если они будут работать неправильно?

— Их заменят на менее продвинутую систему, и вас комиссуют. Условия подробно описаны в девятом разделе.

Я продолжаю чтение и узнаю, что новенькие блестящие ноги — лишь часть сделки. Мне также установят перманентный мод в голову, который заменит шапочку. Он останется там навсегда, даже после того, как я уйду из армии, и он будет постоянно включен.

Я готов подписать документ прямо сейчас, но заставляю себя дочитать всё до конца. Заставляю себя хорошенько обдумать это. Я знаю, что справлюсь с жизнью в армии. До сих пор все шло нормально. Пугает меня как раз альтернатива.

— Есть вопросы? — спрашивает майор.

Я задаю парочку, просто потому, что считаю нужным это сделать. Она дает ответы, а затем спрашивает, все ли мне понятно. Я подтверждаю, в то время как ее дальновизоры всё записывают.

В конце концов, я взмахиваю рукой в воздухе, ставя свою подпись на документе и соглашаясь продолжить свое пребывание в армии Соединенных Штатов — потому что они предлагают мне то, чего не было еще ни у кого, и это выглядит куда лучше, чем провести год в тюрьме в качестве смазливого калеки.

После ухода майора входит мой отец. Он не понимает моего решения.

— Ради бога, Джимми! Что у тебя в голове? Чем они тебя накачали?

Он на полдюйма выше меня, кожа на тон светлее, глаза грифельно-серые. Благодаря регулярным тренировкам он остается подтянутым и сильным, и обожает одеваться в добротную, консервативную одежду. Даже сейчас. На нем брюки цвета хаки и дизайнерская рубашка с коротким рукавом бледно-голубого цвета, которая контрастирует с его гневом.

— Эта армейская юристка просто обвела тебя вокруг пальца. Ты ни в коем случае не в том состоянии, чтобы принимать решения такой важности, и они это прекрасно знают!

— Пап, ты должен понять. Даже если это не то, чего хотел ты, для меня это был лучший вариант...

— Чушь собачья.

— Это не так. Послушай, я знаю, что делаю...

— Ты только что подписался еще на семь лет...

— Я это знаю. Я понимаю, что это значит.

—...и единственный способ, которым армия отпустит тебя до этого срока — это если ты умрешь.

— Пап, я не собираюсь умирать.

— Это не тебе решать! — Он поднимает руку — большую руку со светло-коричневой кожей и аккуратным маникюром — его большой и указательный пальцы находятся в миллиметре друг от друга. — Ты был вот в таком шаге от смерти, Джимми. Один из солдат твоего отряда, Мэттью Рэнсом...

— Знаю. Он спас мне жизнь. Так что я не умер, и умирать не собираюсь. — И затем, поскольку у нас уже был подобный спор раньше, я добавляю: — И я не ищу смерти.

Его губы сжимаются в тонкую линию; он отворачивается от меня. Скрестив руки на груди, он смотрит в окно. Утренний свет играет на его лице, поблескивая на седых прядях в коротких черных волосах, заставляя их казаться более заметными, чем я помню. Ему всего пятьдесят один.

Спустя пару минут тягучей тишины я спрашиваю его:

— Что там снаружи?

На его губах мелькает кривая усмешка.

— Сан-Антонио.

— Черт, я снова в Техасе?

— Армейский медицинский центр Келли.

Я хочу извиниться за весь тот ад, через который заставил его пройти, но не делаю этого, потому что извинение подразумевает, что ты поступил бы иначе, будь у тебя шанс всё переиграть.

Хирурги хотят заняться моими ногами, пока раны еще свежие, поэтому не проходит и часа, как меня начинают готовить к операции. Гайденс, должно быть, выдала прогноз с вероятностью более 95 %, что я подпишу новый контракт, потому что хирургическая бригада уже на месте и ждет меня. Мой отец шутит со мной, пока щетину на моей голове смывают. Он ждет в коридоре, пока мне очищают кишечник. Затем он идет рядом, пока меня везут на каталке в операционную. У него лицо как каменная стена, и я знаю, что он напуган.

У двойных дверей он берет меня за руку и сжимает ее.

— Все будет хорошо, — обещаю я. Он кивает и отпускает мою руку.

Но когда меня во второй раз выводят из медикаментозной комы, он сидит у моей кровати.

— Джимми, ты вернулся к нам?

Я понятия не имею, как долго был в отключке и пошло ли что-то не так. Мой взгляд скользит к оверлею, который теперь работает. Я вывожу на экран дату и время и узнаю, что провел в отключке еще пятьдесят семь часов. То есть прошло почти шесть дней с момента событий в Африке, хотя в сознании я был всего пару часов из этого времени.

Пока мой взгляд блуждает по экрану, это заставляет засветиться иконку, которую я никогда раньше не видел. Заинтригованный, я концентрирую на ней внимание, но никакое меню не всплывает; только ярлык с номером модели, который я не узнаю.

— Джимми? — снова спрашивает отец. Он наблюдает за мной, обеспокоенно нахмурившись. — Ты проснулся?

— Да. — Один-единственный хриплый слог.

Теоретически, сейчас у меня должны быть ноги — не человеческие, но функциональные. Я пытаюсь приподнять голову, чтобы посмотреть, но мое тело ослабло от бездействия, и это усилие дается мне с трудом. Я снова откидываюсь на подушку, обмениваясь взглядами со стариком.

— Они это сделали? — хриплю я.

— Сделали. — Он откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает. — Теперь ты самый продвинутый киборг в армии Соединенных Штатов.

Не совсем то будущее, которое он для меня планировал. Иногда бывает довольно забавно, как всё оборачивается.

— Сделай фото, — прошу я его.

Он морщится от моей просьбы, но встает и откидывает с изножья кровати невесомую белоснежную простыню. Затем он достает телефон, ловит кадр, и вспыхивает вспышка. Я никогда на самом деле не видел свою травму — я просто поверил всем на слово, что всё реально — но я хочу увидеть, чем я стал. Он стучит по экрану своего телефона, пересылая изображение на мой оверлей.

— Прошло?

— Да.

Мои новые ноги и ступни сделаны из матового серого титана. Они очень похожи на кости «мертвой сестры». Крупные шарниры заменяют мне колени. Шарниры поменьше заменяют лодыжки, а еще более мелкие должны обеспечить подвижность придаткам, имитирующим пальцы ног. Это скелет робота, приживленный к моей живой плоти, питающийся калориями, извлекаемыми из моего тела. Кошмарно думать, что это я. Тот «я», которым я стал.

Толстая гипсовая повязка, почти как настоящий гипс, скрывает границу между мной и машиной. Внутри моих бедер постоянные титановые штифты были вживлены в то, что осталось от моей естественной кости. Мои перерезанные периферические нервы, которые раньше контролировали движение моих ног, теперь должны быть соединены с искусственной нервной системой протеза. По идее, я смогу сгибать ноги так, как никогда раньше не мог, а также бегать и лазать — но когда я пытаюсь пошевелить пальцами на ногах, а затем согнуть колено, ничего не происходит. Как будто там ничего нет. Я не чувствую никаких ощущений в ногах; я не чувствую боли.

— Не работает, — говорю я, и по телу прокатывается волна тревоги. Новая иконка мерцает. — Они отключены. Доктор сказал, что пройдет несколько дней, прежде чем твои... оставшиеся мышцы ног заживут в достаточной степени, а нервы прорастут в новые соединения.

Точно. Ну конечно.

Я отправляю изображение в память. Затем снова смотрю на отца.

— Покажи мне разрез на голове. — Там только две бледные линии. Они даже не красные. Хирург проделал отличную работу. — Сделай фото.

В соглашении, которое я подписал, говорилось, что под скальпом, прямо на кости, будет установлена черепная сеть. Хирург объяснил, что на макушке будут сделаны два разреза под прямым углом, затем скальп будет откинут, чтобы можно было приклеить сетку из сенсорных нитей к внешней поверхности моего черепа. Как и шапочка, она должна считывать активность мозга и стимулировать выработку мозговых гормонов, но эта сеть останется там навсегда. Я знаю, что установка прошла успешно, потому что той огромной, черной, давящей пустоты, которую я ощущал перед тем, как отключиться, больше нет.

Мой отец присылает мне фотографию моей головы, и он прав: там особо не на что смотреть.

— Волосы уже отрастают. — Я начинаю поднимать руку. И тут замечаю бежевый рукав вокруг предплечья. — А это для чего?

— Контрольный рукав. Отслеживает частоту сердечных сокращений, артериальное давление, температуру. Возможно, и твое местоположение, я не знаю.

— Передает все данные обратно на родную планету?

— Если родная планета — это пост медсестры.

Рукав не сковывает движений, поэтому я осторожно провожу рукой по щетине на голове.

— Полагаю, теперь я могу отрастить волосы, раз уж больше не буду носить шапочку.

Хотя сразу же решаю, что буду стричься под ёжик. Так это будет напоминать шапочку, пусть даже черную, а не коричневую — и я не буду выглядеть совсем уж чудиком в рядах LCS.

Иконка снова мерцает. Я пристально смотрю на нее, пока не появляется ярлык и я не вижу номер модели. Не отрывая от него взгляда, я шепчу:

— Поиск.

Ответ приходит из моей энциклопедии, которая поглотила информацию из моего нового армейского контракта.

— На что ты там смотришь? — спрашивает отец.

— На новую иконку. Она подписана номером модели черепной сети.

— Врачи занялись ею в первую очередь. Ты чувствуешь от нее какой-нибудь эффект?

— Не напрямую. Я чувствую себя нейтрально, но это хорошо. Я не хочу ничего чувствовать.

Он бросает на меня обеспокоенный взгляд. Он не знает, что я эмо-наркоман, и я не хочу ничего объяснять. Сейчас все нормально. Нет причин говорить об этом. Я чувствую себя в точности так же, как если бы на мне была шапочка, и именно этого я и хочу.

Вечером мне дают таблетку, которая аккуратно вырезает ночь из потока времени. Следующее, что я понимаю — уже рассвет. Я чувствую себя настолько дезориентированным, что проверяю свой оверлей просто чтобы убедиться, что прошла всего одна ночь.

Я пытаюсь сесть. У меня это не совсем получается, но удается приподняться на локте, что позволяет мне взглянуть на панель управления кроватью. Я как раз пытаюсь в ней разобраться, когда входит CNA — сертифицированная помощница медсестры, незаменимый сотрудник больницы для мелких поручений. Это крупная темнокожая женщина с теплой улыбкой и маленькими глазками, которые с удивлением смотрят на меня из-за тонкой прозрачной оправы ее дальновизоров.

— Доброе утро, лейтенант! Уже проснулись? Как спалось?

— Как убитый.

— Лейтенант, у нас здесь так не говорят.

Знаки отличия и бейдж говорят, что ее зовут специалист Кэрол Брэдфорд. Она готовит меня к новому дню эффективно и с минимумом неловкости, а затем радостно сообщает, что я возвращаюсь к работе.

— Этим утром у вас запланирован час физиотерапии.

В итоге я оказываюсь одет в выданные армией футболку и шорты. Мои новые ноги всё еще не работают, поэтому она приводит мускулистого молодого рядового, чтобы он помог мне перебраться с кровати в инвалидное кресло с откидной спинкой. У меня на несколько секунд кружится голова, пока мое сердце соображает, как снова качать кровь вверх.

Специалист Брэдфорд подозрительно переводит взгляд с меня на дисплей своих дальновизоров.

— Вы нормально себя чувствуете?

— Вполне. — Я хлопаю по контрольному рукаву. — Полагаю, мы это не снимаем?

— Нет, не снимаем.

Она пристегивает меня, а затем я раздражаю ее, наклонившись вперед, чтобы взглянуть на свои ноги робота.

— Вы пытаетесь снова вызвать у себя головокружение?

Мои плечи болят, когда я сжимаю подлокотники, но впервые у меня появляется отличный вид на мои костлявые серые ступни, балансирующие на подножках кресла, и на мои голени — матового, не бликующего серого цвета — и на коленные суставы. Мне хочется узнать, как выглядит место, где титан встречается с живой тканью, но это скрыто под гипсовой повязкой. Я всё еще не чувствую никакой боли в культях; я вообще ничего не чувствую.

Я отталкиваюсь от подлокотников и умудряюсь снова откинуться на спинку кресла.

— Мы готовы? — спрашивает меня специалист Брэдфорд. Я киваю. Так или иначе, мне придется заставить это работать.

Физиотерапия фокусируется на моей спине, плечах и руках. Это больно, но не настолько, чтобы я захотел остановиться. Я прошу остаться подольше, но это не по расписанию, так что меня возвращают в постель. Вскоре я понимаю, что устал, стягиваю с себя футболку и пытаюсь уснуть.

Мрачные образы из снов приходят и уходят в моей голове — идущие «мертвые сестры», сжимающие в тесных объятиях мертвых солдат, и анонимные призраки, неразборчиво шепчущие в моем оверлее. Затем мой мозг переключается, вызывая из памяти запах, сладкий и теплый. Я вижу солнечный свет на смуглой коже, легкий блеск тонких масел и крошечные, блестящие волоски. Лисса. Во сне я нежно кусаю ее за бедро, и ее кожа вздрагивает от внезапно пробежавших мурашек. Пряный, пьянящий запах ее лона бьет мне прямо в мозг, когда я пробую ее на вкус, каждую сложную складочку.

— Шелли?

— Что ты здесь делаешь, детка? — спрашиваю я, мое сознание дрейфует за закрытыми веками.

— Ты проснулся?

Я улыбаюсь, зная, что это вопрос с подвохом.

— А ты была бы здесь, если бы я проснулся?

— Черт возьми, Шелли! Тебе обязательно всегда быть таким засранцем? Открой глаза и посмотри на меня.

Я, конечно же, делаю, как она говорит. И она действительно здесь.

— Господи, — шепчу я, глядя на нее снизу вверх — ангел, спустившийся из моего личного Рая. Иконка черепной сети мерцает, и мое колотящееся сердце начинает биться ровнее.

Лисса высокая и стройная, темноволосая и темноглазая — почти идеальная смесь азиатской и европейской крови, с примесью гавайской. У нее три крошечные веснушки, образующие идеальный равносторонний треугольник у внешнего уголка правого глаза, и еще одна на мочке левого уха. Сегодня на ней короткая серая юбка и облегающая шелковая блузка без рукавов. Ее блестящие волосы падают ниже плеч. Она пытается лукаво улыбнуться, но я ей не верю. Ее глаза опухшие и красные.

— Ты плакала.

— Идиот, — шепчет она. — Конечно, я плакала.

Лисса мне больше не принадлежит. С тех пор как я пошел в армию. Теперь мы друзья. Хорошие друзья. Мы постоянно переписываемся. Она не рассказывает мне о своих парнях; я не рассказываю ей, когда убиваю людей. Обо всем остальном мы говорим. Но это осторожная дружба. В мой прошлый отпуск я спросил, могу ли я прилететь в Сан-Диего, где она теперь живет. Она сказала мне не приезжать.

— Наверное, тебе позвонил мой отец.

Она слегка неуверенно кивает.

— Он держал меня в курсе. Я не приехала раньше, потому что он сказал подождать, пока ты не выйдешь из операционной и не очнешься.

— Да, я в основном спал.

— Прости, что разбудила. Просто... я здесь ненадолго. Я улетаю обратно сегодня вечером.

Она говорит это с нотками защиты, словно хочет сохранить некоторую дистанцию между нами, но в то же время поднимает руку — тонкие, сильные пальцы с ногтями, выкрашенными под бронзу. Мы оба смотрим, как эта рука движется, словно обладая собственной волей, пока кончики ее пальцев не ложатся на обнаженную кожу моего плеча — электрическое прикосновение, которое заводит меня так быстро, что кружится голова. Прошло больше двух лет с тех пор, как мы с Лиссой находились в одной комнате. Еще дольше — с тех пор, как я был внутри нее, но меня переносит обратно в то время, когда между нами всё было по-другому. Ее тоже.

Я тянусь к ней. Она падает в мои объятия, и мы целуемся, жестко и неистово, как будто это последний день на земле, и мы собираемся встретить его конец трахаясь.

— Иди ко мне, — рычу я. И она это делает. Она бросает сумочку на пол, опускает поручень кровати и забирается ко мне в постель. Ее губы скользят легкими, горячими поцелуями по моему лицу, шее, груди, соскам, пока я не вздрагиваю. Я едва могу сидеть самостоятельно, но мне и не нужно садиться, чтобы забраться рукой под ее юбку, проникнуть пальцами в ее трусики и почувствовать горячие, влажные небеса ее влагалища. Мягкий, порывистый вздох, когда я ловлю ритм ее настроения, и через несколько секунд она кончает; ее могучая тьма содрогается на моих пальцах волна за волной, пока, наконец, она не шепчет:

— Пошел ты, Шелли, мудак. Зачем ты всё испортил?

Я целую ее лицо, зная, что вопрос риторический. Мы оба понимаем, что я тупой кусок дерьма.

Она кладет голову мне на плечо, делая долгие, глубокие вдохи. Моя рука всё еще между ее бедер. Через пару минут она шевелится и начинает откидывать простыню, но я перехватываю ее запястье:

— Нет.

Она прекрасно знает, о чем я думаю.

— Ты не хочешь, чтобы я видела, как выглядят твои ноги.

— У меня нет ног.

Она высвобождает запястье.

— Твой отец сказал, что у тебя есть новые. — Она садится, ее губы слегка приоткрыты, пока она смотрит на мою промежность, где шорт и простыни недостаточно, чтобы скрыть доказательства моей похоти. — Как бы там ни было, член у тебя остался — и ты всё еще тот еще мудак.

Она откидывает простыню, и на этот раз я не пытаюсь ее остановить. Она осторожно стягивает с меня шорты; а затем опускается между моих ног. Я пытаюсь сдерживаться. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но кончаю так же быстро, как и она, извергаясь в теплую камеру ее рта с приглушенным рыком.

О боже, как же давно это было. А затем я теряю сознание.

Когда я снова прихожу в себя, надо мной стоит медсестра, вытирая мне лицо мокрой мочалкой и изучая меня раздраженным, хмурым взглядом. По другую сторону кровати Лисса держит меня за руку, выглядя виноватой.

— Шелли? — шепчет она.

В ушах звенит, а кожа липкая от пота, но я говорю ей:

— Я в порядке.

Медсестра закатывает глаза и качает головой.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Без сомнений.

Она бросает на меня строгий взгляд.

— Лейтенант Шелли, мне плевать, сколько прошло времени. Во время моей смены это больше не повторится. Не в том случае, если вы хотите, чтобы ваша девушка осталась. Понятно?

— Да, мэм.

Медсестра — капитан. Я не собираюсь с ней спорить.

Она стучит по моему контрольному рукаву, а затем бросает на Лиссу уничтожающий взгляд.

— Если я увижу учащенное сердцебиение, я лишу его посетителей.

— Да, мэм, — шепчет Лисса. Она стоит как вкопанная, пока дверь за медсестрой не закрывается. А затем: — Блядь, — шепчет она. — Шелли, ты меня так напугал.

— Прости. Но я рад, что ты здесь.

Я протягиваю ей руку. Она ее не берет. Я позволяю руке упасть обратно на кровать, и секунд двадцать или больше мы просто смотрим друг на друга, ожидая, что будет дальше.

Я думаю, что она уйдет. На самом деле, я в этом уверен.

Но я ошибаюсь. Она забирается обратно в постель, свернувшись калачиком рядом со мной, в кольце моей руки.

Я вдыхаю ее запах, нежусь в тепле ее тела, смотрю в ее темные глаза, чувствуя, как реальность ускользает от меня. Лиссы не должно быть здесь. Не в том мире, который я теперь знаю.

Всё было иначе, когда я был гражданским. Тогда мы принадлежали друг другу. Но когда я пошел в армию, всё изменилось, и моя половинка нашего пазла больше не подходила.

— Почему ты приехала? — спрашиваю я ее.

Ее лоб морщится в раздраженной гримасе.

— Почему тебе обязательно задавать глупые вопросы?

— Это не глупый вопрос. Ты бросила меня, Лисса, и я тебя не виню. Это было разумно. И раз уж ты разговаривала с моим отцом, ты знаешь, что я остаюсь на службе. Так что ничего не изменилось, кроме того, что теперь я частично робот. Так почему ты здесь?

Моя Лисса — аналитик данных. Она работает в передовой компании под названием «Пейс Оверсайт» и великолепно справляется со своей работой. Она применяет свой аналитический ум и в личной жизни, очень стараясь поступать разумно. Она не бросала меня из-за того, что разлюбила. Когда я ушел в армию, она переоценила наши отношения, взвесила факты и будущие вероятности и пришла к выводу, что то, что между нами было, больше не сработает. Поэтому она положила этому конец, прежде чем одиночество, обида, чувство вины и тревога заставили бы всё это сгнить.

— Мы всё еще друзья, — говорит она мне, и на ее глазах наворачиваются слезы. — Мы всегда были друзьями. И всегда ими будем.

Она дрожит, пытаясь сдержать свое горе. Ее рука сжата в кулак на моей груди, и я знаю, что мы подошли к той части пьесы, где я должен сказать ей, что она заслуживает лучшего, чем то, что я могу ей дать, что ей нужно жить дальше, позволить своему сердцу исцелиться.

Но я этого не делаю. Я не настолько благороден.

— Я люблю тебя, Лисса. Сейчас и навсегда.

Ее слезы текут, теплые и мокрые, мне на плечо. Через несколько секунд она приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня. На ее накрашенных щеках видны влажные дорожки. Глаза покраснели, из носа течет.

— Я люблю тебя, Шелли. Даже сейчас, и я не знаю почему.

Я улыбаюсь.

Она улыбается в ответ.

Затем она снова кладет голову мне на грудь и вздыхает.

— Не умирай, ладно?

— Ладно.

И какое-то время после этого между нами царит покой.

Мы вздрагиваем и просыпаемся, когда открывается дверь. Входит специалист Кэрол Брэдфорд с подносом для обеда. Увидев Лиссу, она одаривает нас обоих широкой ухмылкой.

— Лейтенант, сэр! Я слышала, вы тут устроили себе лучшую терапию из возможных. И правильно, я считаю.

Лисса смеется и встает, разглаживая юбку, на этот раз без малейших признаков смущения

. — С ним много хлопот? — спрашивает она, пока Брэдфорд балансирует подносом в одной руке, а другой поднимает поручень кровати.

— Никаких хлопот! Потому что мы держим его в спячке большую часть времени. Не так ли, лейтенант?

Я вынужден согласиться, что это правда.

Брэдфорд распаковывает мой обед и ставит поднос передо мной, приподнимая кровать так, чтобы я сидел.

— Должно быть, вы впечатлили их на физиотерапии сегодня утром, сэр. Они назначили вам еще один сеанс после обеда.

Ее взгляд смещается — она проверяет экран своих дальновизоров.

— Примерно через девяносто минут. — Она одаривает меня понимающей улыбкой. — Занимайтесь чем хотите до тех пор.

Когда дверь закрывается, Лисса усаживает свою сладкую попку на край кровати, но, наткнувшись на мою титановую голень, всё еще скрытую под простыней, тут же вскакивает.

— Какого...? Ох. — На ее щеках вспыхивает румянец. — Можно посмотреть?

Мне не очень этого хочется, но это просто говорит мое тщеславие.

— Конечно. Давай.

Она приподнимает простыню, несколько секунд хмуро разглядывает то, что видит, а затем возвращает простыню на место, прежде чем снова сесть на край кровати — на этот раз более осторожно.

— Почему это случилось с тобой?

Она смотрит на меня поверх подноса с обедом, склонив голову набок, словно я — какая-то особенно сложная статистическая задача, так что я почти уверен, что это не экзистенциальный вопрос.

— Хочешь знать, почему я не знал заранее?

Она кивает, полностью осведомленная о моем африканском предвидении из писем, которые я ей отправляю.

— Почему Бог покинул царя Давида?

— Не покидал. — Я пробую ванильный пудинг, который на вкус оказывается на удивление неплох. — Он предупредил меня. Просто я не сразу сообразил.

Я рассказываю ей всё, что произошло, вплоть до анонимного звонка — призрака в сети, — который поверг меня в панику.

Звонок ее беспокоит.

— Это не сходится со всем остальным. Раньше это всегда происходило внутри твоей головы.

— Может быть, этот звонок мне причудился.

— Проверь свой журнал звонков.

Я вызываю страницу в своем оверлее. Она показывает несколько соединений с Гайденс и один неизвестный номер.

— Он был настоящим, — говорю я Лиссе. — Но в этом нет никакого смысла. Мой оверлей принимает звонки только с одобренных номеров.

— Если только кто-то из Гайденс не изменил твои фильтры.

— Зачем им это делать?

— Не знаю, милый. И если они знали, что приближаются истребители, я не понимаю, почему они просто не сказали тебе сваливать к чертовой матери.

Позже я отправляю Лиссу на поиски ручки и бумаги. Она возвращается всего через несколько минут, с улыбкой показывая мне тонкую стопку листов.

— Фирменный бланк Армейского медицинского центра Келли. Я зашла в административный офис, и у них там целый шкаф этого добра. Поставили по контракту, когда больница открылась пару лет назад, но ими почти никогда не пользуются.

Я беру их, проводя пальцем по тисненым армейским печатям. Красиво и официально. То, что нужно.

— Идеально. Спасибо.

Она отодвигает пустой поднос из-под обеда, и я принимаюсь писать два письма с соболезнованиями — одно семье Яфии, другое семье Дубея. Армия уже уведомила их ближайших родственников, конечно, но Яфия и Дубей погибли под моим командованием. Я хочу дать их семьям хоть что-то. Официальное письмо — это не так уж много, но по крайней мере оно осязаемое, реальное и традиционное — что-то, что можно сохранить... или, может быть, сжечь.

Лисса вносит свои предложения, но мне всё равно требуется несколько попыток. У меня не очень хороший почерк, и, конечно, я никогда раньше не писал ничего подобного, но, наконец, всё готово. Мне даже удалось подписать два конверта, используя данные из служебных досье. Лисса обещает отнести письма в службу доставки.

Это занятие оставляет нас обоих в мрачном настроении. Мы сидим вместе, просто держась за руки — но я не думаю о Яфии и Дубее. Вместо этого я мысленно пинаю себя за то, что втянул в это ее. Помощь в написании писем, должно быть, напомнила ей о том, чем я рискую — и почему она вообще меня бросила. Я почти слышу, как роятся ее мысли, пока она снова взвешивает, что значит быть связанной со мной.

В моем оверлее снова загорается иконка черепной сети, слабо светясь. Думаю, это отражает активность сети, уводящей мое настроение подальше от темных мест.

— Лисса? Я не хотел тебя расстраивать.

Она пожимает плечами.

— Тебе, должно быть, так тяжело... терять друзей.

— Они не были настоящими друзьями. Скорее как...

Я осекаюсь. Что со мной не так? Я будто пытаюсь вырыть себе яму поглубже.

— Скорее как кто? — спрашивает Лисса.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Нет, скажи.

Если я этого не сделаю, мы в итоге поссоримся, поэтому я признаюсь.

— Скорее как младшие брат и сестра.

— Ох, Шелли. — Она закрывает глаза и прислоняется головой к моему плечу.

— Лисса, то, что с ними случилось, было случайностью. Как автомобильная авария. Я продержался девять месяцев без единого серьезно раненого. Это не значит, что там постоянно опасно...

— Шелли, прекрати! — Она отстраняется, в ее глазах гнев.

Дверь открывается, и мы оба поворачиваемся: входит специалист Брэдфорд с инвалидным креслом, чтобы отвезти меня на физиотерапию.

Лисса снова смотрит на меня.

— Не опасно? — Она соскальзывает с кровати. — Ты лежишь здесь с искусственными ногами!

Я перехватываю ее запястье, когда она тянется за сумочкой.

— Пожалуйста, останься еще на один день.

— Я не могу. У меня сегодня рейс. Завтра мне нужно быть на работе.

Я отпускаю ее. Я не могу заставить ее быть со мной. Она сама должна этого хотеть.

— В любом случае, я рад, что ты приехала.

Она кивает, смахивая слезы. Слов не осталось. Она дарит мне еще один поцелуй и уходит.

К моему облегчению, специалист Брэдфорд не задает никаких вопросов, сохраняя бодрый вид, пока усаживает меня в кресло. Это кресло моторизованное и программируемое. Она нажимает синюю кнопку на правом подлокотнике и тщательно произносит пункт назначения:

— Кабинет один-один-четыре.

— Это не физиотерапия.

— Лейтенант, — отчитывает она. — Ваше расписание изменилось. У вас встреча с полковником Кендриком. Вы разве не проверяете электронную почту?

— После Африки нет. Я был несколько... отвлечен.

— О боже. Не хотела бы я видеть ваши завалы сообщений.

Я тоже не горю желанием на них смотреть.

Обычно я проверяю почту в ЦТУ, но никогда не тороплюсь это делать, потому что почти вся она состоит из бесполезных отчетов и директив, написанных штабными работниками, желающими создать видимость бурной деятельности. Я отказываюсь транслировать всё это дерьмо на свой оверлей, но прямо сейчас оверлей — единственный интерфейс, который у меня есть. Так что я использую взгляд, чтобы пробежаться по дереву меню. Добравшись до армейской почты, я выделяю иконку поиска и бормочу:

— Кендрик.

Сообщение тут же всплывает.

— Черт, он из Командования.

Полковник Стивен Кендрик вызывает меня, чтобы обсудить мое последнее задание. Тревога не заставляет себя ждать. Она накрывает мгновенно. Два отличных солдата погибли во время воздушной атаки на форт Дассари. Если армия сможет привлечь кого-то к ответственности, она это сделает... но я осознаю правду: скорее всего, это буду не я. Армия только что потратила на мои аугментации, как я полагаю, по меньшей мере четверть миллиона долларов, что обычно не предшествует трибуналу. Тем не менее, армия — это многоголовая гидра, и вполне возможно, что не все головы работают по одной программе. Мне нужно показать себя с лучшей стороны.

— Послушайте, я не собираюсь идти в спортивной одежде, если мне предстоит встреча с полковником. Мне нужна форма.

— О, в этом нет необходимости. Как пациенту, вам разрешен неформальный стиль одежды.

И тут до меня доходит.

— У меня, наверное, больше даже формы нет, да?

— Ваш шкаф пуст, — признает Брэдфорд. — Возможно, ваши вещи доберутся до вас через пару дней.

У меня есть парадная форма на хранении в форте Худ, но все практичные вещи сгорели в форте Дассари. Нужно не забыть сделать новый заказ.

Брэдфорд нажимает зеленую кнопку рядом с синей на подлокотнике кресла; оно начинает катиться к двери, которая распахивается на моторизованных петлях.

— Не волнуйтесь, — говорит она мне. — Кресло доставит вас в точности туда, куда нужно.

Я решаю довериться ей в этом. Я откидываюсь на высокую спинку, пока кресло выруливает в коридор. Взглядом я выбираю иконку поиска в оверлее и бормочу:

— Полковник Стивен Кендрик.

Кресло превосходно справляется с навигацией по этажу, заполненному техниками, медсестрами и ходячими пациентами, пока я слушаю аннотацию, которая оказывается не обширнее моего запроса:

— Кендрик, Стивен А., полковник, армия Соединенных Штатов.

— Подробности?

— Ничего не найдено.

— Фото?

— Ничего не найдено.

Избежать публичного профиля не так-то просто; для этого нужна власть. Пока я думаю об этом, моя тревога нарастает. Иконка черепной сети отзывается мерцанием. Я хмуро смотрю на нее, задаваясь вопросом, была ли моя шапочка такой же активной. Я жду, но тревога не проходит. Хорошо. Приятно знать, что мне разрешено испытывать чувства — а прямо сейчас я испытываю настоящие опасения от перспективы объяснять полковнику Кендрику, почему половина моего отряда мертва.

Кресло подъезжает к ряду лифтов. Один из них открывается, и меня спускают на первый этаж. Затем мы едем по другому коридору к закрытой двери с номером 114. Таблички с именем нет. Я сжимаю подлокотники кресла, заставляя себя сесть прямее, полный решимости продемонстрировать дисциплину хотя бы в манерах, если не в одежде.

Проходит несколько секунд, в течение которых ничего не происходит. До меня наконец доходит, что моя умная коляска, возможно, не умеет открывать неавтоматические двери. Я подаюсь вперед, опасно балансируя, когда тянусь поверх своих титановых ног, но мне удается ухватиться за ручку двери и нажать ее вниз. Это служит сигналом для кресла взять управление на себя. Оно катится вперед, распахивая дверь своими высокими колесами.

Внутри оказывается конференц-зал без окон. На дальней стене висит пустой экран дисплея, возвышаясь над овальным столом и стайкой из шести стульев, занимающих половину пространства. Вдоль передней стены тянется стойка с кофемашиной, а сразу у двери находится зона отдыха с диваном и двумя мягкими креслами. Кресла были отодвинуты, а небольшой столик переставлен в угол, чтобы освободить место для моей коляски.

Одно из мягких кресел занимает полковник Кендрик. Я узнаю его по именной табличке и знакам отличия на безупречной форме. Он поджарый, с зелеными глазами, светлой кожей и угловатыми европеоидными чертами лица. На нем прозрачные дальновизоры, сделанные так тонко, что они почти невидимы. Мне приходится присмотреться дважды, чтобы убедиться, что они вообще на нем есть. Его волосы — седая щетина, не больше чем день или два роста, что меня удивляет, потому что, хотя стрижка «под ежик» распространена в армии, бритая голова указывает на солдата связанных боевых отрядов (LCS).

Женщина в гражданской одежде — брюках и белой блузке — занимает другое кресло. Мой оверлей не предлагает никаких данных для ее идентификации. Она стройная и спортивная, не старше тридцати, со светлыми волосами, стянутыми в простой конский хвост, и без макияжа. На ней нет дальновизоров, но на коленях балансирует планшет. Ее красивые голубые глаза изучают меня, расширяясь, когда взгляд опускается на мои титановые ноги. Выражение ее лица намекает, что она меня знает, но в моем оверлее нет записей о ней; он не может подсказать мне имя.

Инвалидное кресло паркуется так, что я оказываюсь лицом к ним. Я вспоминаю, что нужно отдать честь.

Кендрик выглядит слегка позабавленным, когда отвечает на приветствие.

— Лейтенант Шелли, — говорит он настолько глубоким голосом, что я понимаю: он тренировался так говорить. — Это опрос, цель которого — обсудить ваш опыт и действия в форте Дассари. — Он не тратит время на предисловия. — В последний день вашего пребывания там вы отдали своему отряду настойчивый приказ надеть броню и кости. Почему?

Это разумный вопрос, но несколько секунд он висит между нами без ответа. Я знаю, что правда ему не понравится, но именно ее он и получит.

— У меня было предчувствие, вот и всё. На нас надвигалось что-то плохое. Я не знал, что именно. Я просто знал, что нам нужно убираться оттуда.

Кендрик поворачивается к женщине, вопросительно приподняв брови. Она кивает — и мне становится ясно, в чем заключается ее функция.

— Вы из Гайденс, не так ли? — спрашиваю я ее. — Вы меня мониторите?

В мозгу правда и ложь — совершенно разные вещи, сконструированные разными когнитивными петлями. Когда связанный солдат носит шапочку — или черепную сеть — Гайденс может отличить правду от лжи так же легко, как я могу отличить черное от белого.

Кендрик отвечает за нее:

— Гайденс не смогла объяснить ваш эмоциональный срыв в тот день. Это расследование изучает их причастность и ответственность, а также вашу собственную.

Я с удивлением поворачиваюсь к нему.

— Мой эмоциональный срыв?

— Как много вы помните о том дне?

— Всё. Я помню каждую чертову деталь.

— Вы проснулись в состоянии паники.

— Нет. Не паника. Страх. То, что вы бы почувствовали, если бы на вас наставили пистолет. Я знал, что мне нужно двигаться, убраться с дороги, но не видел для этого никаких причин, поэтому попытался игнорировать это, отрицать. — Я снова смотрю на женщину, но ее взгляд прикован к планшету на коленях. — Я подумал, может быть, тот техник Денарио что-то намудрил с моей шапочкой. А потом я получил пустой звонок на оверлей. Неизвестный номер. Там никого не было.

Я застаю его врасплох.

— Этого нет в записях.

— Это есть в моем журнале звонков — и этого не должно было случиться. Я не должен получать внешние звонки, находясь в поле. Как будто кто-то издевался надо мной. Пытался вывести меня из равновесия. И это сработало. Меня потрясло. Я решил подать жалобу в Гайденс, но не успел этого сделать, потому что знал, просто знал, что наше время вышло.

— Никто не говорил вам, что произойдет? — спрашивает он. — Вы не получали никаких других сообщений?

— Никаких. Никаких отчетов не поступало, камеры периметра ничего не засекли, даже собаки вели себя тихо. — Я стучу себя по груди. — Но я не был спокоен — и это не было эмоциональным срывом. Я знал, что что-то не так, и действовал, исходя из этого знания, — но мне следовало довериться инстинктам и действовать быстрее. Тогда, возможно, Яфия и Дубей были бы живы.

Кендрик изучает меня мучительные несколько секунд. Затем он делает жест женщине.

— Покажите ему, как он выглядел.

Она несколько раз касается экрана планшета, затем поднимает его и поворачивает ко мне, ее голубые глаза опущены, но всё еще видны поверх края планшета. Мне кажется, она хочет мне что-то сказать, но не совсем осмеливается.

Запускается видео с камеры наблюдения. Мое внимание переключается с нее прямо в кошмар того дня. Я смотрю вдоль коридора форта Дассари, глядя на наружную дверь; когда она открывается, на полсекунды заливая камеру светом, я вижу в коридоре себя. Я одет в шапочку, футболку, форменные штаны и ботинки. Я чисто выбрит, мои темные глаза под краем шапочки тревожны — обеспокоены, но спокойны. Однако стоит мне сделать два шага по коридору, как всё меняется. Мой подбородок вздергивается, губы кривятся. Ужас искажает мои черты, и я кричу как сумасшедший: «Всем подъем! Живо! Что-то приближается».

— Господи, — шепчу я, пока иконка черепной сети светится.

Кендрик проводит ладонью по воздуху, и женщина опускает планшет, нажимая на экран, чтобы остановить видео.

— У вас сильный инстинкт, — замечает Кендрик.

Я встречаюсь с ним взглядом, потому что мне нужно показать ему, что я не боюсь того, что он может со мной сделать, хотя на самом деле боюсь.

— Как будто я сошел с ума. Именно об этом вы и думаете, не так ли? У меня был срыв, и то, что истребители прилетели именно тогда, было просто совпадением.

— Нет, лейтенант. Я думаю иначе. Я думаю, вы были вправе подать жалобу в Гайденс. Я думаю именно то, что вы предположили ранее: что кто-то вмешался в работу вашей шапочки. Что кто-то, кто знает вас, кто точно знает, как работает ваш мозг, и кто знал, что приближается, решил спасти вашу жизнь, взломав вашу шапочку — сначала незаметно, а затем наводнив ваш мозг соком паники. Если бы не этот добрый самаритянин, вы были бы мертвы. Вы всё равно чуть не погибли, несмотря на этого доброго самаритянина, когда приняли идиотское решение вернуться за Лином.

Кто? — удивляюсь я. — Как?

А затем накатывает гнев.

— Это бред, — говорю я ему. — Какая-то безумная история. Кто мог это сделать? Никто! И держу пари, никаких улик нет, верно? Шапочка ведет запись каждой настройки. Каждый раз, когда нейрон стимулируется для выработки гормона, создается запись. Вы нашли такую запись?

— Не совсем, — признает Кендрик. — То, что мы нашли, — это огромное, вопиющее отсутствие какой-либо активности с того момента, как вы проснулись, и до того самого момента, как ударила первая ракета.

— Что вы хотите сказать? Записи были удалены?

Он качает головой.

— Удаление оставляет следы. Более вероятно, что функция записи была отключена, и никаких записей не велось вообще.

— Как кто-то мог это сделать?

— Без понятия. Но этот кто-то провернул похожий взлом с вашим ангелом во время придорожной перестрелки накануне.

— Когда наш отряд отрезали от Гайденс?

— Верно. Как будто ваш хакер хотел, чтобы эта перестрелка произошла; словно хотел убедиться, что вы не получите приказ отступить.

— Я хотел того же самого. — Не знаю, почему я в этом признаюсь. Мне следовало бы попытаться выглядеть невинным... но как? Они уже знают, что я чувствовал в тот день.

Кендрик скалит зубы в чем-то отдаленно напоминающем улыбку.

— Я на сто десять процентов уверен, что вы ничего из этого не организовывали, Шелли. Вы достаточно умны, чтобы выживать, но не настолько, чтобы взломать собственную голову.

Справедливая оценка.

— Думаете, это был кто-то из Гайденс? — спрашиваю я его.

Женщина говорит в первый раз.

— Это была не Гайденс, Шелли.

Мурашки пробегают по моей коже, когда я с недоверием поворачиваюсь, чтобы встретить ее спокойный голубой взгляд.

— Дельфи?

Она кивает, но не улыбается. Дельфи всегда была серьезной женщиной.

Я смотрю на нее, пораженный, потому что она провела в моей голове больше времени, чем кто-либо другой, но я ее не знаю. Голос Дельфи — это утешение и совет, и я доверял этому голосу свою жизнь, буквально, раз за разом, но до сих пор я никогда не видел ее лица, и я всё еще не знаю ее имени, потому что Дельфи — это позывной. Солдаты знают своих кураторов как голос, как присутствие, не более того.

Ее глаза смотрят в мои, не дрогнув.

— Я бы никогда так с тобой не поступила, Шелли. Ты это знаешь.

Я вынужден кивнуть, потому что это правда. Я знаю, что она бы никогда так со мной не поступила.

— Если бы я знала, что грядет, — говорит она, — я бы тебе сказала. Я бы вытащила тебя оттуда пораньше. Даже если бы надо мной стоял пятизвездочный генерал и запрещал мне сказать хоть слово, я бы всё равно тебе сказала.

— Я верю тебе. — Если я не могу доверять Дельфи, кому тогда вообще верить? — Так что же случилось?

— Я не знаю. — Ее взгляд скользит к моим новым ногам. — Инциденты с царем Давидом...

— Это просто дурацкое выражение Рэнсома.

— Оно не хуже любого другого. Эти инциденты были предметом изучения в течение нескольких месяцев. Откуда ты можешь знать то, что знаешь?

— Бог шепчет мне на ухо.

— Или в твою шапочку. Мы извлекали данные каждый раз. Мы находили признаки пропажи данных, но ничего столь абсолютного, как отсутствие информации в этот последний раз.

— Ты хочешь сказать, что кто-то играл со мной всё то время, что я был там.

Она снова смотрит на мои титановые ноги.

— Я хочу в это верить, потому что другие объяснения, которые я слышала, используют магические термины вроде «предвидения», «ясновидения» и «Бога».

— Разве ты не веришь в Бога, Дельфи?

Ее взгляд поднимается и встречается с моим.

— Раньше не верила.

Дело идет к вечеру, и я заканчиваю свой час на физиотерапии, когда в моем оверлее всплывает сообщение от Командования с пометкой, что его копия отправлена на мой армейский адрес. Кто-то хочет убедиться, что я точно его получу. Сообщение информирует меня о том, что я переведен в экспериментальную программу, направленную на развитие способностей солдат LCS с кибернетическими улучшениями. Директор программы — полковник Стивен Кендрик, что делает его моим новым командиром. Я и не знал, что наша встреча была собеседованием, но, видимо, я справился неплохо. Либо это, либо Кендрик просто хочет держать меня поближе, пока выясняет, кто играет в игры внутри моей головы.

Я снова на больничной койке. Мой оверлей говорит, что сейчас 01:52 — идеальное время ночи для странных мыслей. Где-то глубоко в сознании я ощущаю дрожь паники, но черепная сеть наглухо замуровывает ее. Я смотрю на ее светящуюся иконку, представляя своего настоящего себя на дне черной ямы, запертого в маленькой комнатушке без света, кричащего, как любая другая душа, заточенная в Аду.

Но если настоящий я заперт, то кто тогда я?

Я знаю ответ. Я похититель тел, эмо-наркоман, которым так хорошо управляет черепная сеть, что крики моей собственной проклятой души легко игнорировать. Но там, снаружи, есть кто-то, кто может залезть мне в голову. Меня преследует хакер? Или это Бог?

На мой оверлей поступает вызов.

Я тревожно вздрагиваю. В последний раз я видел зеленую иконку входящего звонка прямо перед тем, как моя жизнь взлетела на воздух. Бог звонил с неизвестного номера. На этот раз, однако, моя адресная книга распознает звонящего. Это мой друг, Эллиот Вебер, скандально известный борец за мир и внештатный журналист сайта «Военная машина». Я познакомился с Эллиотом в ту ночь, когда меня арестовали за то, что я шел с другими гражданами по Бродвею. Эллиот говорил мне не сопротивляться. Я не послушал. Позже он позволил мне опубликовать снятое мной видео.

Я принимаю соединение, и его голос звучит у меня в голове, сбивчивый, панический.

— Шелли, скажи что-нибудь, — умоляет он. — Скажи мне, что я не звоню сейчас железяке в голове мертвеца.

Нервный смешок срывается с моих губ, но я смеюсь тихо, чтобы не услышал ночной персонал.

— Думаю, может, так оно и есть.

— Шелли. — Звучит так, будто он сейчас упадет от облегчения. — Я знаю, что ты не в порядке, но по крайней мере ты жив. Я посмотрел шоу, до самого конца, когда прилетела ракета и мир охватило огнем...

— Эллиот, о чем ты говоришь?

—...я думал, это всё. Конец. Что пережить это просто невозможно.

— Откуда ты знаешь, что произошло? С кем ты разговаривал? Уж точно не с моим отцом. — Мой отец ненавидит Эллиота, виня его в моих проблемах с законом.

— Я же сказал, я видел шоу.

— Какое шоу?

— Ах, боже. Где ты, Шелли?

— В Техасе.

— Ох. Мне жаль.

— Эллиот, расскажи мне о шоу.

— Оно называется «Связанный боевой отряд: Темный патруль». Это документальная драма. Реалити-шоу. Вышло вчера. Ты не мог не знать.

— Это о жизни в LCS?

— Нет. Это о твоем LCS. О твоем боевом отряде. Ты не знал?

Оказывается, армия не просто архивировала видео, записываемое моим оверлеем. Они объединили его с записями нашлемных камер и камер наблюдения и смонтировали двухчасовое реалити-шоу о жизни и боевых действиях в форте Дассари. Эллиот рассказывает, что оно закончилось взрывом.

— Когда прилетела ракета... — Его голос срывается. — Я думал, от тебя не останется достаточно, чтобы похоронить. А потом шоу закончилось. Просто закончилось. Они не сказали, что случилось с тобой или с другими солдатами. Они хотели сделать клиффхэнгер.

— И ты взял телефон и позвонил мертвецу?

— Ты не мертв. Расскажи мне, что случилось. Атака с воздуха была настоящей? Скажи, все ли выжили. Расскажи, что случилось с тобой.

— Это шоу стало вирусным? — спрашиваю я.

— Я не знаю. Я не видел никаких цифр. Я нашел его, потому что у меня стоит оповещение на твое имя. Иначе я бы, наверное, на него не наткнулся.

Меня сильно трясет от мысли, что нечто подобное доступно широкой публике. У меня есть твердые убеждения, и я не стесняюсь их высказывать. Я тихо спрашиваю:

— И сколько моих тирад попало в шоу?

— Режиссер любит драму. Тебя показывали много.

— А аудитория?

Он начинает увиливать.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает. Военное шоу такого рода в Нью-Йорке бы провалилось. Так что его крутят в основном в... — Его голос замолкает от чувства вины.

— В Техасе? Где люди ненавидят налоги, но обожают войны?

Эллиот умен. Он понимает людей, он понимает системы, и у него есть сверхъестественная способность находить мотивы там, где я вижу лишь хаос. В этом он очень похож на Лиссу, хотя они оба ни за что не признали бы, что у них есть что-то общее.

— Как думаешь, сможешь приехать сюда? — спрашиваю я его.

— В Техас? Шелли, ты ведь не умираешь, правда? Ты не зовешь меня туда ради сцены у смертного одра?

Я оскорблен.

— Почему? Ты бы не приехал, если бы я умирал?

— Нет! Конечно бы приехал. Я просто хочу знать заранее, вот и всё. Я хочу быть готов.

— Я не умираю.

— Окей. Хорошо.

— Так ты приедешь?

— Да. Там будет для меня история?

— Не та, которую ты сможешь использовать.

— Секретные материалы, а?

— Боюсь, что так.

— Что ж, это Техас, так что я найду о чем написать. О новейшем сепаратистском движении, например, или о коррумпированном оборонном подрядчике.

— Приезжай поскорее, ладно?

— Я сверюсь с расписанием. И Шелли?

— Да?

— Я чертовски рад, что ты всё еще жив.

На третий день моего существования в качестве киборга я встречаюсь с хирургом, который собрал меня заново. Медперсонал говорит о докторе Масуде приглушенными голосами, трепеща перед его гением и будучи в уверенности, что однажды он получит Нобелевскую премию, или, по крайней мере, будет объявлен святым.

Я жду доктора Масуда в процедурной, застряв в кресле с откидной спинкой, похожем на кресло в кабинете стоматолога. В комнате нет окон, а дверь закрыта. Ассистент, который оставил меня здесь, поработал рычагами моей программируемой коляски, сложил ее раму и запихнул к стене, чтобы «она не мешалась». Он заверил меня, что доктор сейчас подойдет, и ушел.

Прошло пять минут. Проходит еще десять, и каждая из них отмечается в моем оверлее. Ни один врач не хочет приходить вовремя — это может создать впечатление, что он недостаточно загружен работой, — но когда время ожидания переваливает за двадцать минут, я начинаю разрабатывать стратегию побега, просчитывая этапы, которые мне придется преодолеть, чтобы добраться до моей далекой коляски. Я как раз собираюсь опробовать первый этап, пытаясь выбраться из кресла дантиста, когда дверь наконец открывается, впуская высокого, физически крепкого мужчину со светло-коричневой кожей, аккуратными черными усами и тщательно зачесанными черными волосами, которые поблескивают под потолочными лампами.

В его взгляде, которым он меня оглядывает, есть что-то жадное, но есть и тревога. Много тревоги. Несмотря на прохладу в комнате, у линии роста волос блестят крошечные бисеринки пота. Я хочу попросить Дельфи дать эмоциональную оценку, но я больше не связан с Гайденс. Пока что я сам по себе. Я наблюдаю за ним, расслабленно, но настороженно.

— Лейтенант Шелли, я Бенджамин Масуд. Мы провели много часов в компании друг друга, хотя, полагаю, вы этого не помните.

Долгое ожидание сделало меня раздражительным, и шутка не заходит. Моя очередь.

— Доктор Масуд, меня начинает беспокоить, что я всё еще не могу использовать свои ноги — я имею в виду свои органические ноги, то, что от них осталось. Я ничего не чувствую и не могу напрячь мышцы. Медсестра объяснила, что это не повреждение нервов...

— Повреждение нервов? — Его густые брови сходятся на переносице. Явно я сказал что-то не то. — Кто вам внушил, что это повреждение нервов?

— Я предположил это, а медсестра сказала...

Он снова меня перебивает:

— Вам должны были это объяснить. Нервы в ваших ногах абсолютно здоровы. То, что вы испытываете, — это искусственно вызванный паралич, чтобы убедиться, что на соединение кости и титана не будет оказываться никакой нагрузки на начальном этапе процесса заживления.

— Верно. Именно это и сказала медсестра. Мой вопрос в следующем: разве мы не миновали начальный этап? — Сила верхней части моего тела возвращается благодаря физиотерапии, но это лишь подчеркивает деградацию нижней части. — Мне нужно начинать разрабатывать мышцы бедер и таза, иначе они настолько атрофируются, что я вообще не смогу встать, даже если ноги робота будут работать идеально.

— Ноги робота? — Это возмущает его даже больше, чем повреждение нервов. Как будто я назвал его дочь уродиной. — Лейтенант, протезы, которые вам установили, не являются деталями робота. Это современные устройства, интегрируемые в организм человека.

Не уверен, что вижу разницу, но вопрос был не в этом.

— Сэр, я не спрашиваю вас о ногах робота. Я понимаю, что прямо сейчас они не работают, что они отключены, и поэтому висят мертвым грузом. Я спрашиваю вас о моих ногах, о том, что от них осталось. Мои сеансы физиотерапии должны быть направлены на ноги и бедра.

Он щурится. Не думаю, что он привык к тому, что его ставят под сомнение.

— Нет, отменять паралитик еще слишком рано. — Он изучает меня еще несколько секунд, возможно, задаваясь вопросом, того ли пациента он выбрал. Если я не буду играть по его правилам, это может испортить его эксперимент Франкенштейна, и он не получит свою Нобелевскую премию, — но он не пытается меня успокоить. Вместо этого он бьет по моему эго. — Такой человек, как вы, естественно, боится слабости и зависимости, но вам повезло, лейтенант Шелли, потому что вы сможете восстановиться.

Повезло? Я обдумываю это слово, пока мой взгляд переходит на ноги робота. Повезло. Эта мысль злит меня, но только потому, что я знаю: Масуд прав. В это кресло меня посадило мое ошибочное решение, а не плохая удача, и мне повезло, что я вообще остался жив. Мне повезло стать его экспериментом — хотя это не значит, что он должен мне нравиться.

Я уступаю в споре пожатием плеч, усмиренный, если не сказать благодарный. Масуд принимает победу покровительственным кивком, и мы начинаем заново.

— Позвольте мне показать вам, какого прогресса мы достигли, — говорит он, подходя к клавиатуре под пустым экраном. Последовательность нажатий и свайпов вызывает на экран две 3D-проекции. — Это изображения с улучшенной цветопередачей и комбинированные снимки, полученные в результате сканирования ваших ног сегодня утром.

Я вижу свои кости: старые, ярко-белые, и новые, глубокого черного цвета. Они соединяются в нечто вроде замка «ласточкин хвост». Их скрепляют штифты. Доктор Масуд нажимает еще несколько клавиш, и место сращивания оказывается обернутым плоским золотым кольцом высотой около дюйма. В него вплетаются красные и синие нити.

— Это биоэлектрический интерфейс. — Он указывает на синюю нить. — Я стимулирую рост нервов в интерфейс. Как только эта связь будет установлена, сигналы от двигательных нервов в ваших ногах будут преобразовываться в электрические импульсы, которые будут принимать протезы. Когда это произойдет — и когда искусственный паралич будет снят, — вы снова обретете чувствительность в органической части ваших ног и сможете управлять протезом с помощью нервных импульсов. С практикой и физиотерапией вы сможете ходить.

Он снова нажимает на клавиши, и на изображении открывается еще один слой. Он показывает плоть вокруг моих культей, а снаружи — маленький синий пакет с внешней стороны каждой ноги. В плоть проникают трубки, соединяющие пакет с плоским золотым кольцом биоэлектрического интерфейса.

Я смотрю вниз на толстую гипсовую повязку на моей правой культе. Изображения сросшихся костей я воспринял нормально, но мысль об этих трубках, проникающих в мою плоть, вызывает отвращение. Они заставляют меня думать о паразитических червях, зарывающихся в мои мышцы.

Масуд, должно быть, догадывается, что я на взводе, потому что его голос становится мягким, успокаивающим:

— Трубки — явление временное. Через них вводится инфузия, которая поддерживает паралич, одновременно ускоряя рост и восстановление. Они останутся на месте по меньшей мере еще неделю.

Иконка черепной сети вспыхивает ярче, и этот момент проходит.

— Когда я смогу ходить?

— Через две или три недели...

— Недели? — перебиваю я в неподдельном отчаянии.

— Да. Биологические процессы требуют времени. Сегодня я просто хочу очистить место операции и проверить рост индуцированной кутикулы.

Я смотрю на него каменным взглядом, потому что он говорит о вещах, которые я не понимаю.

Он снова указывает на изображение.

— Здесь, где титановые штифты выходят из вашей плоти. Я стимулирую рост кутикулы, похожей на кутикулы вокруг ваших ногтей, хотя и большего размера, конечно. Это предотвратит проникновение микробов по открытой кости.

— По открытому титану.

— Да.

Входит медсестра, и вместе они срезают повязку, обнажая отвратительное соединение серого титана и багрово-розовой плоти, испещренной темными синяками, желтыми пятнами и белым налетом омертвевших клеток кожи. Рядом лежат инфузионные пакеты и их похожие на червей трубки, которые исчезают в моих бедрах.

И это воняет.

Накатывает тошнота. — Блядь, — шепчу я.

— К этому нужно привыкнуть, — говорит медбрат ободряющим тоном, протирая это месиво дезинфицирующим средством.

Я откидываюсь назад и смотрю в потолок, пока Масуд снова не привлекает мое внимание.

— Ваши новые ноги — не навсегда.

Это заставляет меня снова сесть. Медбрат закончил обрабатывать культи. Теперь он перевязывает правую ногу. Поэтому доктор Масуд использует левую для демонстрации. Он постукивает по титановому штифту, который торчит из моей ноги.

— Видите здесь, на штифте? Это болты. Если их убрать, коленный узел можно отсоединить для обслуживания или замены.

Мне приходится присмотреться, чтобы увидеть болты. Они идут вровень со стержнем и так тонко подогнаны, что шов почти невидим.

— Помимо болтов, здесь задействована проводка, — объясняет Масуд. — Это немного сложно. Но голени можно легко отсоединить. — Он сжимает коленный сустав большим и указательным пальцами. Затем поворачивает руку вниз... и моя нога отваливается.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, и мне приходится подавить крик.

— Я что, игрушка?

Масуд посмеивается.

— Очень дорогая игрушка.

Сейчас он расслаблен больше, чем когда вошел. Я еще не сорвался; вероятно, он надеется, что всё-таки не ошибся с пациентом.

Он переворачивает ногу, изучая ее сложную архитектуру.

— Ваши ноги спроектировал Джоби Накагава. Он талантливый инженер. Я спроектировал биоэлектрический интерфейс. Результат... поразительное достижение — и адаптивное. — Он сгибает ступню робота, растягивает голень. — Вы не будете привязаны только к этой одной архитектуре. По мере совершенствования инженерных решений или изменения предполагаемой среды вы сможете менять свои протезы.

Его самодовольство действует мне на нервы, и я отвечаю с сарказмом.

— Даже лучше, чем настоящие, да?

— В некотором смысле. Возможно.

— Зачем вы вообще надели ноги, если я не могу ими двигать? Почему не просто штифты, пока не пройдет паралич?

Масуд склоняется над моим титановым коленным суставом и аккуратно защелкивает ногу обратно.

— Это психология, лейтенант. Мы не хотим, чтобы вы считали себя калекой. У армии на вас большие планы.

Обещания, обещания.

Единственный план, в котором я принимаю участие, — это очередной сеанс физиотерапии. Я работаю над руками, спиной и прессом, но больше ни над чем. После этого мои надзиратели сбрасывают меня обратно в постель, несмотря на мои протесты. Соединение кости и титана нельзя нагружать, пока стык не затвердеет, а мои нервы всё еще должны прорасти в биоэлектрический интерфейс.

Я сижу в постели, глядя на костлявые очертания моих протезов под термопростыней. Медленно я откидываю простыню, обнажая их. За те три дня, что я в сознании, я ни разу не прикасался к титану.

Я прикасаюсь к нему сейчас.

Я подаюсь вперед, легко положив ладони на коленные суставы. Затем наклоняюсь еще дальше, скользя руками вниз по голеням робота.

Я ожидаю, что кости будут холодными, но это не так. Может быть, тепло моего тела согрело их, пока они были под одеялом. Интересно, насколько сильно они будут действовать как теплоотвод, высасывая тепло моего тела. Замерзну ли я до смерти быстрее, чем нормальный человек?

Я позволяю рукам исследовать форму этих новых ног, поглаживая длинную кость, ощупывая распорки. Я пытаюсь дотянуться до своих новых лодыжек, но спина слишком сильно болит, поэтому я возвращаю внимание к коленям, изучая сустав, пока не убеждаюсь, что знаю, как отсоединить голени так же, как это сделал доктор Масуд.

Я делаю это. Я держу ногу в руке, пораженный ее весом — она намного легче натуральной кости. А еще я в ужасе. Мое тело не должно работать таким образом. Я не был создан для того, чтобы разбираться на части. Внезапно мне хочется только одного: снова стать целым, поэтому я защелкиваю ногу обратно на место. Затем я откидываюсь на подушку, испытывая странное чувство вины за свои исследования.

Не то чтобы я мог что-то скрыть. Мой оверлей включен. Он записывает, как всегда; это часть моего контракта.

И армия сделала реалити-шоу из моей разрушенной жизни.

— Это что, второй эпизод? — спрашиваю я у пустой комнаты. — «Шелли получает новые ноги»?

Никто не отвечает.

Я разочарован.

А затем до меня доходит, что я еще не смотрел «Темный патруль». Я запускаю поиск, нахожу его и включаю воспроизведение в своем оверлее. Вот снова Яфия и Дубей, выглядят отлично.

У нас был хороший отряд.

Интересно, где сейчас Рэнсом и как он ладит со своим новым командиром.

Я проматываю шоу, но для меня в нем нет реального напряжения. Я знаю, чем всё закончится.

В последней трети появляется Джейни, а затем всё кончается. Эллиот был прав. Оно действительно заканчивается взрывом.

И я с холодной уверенностью понимаю, что началом второго эпизода станет эта рекурсивная сцена, где я смотрю ужасный финал первого эпизода.

Неудивительно, что какой-то гениальный хакер выбрал именно меня, чтобы поиграть со мной. Вероятно, у меня многомиллионная аудитория.

Я сижу в инвалидном кресле на больничной террасе, припарковавшись в тени чахлого, колючего техасского дерева. Середина дня, но облака смягчили жару, так что нет и девяноста градусов. Терраса — это прибежище для сломанных солдат, но мы сидим далеко друг от друга и не разговариваем.

Я уже начинаю клевать носом после двух долгих сеансов физиотерапии, когда в моем оверлее всплывает аватар Лиссы.

— Шелли?

Я смотрю на маленькую миниатюру, не в силах объяснить, что она там делает.

— Шелли, пожалуйста, поговори со мной. Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь полное право...

— Нет! Нет, я не злюсь. Я просто удивлен. — Я не хочу, чтобы она разорвала соединение, поэтому подыскиваю слова. — Просто я был в полудреме, и твой звонок прошел напрямую. Связь просто открылась сама по себе, как... как это бывало раньше, так, как мы настроили это еще в Нью-Йорке... помнишь?

У нее был полный доступ к моему оверлею, так что она могла видеть то, что видел я, и говорить со мной так, будто мы были вместе. Эту функцию отключили, когда я пошел в армию. Я поверить не могу, что Гайденс снова ее включила.

— Я хочу снова увидеть тебя, — говорит она.

Может быть, Гайденс и щелкнула выключателем, но приказ наверняка поступил откуда-то еще... скажем, от продюсера «Темного патруля», ищущего драмы для второго эпизода?

Я не могу позволить Лиссе быть втянутой в это.

— Детка, прежде чем ты снова прилетишь сюда...

— Слишком поздно. — Я слышу ее смущенный смех. — Я не хотела, чтобы ты сказал «нет», поэтому я просто... села на самолет.

К ее иконке не привязан GPS. Она может быть где угодно. Но когда я оборачиваюсь, стеклянная дверь открывается, и она выходит на террасу в шелковистом бледно-зеленом летнем платье и с нервной улыбкой на губах.

Между моим ошеломленным выражением лица и видом моих ног робота ее улыбка меркнет, но лишь на секунду. Она приседает рядом с моим креслом, положив руки на подлокотник для равновесия.

— Ты правда не злишься?

— Я правда не злюсь.

Но когда я расскажу Лиссе о реалити-шоу, она будет в ярости.

Я въезжаю в палату первым. Когда Лисса заходит следом, я нажимаю кнопку на стене, чтобы закрыть дверь. Она скидывает сандалии и забирается на кровать, где садится скрестив ноги, глядя на меня блестящими темными глазами и с серьезным выражением лица.

— Я хочу извиниться...

— Нет. Мне нужно, чтобы ты сейчас просто послушала. Есть вещи, которые тебе нужно знать, а потом ты сможешь решить, что ты чувствуешь.

Она выпрямляет спину и настороженно смотрит на меня сверху вниз.

— Лисса... ты знаешь, что армия всё это время архивировала трансляцию с моего оверлея?

— Да. Ты говорил мне, что они это делают, но это только когда ты в поле, так?

Я поворачиваю голову и смотрю на стену, чтобы ее лицо не попало на запись.

— Это происходит постоянно, когда я не в отпуске. Всё, что я вижу своими глазами, всё, что слышу... это отправляется в архив.

— Ох, блядь. — Я слышу, как ее ноги касаются пола; ее шаги приближаются, пока она не оказывается прямо за моей спиной. — Ты хочешь сказать, что кто-то смотрел, когда мы...?

— Я не думаю, что кто-то смотрел. По крайней мере, не в реальном времени. Но запись есть. Впрочем, они не могут ее использовать или обнародовать. Ты не подписывала отказ от претензий.

— И твоя трансляция идет прямо сейчас?

— Да.

— Спасибо, что сказал, — отчеканивает она каждый слог. — Можешь посмотреть на меня, если хочешь.

Я оборачиваюсь через плечо.

Она стоит скрестив руки на груди, сверля меня пламенным взглядом прямо в глаза. Я разворачиваю кресло.

— Это всё, что ты должен был мне рассказать? — спрашивает она.

— Нет. Есть еще кое-что. — Я объясняю ей про реалити-шоу.

— Черт возьми, Шелли!

— Я не знал, ясно? Пока Эллиот мне не позвонил.

— Как они могут так с тобой поступать?

— Я принадлежу им! Они могут делать что хотят. Но они не могут использовать тебя. Ты гражданская и не подписывала отказ от претензий.

Она указывает на дверь.

— В вестибюлях и коридорах есть камеры наблюдения. Армия может использовать это видео?

Я шепотом задаю вопрос своей энциклопедии, и появляется длинный документ. Энциклопедия начинает мне его зачитывать, но я прерываю ее и признаюсь Лиссе:

— Я не знаю.

— Давай перестрахуемся и будем считать, что могут.

— Означает ли это, что ты сейчас уйдешь?

— А ты этого хочешь?

— Нет! Я же говорил тебе раньше: я люблю тебя. И я говорил это всерьез. Это ты должна решить, что чувствуешь.

Выражение ее лица не меняется.

— Я приехала сегодня, надеясь разобраться с этим, но у нас не будет такой возможности. Я доверяю тебе, Шелли, но я не доверяю армии. Мы всегда были друзьями. Давай на этом и остановимся.

Я не уверен, что мы сможем — и это дает мне надежду. Поэтому я не спорю.

— Надолго ты приехала в этот раз?

Она улыбается, без сомнения, видя меня насквозь.

— Я улетаю сегодня вечером, как и в прошлый раз. Ты превращаешься в дорогое хобби. — Она подходит к окну; смотрит на улицу.

Тишина затягивается, становясь для меня неловкой.

— Хочешь пойти прогуляться или типа того? — спрашиваю я ее.

Она оборачивается; из-за яркого света из окна позади нее мне трудно разглядеть ее лицо.

— Нет. Я хочу поговорить о царе Давиде. Я работаю над теорией, чтобы объяснить его.

Это застает меня врасплох. У полковника Кендрика тоже была теория, но я хочу послушать, что скажет Лисса.

— Я слушаю.

— При всем уважении к твоему другу Рэнсому, я собираюсь отбросить его теорию о том, что это Бог говорит с тобой.

— Я ему не скажу.

Она озаряется улыбкой.

— И я собираюсь начать с очевидного — путь в твою голову лежит через твою шапочку. Думаю, тебя взломали.

Я не выгляжу должным образом удивленным.

Она оценивает отсутствие у меня реакции и кивает.

— Значит, ты уже слышал это раньше. Что ж, хорошо. По крайней мере, армия пытается в этом разобраться.

— Твоя теория идет дальше этого?

— Немного дальше. — Она возвращается к кровати, где снова садится скрестив ноги; голова склонена набок, во взгляде отстраненность. — Важно понимать, что большой смысл маркетингового анализа заключается в том, чтобы отделить причину и следствие от совпадения. В «Пейс Оверсайт» я использую несколько по-настоящему мощных аналитических программ. Я использовала одну из них, чтобы провести несколько исследовательских прогонов, посмотреть, какие закономерности могут обнаружиться. Закономерности могут указывать на источник, на инициирующее событие.

— Так ты охотишься за своим подозреваемым хакером? Ты знаешь, кто это?

Она поджимает губы и качает головой.

— Это неправильный вопрос. Вопрос в том, что это. Что это такое?

Я жду, пока она расскажет.

— Мир держится на массивно-сетевых, самореструктурирующихся облачных вычислениях. Аналитические программы вроде тех, что мы используем в «Пейс Оверсайт», слишком сложны, чтобы кто-то действительно мог их понять. Настолько сложны, что они стали полуавтономными, предназначенными для самокоррекции путем переписывания самих себя.

— Значит, кто-то запустил сложную программу, которой удалось меня взломать. Окей.

— Ну... это может прозвучать как бред, но я не думаю, что мы можем предполагать, что кто-то ее запустил. Серьезные люди обсуждали такую возможность с тех пор, как мы начали переходить на био-вдохновленные платформы...

Она замолкает на полуслове, когда румянец заливает ее смуглые щеки.

Во внезапно наступившей тишине я слышу, как мое сердце бьется слишком сильно. Иконка черепной сети начинает светиться.

— Лисса, кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. Просто помни: что бы ты ни сказала, Гайденс может это услышать.

Она делает глубокий вдох.

— Я не против. Я не сделала ничего противозаконного. Если они хотят гоняться за бабочками вместе со мной, я не возражаю. Я думаю, что программа перешла из полуавтономного состояния в полностью автономное, что она переросла свои базовые алгоритмы, продолжает расти и работает без присмотра, функционируя по одному богу известному протоколу. И пока ты не спросил: я не говорю о каком-то великом ИИ-убийце-мародере, внезапно осознавшем собственное существование. То, что это вышедшая из-под контроля программа, еще не значит, что она обладает сознанием. Ей даже не обязательно иметь инстинкт выживания — достаточно лишь адаптивных алгоритмов.

— И ты думаешь, что именно это взломало мою голову? Какая-то сбежавшая программа? — Мой голос звучит пугающе спокойно, учитывая тему и серьезность нашего разговора. — Почему в этом больше смысла, чем в том, что кто-то запустил эту программу?

— Дело в сложности. Это касается не только тебя. Странные события происходят повсюду — те, которые мы описываем словами вроде «предвидение», «интуиция», «совпадение», «удача», «чудо», «благословение», «проклятие», «идеальный момент». Мы используем эти слова, когда случайность перестает быть случайной. Чем больше я ищу такие события, тем больше нахожу. Это как сто миллионов рук гремлинов, подталкивающих людей то в одну, то в другую сторону. Возникает сбой на фондовом рынке, цифры продаж не обновляются, бронь на рейс теряется... и жизни меняются, устремляясь в новых направлениях. Ошибочный номер приводит к тому, что старые враги улаживают свои разногласия. Двадцатый человек в списке ожидания попадает в класс, потому что уведомление так и не дошло до первых девятнадцати. Светофор не переключается, из-за чего автобус опаздывает, создавая временное окно для музыканта, чтобы встретить музыкального блогера, который даст старт ее карьере. Целенаправленные инциденты, ведущие... я не знаю куда.

Мы оба вздрагиваем от взрыва сердитых мужских голосов в коридоре за закрытой дверью. Двое мужчин перекрикивают друг друга. Я не могу разобрать слов, но знаю, кто они.

Лисса догадывается наполовину.

— Это твой отец.

— Да, и Эллиот.

— Ох, черт. — Она спрыгивает с кровати. — Что он здесь делает?

— Я попросил его приехать.

— Зачем?

Я медлю, потому что сам не до конца уверен. Но голоса становятся всё громче, поэтому я направляю кресло к двери, нажимаю кнопку, чтобы открыть ее, и выкатываюсь в коридор.

— Если вы хотите найти виноватого в том, через что он прошел, — говорит Эллиот, — вините народ этой страны, который спонсирует каждый конфликт...

Мой отец перебивает его в тихой ярости:

— Это вы позволили ему поверить, что он может что-то изменить...

Медсестра на посту, выглядящая возмущенной, предупреждает их:

— Пожалуйста, перенесите свои споры вниз, пока я не вызвала...

— Пап! — прерываю ее я. — Эллиот! — Я останавливаю коляску, когда они оба поворачивают в мою сторону ошеломленные лица.

У моего отца бизнес в Нью-Йорке, но сейчас он устроил временный офис в своем номере в отеле, чтобы иметь возможность приходить ко мне каждый день. Он подходит ко мне, сжимает мое плечо, а затем они с Лиссой обмениваются поцелуем в щеку.

Эллиот слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться. Он смотрит на меня с открытым ртом и ужасом в глазах. Он отводит взгляд, выглядя так, будто его сейчас стошнит.

— Ох, боже. Шелли...

Полагаю, мне следовало его предупредить, но, черт возьми, он знал, что я ранен. Интересно, что он ожидал увидеть?

— Спасибо, что приехал, Эллиот. — Медсестра сверлит нас взглядом. — Пойдемте вниз, на террасу. — Я отдаю команду коляске и, не дожидаясь ничьего согласия, направляюсь к лифту. Они все догоняют меня к тому моменту, как открываются двери.

По пути вниз Эллиот стоит у панели со светящимися кнопками, глядя на мои ноги робота.

— Никогда не видел таких сложных протезов.

— Ты же меня знаешь. Всегда на острие прогресса.

— Джимми, — говорит мой отец. — Ты просил его приехать сюда?

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, я рассказываю ему о реалити-шоу. У него с собой планшет, так что, когда мы выходим на террасу, они с Лиссой находят скамейку в тенистом углу и начинают смотреть, при этом Лисса хмурится, прислонившись к его плечу, чтобы лучше видеть.

Мы с Эллиотом смотрим друг на друга.

— Тебе следовало меня предупредить.

— Я думал, ты позвонишь перед приездом.

— Да, следовало. Но в самолете я смотрел «Темный патруль» — еще два раза. Никогда не видел ничего подобного. Ты правда понятия не имел, что они это монтируют?

— Ни малейшего.

— По дороге из аэропорта я устроил конференц-связь с редакцией «Военной машины». Они все посмотрели шоу, и мы пришли к согласию. Я собираюсь написать об этом статью.

Это совсем не то, что я хочу слышать.

— Ни за что, Эллиот. Мне плевать, поговоришь ли ты с моим командиром. Я не хочу давать интервью.

— Кто твой командир?

— Забудь об этом.

— Ладно, ладно. Я должен был попытаться. Но скажи мне, просто как друг: в конце шоу, когда ты узнал, что приближаются истребители — это было по-настоящему?

— Я не знал, что летят истребители. У меня просто было дурное предчувствие.

— Серьезно дурное.

Он ждет, что я скажу что-то еще, но я отвлекаюсь, вспоминая наш разговор в два часа ночи и пытаясь понять, почему мне показалось хорошей идеей позвать его сюда.

— По телефону я сказал, о чем хочу с тобой поговорить?

— Не совсем. Что-то о секретных делах.

Именно это я и помню, но в этом нет никакого смысла. Я не могу говорить с Эллиотом о секретных делах... не то чтобы я знал много такого уж секретного. С выходом «Темного патруля» в свет мое предвидение стало достоянием общественности, а вышедшая из-под контроля автономная программа, способная взломать лучшую киберзащиту армии? Это теория Лиссы, к которой она пришла сама, и она не давала подписку о неразглашении.

И все же, учитывая проблемы с безопасностью и нового командира, с которым нужно иметь дело, это было не самое подходящее время, чтобы приглашать в гости моего скандального друга-пацифиста — что порождает тревожные подозрения на задворках моего сознания. Это точно был я, когда говорил с Эллиотом в 2 часа ночи? Или там было что-то еще, подталкивающее меня спросить: «Сможешь приехать сюда?»

— Шелли, ты еще с нами?

Я снова фокусирую на нем внимание.

— Я нормально звучал, когда мы разговаривали?

— Да. Вполне нормально для мертвеца в два часа ночи.

Я киваю. Даже если вышедшая из-под контроля программа Лиссы реальна, я не могу винить ее в каждой своей ошибке. Я не марионетка. В Сахеле в каждый момент «царя Давида» у меня был выбор, кроме, может быть, того последнего дня, когда я знал, что нам нужно уходить.

Это вызывает другой вопрос, ответ на который Эллиот наверняка знает.

— Что превратило конфликт в Сахеле в воздушную войну? У тебя есть какие-нибудь соображения?

Он фыркает.

— Мог бы спросить меня об этом по телефону. Все превратилось в воздушную войну, потому что Ахаб Матуго всех переиграл. Он убедил какого-то богатенького оборонного подрядчика одолжить ему два истребителя «Шикра» и пилотов. Ходят слухи, что он пообещал подрядчику, что если война разгорится, они продадут больше «Шикр» обеим сторонам. Но после того, как он ударил по пограничным фортам, он указал пальцем на торговцев оружием и обвинил их в эскалации, что обеспечило ему прекращение огня, пока иностранные участники обдумывают, хотят ли они продолжать игру, если этот конфликт будет набирать обороты.

— Значит, нами пожертвовали, чтобы купить прекращение огня?

— По сути, да.

— Ведь пострадал не только форт Дассари, верно?

— Нет. Четыре форта. Но вы были первыми. Остальные эвакуировали к тому времени, как появились «Шикры».

Я киваю, снова приходя в ярость из-за судьбы Яфии и Дубея. Если бы я доверился шепоту Бога — или вышедшей из-под контроля автономной программе, что бы из этого ни оказалось правдой...

Мой фестиваль жалости к себе прерывается появлением трех военных полицейских. Они проходят через раздвижную дверь и направляются прямо к нам. Их интересует Эллиот.

— Мистер Вебер, нас попросили выпроводить вас с территории.

— По чьему приказу? — спокойно спрашивает Эллиот.

— Мистер Вебер, просто пройдемте с нами.

— Он пришел ко мне, — говорю я.

Один из них отдает честь.

— Приказ, сэр.

Я знаю, что у них нет полномочий принимать решения.

— Вы его не арестовываете?

— Нет, сэр. Просто выдворяем с территории.

Я смотрю на Эллиота.

— Твое имя в списке наблюдения службы безопасности?

— Не должно быть. Я подавал в суд, чтобы его оттуда убрали.

— Ладно, я об этом расспрошу, но сейчас тебе нужно пойти с ними.

Его брови удивленно ползут вверх.

— Вот так просто? Ты стал настолько хорош в выполнении приказов?

Я напрягаюсь.

— Здесь это так работает.

— Ты просто делаешь то, что тебе говорят? Несмотря ни на что?

Я не могу встретиться с ним взглядом, поэтому бросаю взгляд на скамейку и вижу, что отец и Лисса с напряженными лицами наблюдают за нами.

— Теперь это моя жизнь. Я должен заставить ее работать.

— В том-то и проблема, Шелли. Это не сработает. Ты работаешь на оборонных подрядчиков, и им плевать, что с тобой будет.

Вмешивается военный полицейский.

— Мистер Вебер, вам нужно пойти с нами. Немедленно.

— Нет, — мягко говорит Эллиот. — Я с вами не пойду. Вам придется меня арестовать.

— Эллиот, не надо, — умоляю я. — Не устраивай из этого медийный цирк.

— Не волнуйся, Шелли. На твое досье это не повлияет. Это просто дело принципа. Надлежащая правовая процедура.

Военная полиция его арестовывает. Я впечатлен спокойным профессионализмом с обеих сторон: и протестующего, и копов. В Нью-Йорке все было иначе — там гражданских запугивали, и некоторые из нас закончили с разбитыми лицами.

Администратор Армейского медицинского центра Келли, полковник Хизер Глисон, хмурится, сообщая мне:

— Приказ удалить мистера Вебера исходил от меня.

— Мэм, Эллиот Вебер — уважаемый журналист. Он пришел навестить меня и не нарушал никаких правил.

Ее снисходительный взгляд хорошо отрепетирован.

— Лейтенант Шелли, мистер Вебер — известный подрывной элемент. Мне совершенно ясно, что он использовал вас для проникновения на этот объект, без сомнения, для того, чтобы использовать статус таких раненых солдат, как вы, для продвижения своей антивоенной повестки.

— Мэм...

— Именно такие так называемые журналисты, как он, разжигают насилие против военных. В этом году уже произошло четырнадцать инцидентов со смертельным исходом на почве внутреннего терроризма, направленных против военных объектов. Анархисты, сепаратисты, радикалы справа и слева — они используют экономическую стагнацию в стране, чтобы разжечь недовольство нами.

Я концентрируюсь на том, чтобы держать себя в руках. В ее власти вообще запретить мне свидания — но я не дам ей повода это сделать, только не тогда, когда Лисса и мой отец сидят в приемной за дверью ее кабинета.

— Мэм, Эллиот Вебер не террорист. Он не связан ни с одной террористической группировкой. Он не призывает к насилию. Он не согласен с приоритетами финансирования правительства, но это не делает его преступником.

— Напоминаю вам, лейтенант: вы офицер армии. Как таковому, вам не следует общаться с подобными подрывными элементами, как мистер Вебер. Я настоятельно рекомендую вам ограничить контакты с ним и ему подобными. Подводя итог: я не собираюсь отменять приказ. Свободны.

Видит Бог, как бы мне хотелось развернуться и выскочить из ее кабинета.

Но мне приходится уговаривать кресло подвезти меня к двери. Полковник Глисон встает, обходит свой стол и открывает для меня неавтоматическую дверь, что еще более унизительно — и дальше становится только хуже.

В приемной, вместе с папой, Лиссой и секретаршей за столом, находится специалист Брэдфорд. Она вытягивается по стойке смирно, увидев полковника, и держит жесткое приветствие до тех пор, пока дверь кабинета снова не закрывается. Затем она обрушивается на меня.

— Лейтенант Шелли! Вы что, пытаетесь добиться моего понижения в должности? У доктора Масуда чуть не случился нервный срыв, когда он узнал, что вы замешаны в нарушении безопасности...

— Это не было нарушением безопасности.

— И, — продолжает она, как будто я не превосхожу ее по званию на много ступеней, — у вас нет разрешения часами раскатывать по больнице. Вы должны быть в постели. По предписанию врача.

Мой отец встает с дивана. Мы обмениваемся хмурыми взглядами. Я знаю, что он хочет сказать, но не даю ему шанса.

— Эллиот не виноват, что я влип в неприятности, пап. Я был глупым пацаном и сделал плохой выбор. Ты винишь его только потому, что не хочешь винить меня.

— Ты был глупым пацаном, — соглашается он. — Вебер должен был это понять и сказать тебе удалить то чертово видео, но он позволил тебе выложить его на сайте с огромным трафиком, и тем самым лишил будущего и тебя, и Лиссу, и меня.

— Это не навсегда, пап.

— О том и молюсь. Всегда. О том, чтобы ты продержался еще один день, еще одну ночь. Чтобы ты вернулся домой.

Мне нечего на это ответить. Лисса выглядит так, словно ей хочется просто испариться. Нас спасает специалист Брэдфорд.

— Мне... нужно отвезти вас в палату, сэр.

Мой отец — джентльмен, даже если он на меня злится. Он прощается у лифта, давая нам с Лиссой еще пару часов наедине до того, как ей нужно будет уезжать в аэропорт. Мы сидим в моей палате и говорим о чем угодно, только не о том, что значим друг для друга.

Я просыпаюсь ночью.

Мой оверлей говорит, что время чуть за полночь. Я проверяю электронную почту в надежде найти сообщение от Эллиота о том, что его отпустили, но там пусто, потому что мой доступ закрыт. Никаких внешних соединений. Прямо как в зоне боевых действий. Это могут быть последствия визита Эллиота, но я предполагаю, что ИИ пометил мой разговор с Лиссой — тот, где звучали такие слова, как «вышедшие из-под контроля автономные программы», «шапочка» и «Пейс Оверсайт», — и какой-то живой человек наконец удосужился его прослушать. Наверное, я буду под замком до тех пор, пока разведка не выяснит, что никакой утечки не было.

Утром внешних соединений по-прежнему нет. Я сижу в инвалидном кресле, направляясь на физиотерапию и пытаясь решить, кому можно пожаловаться, когда по выделенному для Гайденс каналу оверлея со мной заговаривает полковник Кендрик.

— Шелли. В конференц-зал. Немедленно.

Он не утруждает себя тем, чтобы представиться. Ему это и не нужно.

— Слушаюсь, сэр.

Я сообщаю коляске об изменении планов, она связывается с системой больничных лифтов, и через две минуты я уже подкатываю к дверям кабинета 114. Кендрик придерживает ее открытой для меня.

Я ожидаю допроса по поводу Лиссы или тирады о моей дружбе с Эллиотом, но ошибаюсь. Полковник закрывает дверь с выразительным стуком.

— Ты умудрился разбудить дракона.

— Что? Кого? — Тут я понимаю, что знаю ответ. — Тельму Шеридан.

Он смотрит на меня как на букашку, которую нужно раздавить.

— Откуда, блядь, ты это знаешь?

— В Дассари мы арестовали её инженеров, это её грузовики взлетели на воздух вместе с фортом.

— Ей насрать на это фиаско. Она, наверное, даже не знает о нем, но она потребовала встречи с тобой. Она будет здесь примерно через девяносто секунд.

— О боже.

— Или кто-то чертовски к нему близкий, — соглашается Кендрик.

— Что ей от меня нужно?

— Того же, чего и всем: узнать, откуда ты знал, что летят истребители. Ей крепко досталось. Кто-то её подставил. Возможно, взломал, потому что ее аналитика не смогла засечь истребители — и акции «Ванда-Шеридан» рухнули. Оборонные подрядчики в большинстве случаев поддерживают друг друга, но они без колебаний воткнут нож в спину вчерашнему лучшему другу, если в этом замешаны деньги.

— И что вы хотите, чтобы я ей сказал?

Он смотрит на меня как на идиота.

— Правду, конечно.

— Вы хотите, чтобы я сказал ей, что кто-то или что-то, заранее знавшее о воздушной атаке, взломало Гайденс и проникло в мою шапочку?

Он качает головой с бесконечно усталым видом.

— Лейтенант, вы знаете, что именно так всё и было? Знаете наверняка?

— Нет, — признаю я. — Это лишь рабочая гипотеза.

— А мы не хотим путать дракона домыслами.

— Значит, я говорю ей, что не знаю.

— Ты говоришь ей это и повторяешь столько раз, сколько потребуется, и всё это время остаешься очаровательным и вежливым. Несмотря на недавние неудачи, у нее всё еще достаточно богатства, чтобы купить всё, что она захочет. Абсолютно всё — и ей уже принадлежит целый взвод зомби в Конгрессе. Так что держи свой дерзкий язык за зубами и не давай ей повода инициировать парламентское расследование.

— Есть, сэр.

— Мне сказали, что вы всё еще очень быстро устаете.

Я неуверенно киваю.

— Позаботься о том, чтобы она тоже была в курсе, и сваливай на хрен из этой комнаты как можно скорее.

Полковник выходит. Менее чем через минуту дверь снова распахивается, и входит Тельма Шеридан. Когда я видел ее в Даллас-Форт-Уэрт, ее окружали вооруженные наемники, но сегодня она одна.

Она высокая и изможденная, с бледной кожей, плоским лицом и слегка азиатскими глазами, горящими над впалыми щеками. Ее волосы сияют металлическим медным цветом — не золотым, как я помню, — и аккуратно подстрижены чуть ниже ушей. Она одета в безупречно сшитый деловой костюм. В V-образном вырезе сверкает крест из розового золота. На ней нет дальновизоров, но в правом ухе торчит звуковая петля, а дужка крошечного микрофона очерчивает полупрозрачную линию на щеке.

— Спасибо за службу, лейтенант Шелли, — говорит она тем же тоном, каким штаб-сержант мог бы сказать «Сядь и заткнись».

Она проходит мимо. Ее длинное тело грациозно складывается, когда она садится на диван. Колени сжаты, руки сложены на коленях. Она продолжает говорить, не смущаясь моим молчанием.

— Учитывая специфику вашего назначения, ваш послужной список удивительно впечатляет. Количество перехватов, за которые вы несете ответственность в форте Дассари, почти... невероятно?

Она делает паузу на несколько секунд, с любопытством наблюдая за мной. Она только что обвинила меня во лжи, или в фальсификации моего боевого досье, или в каком-то более темном преступлении, в ходе которого я умудрился убить слишком много вражеских комбатантов, избежав при этом собственной гибели. Я встречаю ее взгляд хорошо отработанной непроницаемой стеной.

Она немного усиливает напор.

— Мы оба прекрасно понимаем, что на вашу карьеру повлияло нечто большее, чем удача или мастерство. Иногда Дьявол возвышает нас лишь для того, чтобы потом сбросить с еще большей высоты.

В Даллас-Форт-Уэрт от нее исходила опасная аура. Исходит и сейчас. Я пытаюсь направить русло разговора так, чтобы поскорее отсюда сбежать.

— Мне сказали, что у вас есть ко мне вопросы, мэм.

— Вы знали о воздушной атаке до того, как она произошла, лейтенант. Кто вас предупредил?

— Я не знал об атаке, мэм. Я не знал, что летят истребители.

— Я видела видеозапись инцидента, сэр. Вы знали, что что-то происходит.

Я говорю ей то же, что и всем остальным.

— Да, мэм. У меня было предчувствие.

— Вы экстрасенс, лейтенант?

— Насколько мне известно, нет, мэм.

— Библия повелевает нам: «Не должен находиться у тебя прорицатель, гадатель, ворожея, чародей». Второзаконие, восемнадцать десять.

Сразу несколько дерзких ответов борются за право сорваться с языка, но Кендрик ясно дал понять: Шеридан нельзя злить. Я сохраняю каменное выражение лица.

— Насколько мне известно, я никогда не занимался прорицанием или чародейством, мэм.

— Вас используют, лейтенант. С какой целью — пока неясно, но в мире действует сила, вмешивающаяся в дела Человеческие. Мы построили для нее дом, когда создали Облако. Теперь она ходит среди нас, проступая сквозь каждый конфликт, каждую сделку, наблюдая, манипулируя — и она не желает нам добра.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Она только что подтвердила теорию Лиссы, но, исходя из уст Тельмы Шеридан, это несет в себе такой заряд безумия, от которого хочется бежать из этой комнаты без оглядки.

— Мэм, — говорю я охрипшим голосом, — я не знаю, о чем вы говорите.

Ее взгляд становится пламенным. Она не моргает.

— Думаю, что знаете. Эта сила выбрала себе инструменты, и вы — один из них, лейтенант Шелли. Одноразовый инструмент, который используют и выбросят.

Я нахожу убежище в том, что сам же и презираю.

— Мэм, я офицер армии. Вот и всё.

Я мог бы и промолчать. Она стучит пальцем по голове, близко к уголку глаза.

— Я тоже была инструментом. Раньше я носила дальновизоры. Главные серверы моей компании были подключены к Облаку. Но нас взломали. Незаметно. Нас вскрыли так, что не осталось никаких следов, наши личные данные украли и использовали против нас. Использовали против вас. По цепочке совпадений наша аналитика не смогла засечь передачу двух истребителей «Шикра» в арсенал Ахаба Матуго, а наши спутники не увидели их на земле. В результате «Ванда-Шеридан» не смогла выдать предупреждение.

Нет, в результате этого форт Дассари стерли в порошок, а Яфия и Дубей превратились в пепел — но я не произношу этого вслух, потому что хочу, чтобы эта беседа поскорее закончилась.

— В этом должна разбираться разведка, мэм.

— Дьявол даровал вам свою защиту, лейтенант, но так будет не всегда. Признайтесь в том, что знаете, откажитесь от его даров, отрежьте себя от Облака, которое является его домом, и встаньте на защиту этого мира, данного нам Богом. Ибо Дьявол повсюду. Он — красное пятно, проступающее во всех делах Человеческих, и армия не сможет вас защитить.

Я сглатываю, ощущая сухость в горле, непривычный к такому накалу безумия.

— Если это всё, мэм.

Она кивает и встает. Затем вспоминает, что нужно дать мне визитку. Я беру её, потому что это требует меньшего количества слов, чем отказ.

— Расплата неизбежна, — предупреждает она. — Убедитесь, что вы на правильной стороне.

Она выходит из комнаты с прямой спиной, стуча каблуками по полу — дракон, отправившийся терроризировать очередного крестьянина. Она — оборонный подрядчик, контролирующий огромные богатства, больше, чем у многих стран, и имеющий доступ к элитным системам вооружений... и она убеждает себя в необходимости войны против киберпризрака, которого, возможно, даже не существует.

Я вздрагиваю, когда оживает монитор на стене. На меня смотрит полковник Кендрик.

— Шелли, у тебя лицо как у оленя, пойманного в свете фар. — Он скалит зубы в усмешке. — То, что ты только что слышал, — это психопатическое отчаяние. «Ванда-Шеридан» с трудом удерживает позиции на мировом рынке.

— Сэр, в ее понимании это религиозная война. Дьявол взламывает человеческие системы.

— Могу практически гарантировать, что это не Дьявол взламывает твою голову, Шелли. Не делай врага страшнее, чем он есть на самом деле. Разведке нравится, как мыслит твоя девушка. Они заключают контракт с «Пейс Оверсайт», просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, но на данный момент всё указывает на то, что в худшем случае мы столкнулись с полуавтономной программой, созданной для взлома наших солдат, — и мы, черт возьми, уничтожим её. Свободен.

— Сэр!

Он нетерпеливо хмурится.

— Мой оверлей...

— Он заблокирован по моему приказу до тех пор, пока не будет обновлена твоя система безопасности. Тебе выдадут стандартный планшет. Посмотрим, сможешь ли ты разобраться, как им пользоваться.

Его изображение гаснет.

— Блядь. — Ненавижу таскать с собой планшет, ими неудобно пользоваться. Даже модели, управляемые взглядом, требуют одной свободной руки; для сенсорных экранов нужны обе. Безопасность планшетов мне тоже не нравится, потому что содержимое экрана может считать любая удачно расположенная камера.

— Дальновизоры были бы лучше, сэр! — говорю я стенам. Ответа, разумеется, нет, поэтому, швырнув визитку Шеридан в ближайшую мусорную корзину, я направляюсь к двери — и обнаруживаю Эллиота, поджидающего меня в коридоре.

Я потрясен, увидев его, но военная полиция наверняка знает, что он здесь; его присутствие зафиксировали бы, как только он вошел в главные двери Келли.

— Ты достал судебный ордер? — спрашиваю я его.

Эллиот улыбается и показывает большой палец.

— Если бы ты хоть иногда проверял почту, ты бы это знал.

— Не могу. Мой оверлей снова заблокирован.

Эллиот давно вращается в правовой системе. Он знает, как она работает, и использует ее, чтобы получать то, что хочет, и ходить туда, куда хочет... и он достаточно умен, чтобы никогда не переступать черту — хотя, возможно, он готов подбивать на это других. Так считает мой отец.

Именно об отце я думаю, когда говорю Эллиоту:

— Я знаю, что сам просил тебя приехать, но это была плохая идея.

— На тебя давят?

Я не хочу в этом признаваться, поэтому просто пожимаю плечами, но я знаю, что никакой судебный ордер не помешает администратору больницы запретить мне другие свидания, если ей не понравится, что Эллиот здесь.

— Я всё уладил, — заверяет он. — Правда. В обмен на обещание не подавать иск я получил к тебе доступ на время твоей реабилитации — для статьи о человеческих судьбах, посвященной звезде «Темного патруля».

— Да брось. Я же говорил, что не хочу давать интервью.

— Конечно, я знаю. Мне просто нужно немного видео. Это предлог, чтобы находиться здесь.

— Слушай, мне пора. У меня физиотерапия.

Я не скрываю своего раздражения, но он притворяется, что не замечает его.

— Я пойду с тобой. Это будет полезно для пары кадров.

Я направляю кресло вперед, и он идет рядом.

— Знаешь, кого я видел по пути сюда? Тельму Шеридан. Она как раз уходила. Вот у кого я бы с удовольствием взял интервью.

По спине пробегает холодок. Я не могу удержаться, чтобы не оглянуться через плечо, наполовину ожидая увидеть, как сквозь стены просачивается красное.

— Ты ведь знаешь, кто она, верно? — спрашивает Эллиот. — «Ванда-Шеридан»? Подрядчик, которому принадлежали те грузовики в «Темном патруле»?

— Она — бездна безумия.

Он бросает на меня задумчивый взгляд, когда мы заходим в лифт.

— Возможно. Наверное, и нужно быть немного сумасшедшим — одержимым, целеустремленным, с полезной долей паранойи, — чтобы вырваться на вершину в таком огромном мире. Нормальные люди за этим просто не поспевают.

Лифт останавливается, заходят двое гражданских, а Эллиот начинает вводить меня в курс дела, рассказывая то, что, по его мнению, я должен знать.

— Тельма может быть немного напряженнее, чем обычно, потому что дела у «Ванды-Шеридан» идут на спад. Одна из их специализаций — спутники-шпионы и экваториальные стартовые платформы для их вывода на орбиту. Но в последнее время у них проблемы. Неисправности ракет. Спутники, загадочным образом отключающиеся. Утерянные данные. Министерство обороны подало на них в суд из-за того, что случилось в форте Дассари.

Лифт снова останавливается. Моя коляска решает, что мы на нужном этаже. Эллиот выходит вместе со мной, говоря:

— Если «Ванда-Шеридан» не подкупит нужных судей, они могут лишиться контракта.

Я нажимаю кнопку остановки на коляске, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

— Те грузовики «Ванды-Шеридан» — они везли оборудование для постройки мобильной радарной вышки. Ее должны были включить в тот день, когда прилетели «Шикры», но не включили, потому что я арестовал техников.

Что, если моя встреча с педофилами в лесу была не просто случайностью? Что, если это было одно из тех необъяснимых совпадений, о которых говорила Лисса? Дьявол бы не стал возражать против использования маленьких девочек в качестве проституток, чтобы задержать строительство радарной вышки.

Я смотрю на Эллиота.

— Если бы эта вышка работала, мы бы знали, что летят самолеты.

— Ты не можешь винить себя.

Возможно и нет, но если бы по тревоге были подняты истребители-перехватчики или запущены ракеты, «Ванда-Шеридан», возможно, неплохо бы показала себя на рынке.

Я прижимаю ладони ко лбу, уверенный, что схожу с ума.

Эллиот присаживается рядом со мной на корточки.

— Эй, Шелли, ты в порядке?

Я заставляю себя выпрямиться. Эллиот не слышал о красном пятне, которое проступает повсюду; он не слышал теорию Лиссы.

— Это гребаный эффект бабочки, — говорю я ему. — Если бы я не потерял связь со своим ангелом, Гайденс бы отозвала меня назад, я бы не арестовал этих подрядчиков, и мой отряд сейчас был бы в патруле.

Возможно, я дал Эллиоту пищу для размышлений, потому что, проведя со мной всего несколько минут на физиотерапии, он решает, что ему нужно кое-что изучить, и уходит.

Позже мы с отцом обедаем в кафетерии, когда меня находит сержант-интендант. Он выдает мне обещанный планшет: устройство размером с ладонь, с предварительно загруженным моим армейским идентификатором и доступом к военной сети.

— Это чтобы я не пропустил ни одного важного отчета об изменениях в форме или о разрешенном количестве домашних животных в военном жилье, — говорю я отцу.

— Я могу звонить тебе на эту штуку? — Да, у них есть как военные, так и гражданские адреса.

Я отправляю номер ему и Лиссе, а затем привязываю планшет к своим гражданским аккаунтам. Когда с этим покончено, я оформляю заказ на новую форму.

— Очередной захватывающий день в армейском медцентре Келли. — Желаю тебе скучать еще очень, очень долго, — говорит он мне. — Уверен, что именно этого хочешь? Ты же знаешь, что это никогда не заканчивается хорошо.

Он признает это кивком.

— Джимми, я возвращаюсь в Нью-Йорк. Там в офисе разворачивается драма. Я должен быть там. Я не удивлен.

— Думаю, нам повезло, что тебе позволили отсутствовать так долго. Пап... Я просто хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, и я очень ценю, что ты был здесь, рядом со мной, пока всё это происходило.

Он сжимает мое плечо.

— Береги себя и всегда возвращайся домой. Это всё, о чем я прошу.

Информация распространяется неисповедимыми путями. Лисса доказывает это, позвонив мне во второй половине дня и разбудив от сумбурного сна, в котором Рэнсом говорит мне, что я возлюблен Богом, в то время как истребители «Шикра» пикируют на нас обоих.

С благодарностью вынырнув из сна, я прикладываю телефон к уху.

— Привет, любовь моя.

В ответ я не слышу ни одного нежного слова, только вызов.

— Я знаю, с кем ты разговаривал сегодня утром.

Накатывает чувство вины, но голова всё еще чугунная, поэтому мне приходится перебирать список в уме. Был мой отец, физиотерапевт, Эллиот, Кендрик...

— Тельма Шеридан, — говорит Лисса.

Я сажусь, сердце колотится. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, но Лиссе это и не нужно.

— Моя начальница говорила по телефону с представителем «Ванда-Шеридан». Они узнали, что «Пейс Оверсайт» ведет переговоры об исследовательском контракте с армией. Ты знал об этом контракте?

Кендрик упоминал о нем, но я не должен передавать слова Кендрика.

— Буду считать, что знал, — нетерпеливо говорит она. — «Ванда-Шеридан» хотела войти в долю. Моя начальница не заинтересовалась, но она продержала их представителя на телефоне достаточно долго, чтобы выяснить, что они работают над теорией, похожей на нашу. Так что, полагаю, моя идея не такая уж сумасшедшая, как ты думал.

Я должен быть с ней честным.

— То, что происходит в «Ванда-Шеридан», вряд ли можно назвать хорошим мерилом здравомыслия.

Это вызывает у нее легкий смешок.

— Ладно, с этим не поспоришь. Представитель «Ванда-Шеридан» просто взбесился, когда понял, что моя начальница не собирается позволять ему играть. Он пообещал сообщить армии, что «Пейс Оверсайт» скомпрометирована из-за моей связи с тобой.

— Твоя начальница ведь знает о нас?

— Конечно. Она сказала представителю делать то, что он считает нужным, и повесила трубку. Через пять минут она получает панический звонок от армейского связного, который говорит, что Тельма Шеридан угрожала тебе во время беседы, что есть дополнительные опасения по поводу безопасности, и ни при каких обстоятельствах мы не должны позволить «Ванда-Шеридан» стать стороной контракта.

Меня шокирует, что армия раскрыла так много.

— Они отчаянно хотят засекретить ваши исследования.

— Они бы хотели, но мы не берем этот контракт.

— Что? Почему?

— «Пейс Оверсайт» хочет обладать эксклюзивными правами на всё, что мы обнаружим. Если существует вышедшая из-под контроля программа, она работает по всему Облаку, так что это не только проблема армии. По мнению моей начальницы, если мы проведем исследование самостоятельно и если нам удастся выяснить, как и почему эта программа работает, мы сможем конвертировать эти знания в деньги драконьих масштабов.

Мне совершенно не нравятся последствия всего этого.

— Так вот в чем дело, Лисса? В деньгах?

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем она говорит:

— Да. Для «Пейс Оверсайт» — да. Именно обещание денег позволяет мне выполнять мою работу, а я хочу ее делать. Я хочу знать, что происходит. Я хочу это понять.

— Что это значит для нас с тобой?

— Это значит, что я не буду работать по армейскому контракту, поэтому не отправлюсь в тюрьму, если расскажу тебе о том, что узнаю. — Снова этот легкий смешок. — Хотя меня могут уволить.

— И потерять все эти деньги?

— Шелли, с тобой дело никогда не было в деньгах.

На следующее утро к моей палате подходит больничный уборщик. Он робко заглядывает в дверь.

— Лейтенант?

Он совсем еще пацан, лет девятнадцати. Гражданский, так что я не заморачиваюсь с формальностями.

— Привет. Чем могу помочь?

Он бочком протискивается в комнату.

— Я видел вас в «Темном патруле». Это ведь вы, да?

— Да, это был я.

— Впервые кто-то в больнице упомянул о шоу.

— Мне очень понравилось смотреть. Знаете, это заставило меня задуматься.

Я прекрасно понимаю, к чему всё идет, и меня это не радует.

— То, что вы делаете там, — говорит он. — Это важно. Это имеет значение для людей. Я хочу стать частью этого.

— Там гибнут люди, — напоминаю я ему. Его костлявые плечи поднимаются в пожатии. — Люди умирают и здесь, в старом добром Сан-Антонио. Мой брат застрелился в прошлом году. Двое моих друзей разбились в автокатастрофе пару месяцев назад. Я хочу свалить отсюда к чертовой матери и успеть пожить до того, как умру.

Он говорит, что уже записался на экзамены для новобранцев, поэтому я желаю ему удачи.

После этого слухи о «Темном патруле» распространяются. Уже через несколько дней я мог бы поклясться, что весь персонал больницы и половина пациентов посмотрели его. Меня не раз критикуют за цинизм и антивоенные тирады, но в основном шоу трогает людей. Если армия создала его для улучшения связей с общественностью, то «Темный патруль» можно считать успешным.

Меня, однако, беспокоит, что люди воспринимают мое предвидение как дар, благословение, сверхъестественный талант. Никто не ставит его под сомнение, точно так же, как не делал этого и я, когда был в поле. Когда медсестры начинают называть меня царем Давидом, я решаю, что надеру Рэнсому задницу, если когда-нибудь снова его увижу.

Я ворчу на специалиста Брэдфорд.

— Знаете, я тут как раз дочитал историю про царя Давида...

— Надо же, лейтенант! — с саркастическим энтузиазмом отзывается она, меняя повязки на моих ногах. — Вы и правда нашли время почитать Библию?

— Да. И там ничего не сказано о том, что Давиду оторвало ноги.

— Давид слушал Бога. Он не был таким упрямым, как вы. Он не сопротивлялся. Вам нужно открыть свое сердце Богу, лейтенант. Взять себя в руки и идти прямым путем, потому что любому видно: у Него на вас планы.

— Я думал, у Бога на всех есть планы.

— Разумеется. Но Он использует вас, чтобы достучаться до миллиона других.

Да уж. И это меня беспокоит. Очень сильно.

Лисса звонит каждый вечер. Она составляет модель Бога — или, по крайней мере, Его следов в Облаке. Она говорит, что у Тельмы Шеридан есть веские причины для паранойи.

— С её компанией происходят действительно странные вещи. Ты знал, что она замужем за бывшим наемником?

— Да ладно.

— Ага. Уже двадцать лет. Она — мозг и движущая сила «Ванда-Шеридан», но Карл Ванда... Ну, знаешь, Эллиот постоянно твердит, что эти крупные оборонные подрядчики сами создают себе рынки сбыта?

— Ты имеешь в виду то, как они сговариваются, чтобы развязать очередную войну?

— Точно. Так вот, ходят слухи, что именно в этом и заключается роль Карла Ванды в компании. Или заключалась. Четыре недели назад он попал в авиакатастрофу. Неполадка в двигателе, вызванная какой-то мелкой оплошностью при техобслуживании. Он сломал спину. Получил серьезные повреждения внутренних органов. И это произошло как раз примерно в то время...

— Погоди. Дай угадаю. Примерно в то время, когда Ахаб Матуго заполучил те «Шикры»?

— Приз твой. Может, это и совпадение, что Карла Ванду вывели из игры в такой критический момент...

— Очередное из тех странных совпадений, о которых ты мне говорила?

— Именно. Ему предстоит долгое восстановление.

И дело не только в «Ванда-Шеридан». Лисса видит этот эффект повсюду.

— Он может быть положительным или отрицательным, — говорит она, — но я начинаю думать, что это касается каждого на каком-то уровне. Мы не всегда это замечаем, потому что для большинства людей это происходит незаметно...

— Но не для меня.

— Конечно, но оно использует тебя через реалити-шоу, использует твою историю, чтобы повлиять на миллион других.

Я прислушиваюсь к гулкому стуку собственного сердца.

— Лисса? Ты не первая, кто мне это говорит. Кэрол Брэдфорд сказала то же самое. Думаешь, эта взбесившаяся программа вложила эти слова ей в уста? Думаешь, она вложила эту мысль тебе в голову?

Проходит несколько секунд тишины. Затем она произносит:

— Легко стать параноиком, говоря о таких вещах... но в мире существует бесконечное множество переменных. Случайность всегда в игре. Мы не марионетки. Но даже если программа проявляется лишь время от времени, чтобы подстроить странное совпадение, этого может быть достаточно, чтобы изменить жизни. В смысле, у всех нас есть представление о самих себе, верно? Я думаю, она использует этот образ, используя наши убеждения, наши надежды, наши ожидания, давая каждому из нас шанс засиять в нашей собственной личной истории.

Я хмуро смотрю на свои титановые ноги, вытянутые и безжизненные, на кровати.

— Что-то я не сияю.

— Это еще не конец, милый.

Для меня, может, и нет. Но всё кончено для Яфии, для Дубея, для всех тех безымянных трупов, которые я закопал на деревенском кладбище. Почему их истории не имели значения?

Краем глаза я замечаю, как оживает иконка черепной сети.

На самом деле я не хочу шанса засиять. Я думаю, что когда Бог строит планы, лучше держаться от Него подальше.

Спустя четырнадцать дней доктор Масуд проводит небольшую хирургическую процедуру, чтобы извлечь трубки, по которым его коктейль из гормонов роста и паралитика поступал к стыкам титана и кости в моих бедрах. Пока он зашивает крошечные ранки, искусственный паралич начинает спадать. Впервые с момента пробуждения в больнице я чувствую легкую, слабую боль в бедрах. Я напрягаю усеченные мышцы и чувствую, как они сокращаются. Это немного, но после стольких дней отсутствия какого-либо ощущения, что ноги вообще являются частью меня, я в восторге.

— Я не буду снова накладывать повязки, — говорит Масуд. — В них больше нет необходимости. Процесс заживления идет хорошо, культи сухие, а кутикула вросла.

— Значит, я здоров?

Он улыбается.

— Вы на верном пути.

Я пытаюсь приподнять одну из культей. Это тяжело. Мышцы ослабли от бездействия, но мне удается приподнять бедро примерно на дюйм. Нога робота волочится следом как мертвая.

— Она всё еще не работает.

— Будет, — с отеческой улыбкой обещает Масуд. Его глаза блестят. Я знаю, что он мечтает о своей Нобелевской премии.

На следующий день я иду на встречу со своим создателем.

Джоби Накагава — инженер, спроектировавший мои ноги. У него большая игровая комната, она же лаборатория, в подвале больницы, прямо напротив морга. Доктор Масуд стоит в дверях, ожидая меня, когда я выезжаю из лифта.

— Заезжайте, заезжайте, — нетерпеливо говорит он. — Вас ждет много заинтересованных зрителей.

И он не шутит. Небольшая толпа — как минимум двенадцать человек, все хорошо одетые — собралась на свободном пространстве. Они стоят кучками по два-три человека, болтают, создавая гул голосов, который с поразительной скоростью стихает, когда я въезжаю в комнату. Все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Единственный человек, которого я узнаю, — это администратор Келли, полковник Глисон. Остальных я классифицирую как академиков или корпоративных руководителей. Несколько человек приветствуют меня словами и улыбками. Остальные просто выглядят напряженными.

В воздухе явно витает волнение.

У меня над головой с потолка свисают модели самолетов, дирижаблей и ракет, а на стенах поблескивают стеллажи с частями тел киборгов, серыми и черными. Другие механические детали загромождают верстаки на одной стороне комнаты. В углу тихо гудит 3D-принтер, работая над каким-то проектом, которого я не вижу.

Доктор Масуд ведет меня мимо зрителей к пространству, застеленному плюшевым бежевым ковром. По его периметру стоят три видеокамеры на штативах. На противоположной стороне находится консольный стол, наклоненный так, что я не вижу виртуальную клавиатуру. Над ним висит монитор, прикрепленный к потолку. И консоль, и монитор расположены на высоте, позволяющей работать стоя.

За столом работает невысокий мужчина. Его взгляд прикован к монитору, пока руки зависают и порхают над клавиатурой. В нем едва ли пять футов три дюйма, но время, проведенное в тренажерном зале, выдает атлетическое телосложение. Не думаю, что он старше тридцати. В его чертах лица интересная расовая смесь — рискну предположить, что это скандинавская кровь и что-то азиатское, вероятно, японцы из высшего общества. Его волосы почти бесцветного блонда, вплоть до щетины на щеках, а кожа настолько бледна, что я подозреваю, что он никогда не выходит на техасское солнце, но его зеленые глаза поблескивают из-под тяжелых азиатских век.

— Джоби? — нерешительно говорит Масуд. — Это лейтенант Шелли.

— Да, я догадался, — огрызается Джоби. Он продолжает молча печатать на глазах у всех: маленький принц, завладевший преданным вниманием своей аудитории.

Он мне уже не нравится.

Я поворачиваюсь и сердито смотрю на Масуда.

— Вы сказали, что сегодня я буду стоять.

— Сначала мы должны вас включить, — говорит Джоби. Он печатает еще несколько секунд, затем поднимает глаза с озорной ухмылкой. — Я готов. А вы?

— Что вам нужно сделать? — с подозрением спрашиваю я.

— Просто щелкнуть переключателем. Масуд направлял рост нервов в ваших ногах. Вы должны быть более или менее интегрированы с механической системой. В любом случае, — он пожимает плечами, — мы можем попробовать.

— И ноги заработают? Я смогу ими двигать?

— Будем надеяться. — Он поднимает руки, держа пальцы наготове над консолью. — Готовы?

Джоби не внушает мне доверия, но я зашел слишком далеко в этой киборг-трансформации, чтобы отступать.

— Да, готов. Делайте.

— Круто. — Его руки одновременно опускаются к консоли, но тут он медлит. — Наверное, мне стоит вас предупредить, что мы никогда не делали этого на живом человеке.

То, как он это произносит, садистское предвкушение в его глазах: я понимаю, что влип. Я пытаюсь запротестовать, но прежде чем я успеваю выдавить из себя хоть звук, его пальцы касаются клавиатуры.

Парализующий огонь простреливает от бедер к тазу, и я кричу, сгибаясь пополам в спазме, таком внезапном и резком, что вываливаюсь из инвалидного кресла. Ударившись о ковер, я сворачиваюсь в позу эмбриона, рыча, потому что у меня не хватает дыхания, чтобы продолжать кричать, пока огонь бежит вверх по позвоночнику...

...и исчезает.

В бедрах и спине всё еще пульсирует боль — судорожная, кусачая, — но ее можно терпеть. Я задыхаюсь, давлюсь кашлем и всхлипываю несколько секунд, впиваясь пальцами в ковер. Иконка черепной сети светится, пока я беру себя в руки, распутывая узел своего тела.

— Какого хрена? — шепчу я, пока толпа зрителей безумно галдит.

Я отжимаюсь от пола, сажусь и, не задумываясь, сгибаю левое колено, а затем правое. Все замолкают. Только тогда я понимаю, что только что сделал. Я замираю, в шоке глядя на свои робоколени, пока Джоби чешет затылок и говорит:

— Упс. Интенсивность сигнала была высоковата.

— Мудак, — рычу я. Но я не могу отвести взгляд от своих робоколеней. Они работают. А еще они болят. Я чувствую глубокую ноющую боль в механических суставах, в то время как титановые ноги пульсируют болью, похожей на воспаление надкостницы. Мне хочется корчиться от боли. Вместо этого я вытягиваю левую ногу, а затем снова подтягиваю ее к себе. То же самое проделываю с правой. Зрители перешептываются, но я их игнорирую, сосредоточившись на сгибании ступней робота.

Вызываемое этим движение даже отдаленно не напоминает человеческое.

Ступни оказываются титановой головоломкой, сегментированной в двух направлениях. Я вытягиваю стопы, и головоломка выстраивается в пять длинных полос, идущих вдоль линий костей моих утраченных ног. Когда я поджимаю ступню, продольные сегменты мгновенно и бесшовно смыкаются, и ступня сворачивается вдоль поперечных сегментов... сворачивается так далеко назад, что пальцы ног касаются нижней части пятки.

Я делаю это еще несколько раз, чтобы убедиться, что это не фантазия, вызванная болью. Пот капает в глаза. Я смахиваю его тыльной стороной ладони. Вытираю лицо мокрым рукавом футболки и понимаю, что всё мое тело насквозь пропитано потом. Даже контрольный рукав на моем предплечье потемнел от влаги.

В аудитории воцаряется тишина. Когда я поднимаю глаза, у некоторых из зрителей хватает такта выглядеть в ужасе, но остальные, включая доктора Масуда, ждут, затаив дыхание, словно на девяносто девять процентов уверены, что вытащили выигрышный лотерейный билет.

Джоби — единственный в комнате, кто на меня не смотрит. Он работает на клавиатуре, его пристальный взгляд прикован к монитору, подвешенному над консолью.

— Джоби, — рычу я, — что, мать твою, ты имел в виду, сказав, что вы никогда не делали этого на живом человеке?

Джоби перестает печатать и смотрит на меня, приподняв брови в выражении, которое можно было бы истолковать как извинение.

— Кто-то должен был стать первым. Оказывается, интенсивность была превышена в десять раз. — Затем он склоняет голову набок. — Встать можете?

Я обдумываю это и решаю, что встать — это единственный способ подобраться к нему достаточно близко, чтобы задушить. Я ставлю ноги плоско на землю. Сегменты фиксируются в обоих направлениях, создавая прочную опору. Упершись ладонями в ковер, я отталкиваюсь, пока мой зад не отрывается от пола.

Я сижу на корточках на ногах робота.

Они кажутся намертво заблокированными, словно я в гипсе — настолько жесткие, что вряд ли когда-нибудь сдвинутся с места. Дрожь паники пробегает по мне, когда я представляю, что может случиться, если эти чужеродные ноги когда-нибудь по-настоящему заклинит... или если они начнут двигаться против моей воли.

Несмотря на боль, они не являются моей настоящей частью.

— Достаточно, — говорит доктор Масуд. Он шагает ко мне, подняв руки, словно собираясь удержать меня на месте. — Лейтенант Шелли, еще слишком рано.

— Не прикасайтесь ко мне, — предупреждаю я его и встаю.

Я пытаюсь встать.

На самом деле, я опрокидываюсь на спину. От того, чтобы проломить себе череп, меня спасает только толстая подкладка под ковром, но всё равно это было близко. Я стону, когда Масуд рявкает:

— Хватит! Джоби, выключи это. Это не игра.

Это, черт возьми, не игра. Это моя жизнь.

— Оставь! — Я переворачиваюсь на живот. — Вы не имеете права меня выключать, доктор. Никогда! Этого не было в нашем договоре.

Я отжимаюсь на руках. Снова подтягиваю под себя ноги, сгибая колени, свои робоколени. Опускаюсь в то же положение на корточках, что и раньше.

Масуд нависает надо мной.

— Джимми...

— Вы не мой отец. Не называйте меня Джимми.

— Лейтенант, вы должны научиться пользоваться своими протезами. Это не то же самое, что ноги, которые вы потеряли...

— Думаю, я уже это понял.

— Одно неверное движение, и вы можете серьезно повредить...

Он замолкает, когда я снова пытаюсь встать. На этот раз я двигаюсь медленно, осторожно. Мои бедра — то, что от них осталось — дрожат от напряжения. Тазобедренные суставы кажутся слабыми, готовыми вот-вот подкоситься. Но колени и лодыжки... они ощущаются монолитными. Устойчивыми и сильными. Намертво зафиксированными.

Я стою. Я чувствую себя гигантом. Я стал как минимум на два дюйма выше, чем был раньше.

— Охуеть, — произносит Джоби с кривой усмешкой. — Я реально чертовски хороший биоинженер.

Инженер он хороший, но я его всё равно ненавижу.

— Эй, Джоби, когда я разберусь, как ходить, я тебя придушу. Круто, скажи?

Его ухмылка становится шире.

— Мне тебя выключить? — размышляет он. — Или сделать помощнее?

Я бросаюсь к нему.

Он делает меня помощнее.

Доктор Масуд в бешенстве.

— Вы хоть представляете, сколько денег в вас вложено? Сколько исследований? Сколько судеб зависит от исхода вашего случая?

Я сижу на столе в смотровой, сжимая окровавленный комок салфеток, который послужил временной повязкой для раны на виске, полученной, когда мой череп отскочил от края консоли Джоби. Мелкий павлин обожает свою власть. Он вырубил меня еще до того, как я к нему приблизился. Меня это не радует, но мое скверное настроение не идет ни в какое сравнение с яростью Масуда. Он так зол, что брызжет слюной. В буквальном смысле. Я чувствую, как капли попадают мне на щеку.

— Вы понятия не имеете, на что способны, — говорит он мне, и его голос гремит в маленькой комнатке. — Ни малейшего. Вы понятия не имеете, чем стали!

Думаю, он бы отвесил мне пару оплеух, если бы знал, что это сойдет ему с рук. Я даже начинаю беспокоиться о его жене и детях, и о том, через что они проходят — но его огромные руки легки как перышко, когда он очищает рану, а затем заклеивает ее. Контраст сюрреалистичен.

Масуд и мой физиотерапевт, гражданская по имени Джен Краузе, сговорились составить для меня график тренировок. Джен — седовласая женщина среднего роста, которая прячет свои широкие плечи и объемную грудь под простым белым халатом. Она улыбается мне по-бабушкиному, подтягивая ко мне подвесную систему, свисающую с направляющей на потолке.

— К механизму обратной связи в ваших ногах потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть. Так что мы начнем с подвесной системы, где нет никакого риска, что вы упадете...

— Это мне не подходит, Джен. — С меня хватит ремней, привязей и того, что меня таскают туда-сюда. У меня снова есть ноги. Рабочие ноги. — Дайте мне разобраться. Я буду использовать брусья и научусь сам.

Джен бросает неодобрительный взгляд на доктора Масуда, стоящего позади моего инвалидного кресла. Он ничего не говорит, поэтому она пытается снова.

— Нет, Шелли, я просто не могу этого позволить. Вы можете пораниться…

— Я беру ответственность на себя.

—...а ваш опыт будет использован для доработки программы для других солдат.

— Никакой программы нет. Послушайте, я ценю всё, что вы для меня сделали, но сейчас вы не знаете, что мне нужно. Никто не знает, потому что я первый, кто пытается ходить на таких ногах. Если я не справлюсь с брусьями, я вам скажу. А до тех пор я буду делать по-своему.

— Пусть делает, — рычит Масуд. Я представляю его вооруженным бейсбольной битой, готовым огреть меня по голове, если я запорю его Нобелевскую премию. — Шелли — мужчина. Настоящий мужчина. Ему не нужно нянькаться.

— Рад, что мы это прояснили.

Так что я получаю доступ к брусьям.

Требуется невероятная концентрация, чтобы просто встать с инвалидного кресла и дотянуться до них. Джен суетится вокруг, но я справляюсь без ее помощи.

— Уберите кресло, — говорю я ей. — Оно мне больше не нужно.

Я стараюсь не показывать боль, но правда в том, что мои ноги болят — и не только их человеческая часть. Боль ощущается и в ногах робота, она генерируется механизмом обратной связи, который позволяет мне чувствовать их присутствие, их положение и усилие, которое я заставляю их прикладывать. Я начинаю потеть.

— Какие-то проблемы? — язвительно интересуется Масуд.

— У Джоби был способ регулировать мощность сигнала. Мне это нужно.

— Слишком сильная обратная связь?

— Возможно. Не знаю.

— Я спрошу его об этом. Хотите пока присесть?

— Нет.

Масуд звонит Джоби. Я не обращаю на него внимания. Устремив взгляд прямо перед собой и мертвой хваткой вцепившись в поручни, я напрягаю бедро, поднимая правую ногу вверх, вперед и снова опуская вниз. Я чувствую, как сначала касается пятка, а затем мой вес перекатывается вперед, пока ступня не становится ровно, и я надежно балансирую. Мое сердце колотится, руки скользят от пота, и мне чертовски больно, но если не считать этого, это был совершенно нормальный шаг. Я повторяю то же самое левой ногой и скольжу руками дальше по поручню. Правой, левой, правой, левой. Дойдя до середины брусьев, я ослабляю хватку, перенося весь свой вес на ноги. Боль усиливается, но я продолжаю идти, один медленный шаг за другим, пока не добираюсь до конца.

Мой физиотерапевт уже здесь, суетится рядом.

Я снова крепко хватаюсь за поручни и разворачиваюсь. Вытираю пот с глаз рукавом футболки и снова трогаюсь в путь, на этот раз идя чуть быстрее, мои ладони лишь скользят по перекладинам, но не держатся за них. Я дохожу до конца. Никто не аплодирует, даже я сам. Мои ноги дрожат от усталости. Я знаю, что мне нужно сесть, но не хочу садиться в инвалидное кресло. Оглядевшись, я замечаю ряд пластиковых стульев шагах в десяти у стены.

Я знаю, что смогу туда дойти. Я только что прошел вдвое больше, не потеряв равновесия.

Я отпускаю брусья и иду туда. Джен мгновенно оказывается рядом.

— Хватайтесь за мою руку, если почувствуете, что падаете, — мрачно говорит она.

— Я в порядке.

И это почти правда. Если я и упаду, то только потому, что мышцы моих бедер и таза откажут, а не из-за ног робота. Я стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на следующем шаге, не более того. И у меня получается. Я добираюсь до ряда сидений. Но что теперь? До меня доходит, что сесть — это сложное действие, требующее поворота вкупе с контролируемым сгибанием бедер, коленей и лодыжек. Я еще ничего из этого не тренировал, поэтому просто позволяю себе упасть вперед, пока не могу схватиться за спинку стула, затем поворачиваю таз и с глухим стуком плюхаюсь на сиденье. Я откидываюсь назад и крепко зажмуриваюсь, когда боль простреливает вверх по позвоночнику.

— Очень впечатляюще, — говорит Джен. — Но вы бы страдали меньше, если бы не так торопились.

Я открываю глаза и ухмыляюсь.

— Поверить не могу, насколько хорошо это работает. — Затем я выпрямляюсь. Масуд идет ко мне, косясь в свой планшет. — Джоби гребаный гений, — говорю я ему. — Ноги словно знают, что они — ноги. Они знают, как сгибать и фиксировать колено и лодыжку. Они знают, как распределить вес по подошве стопы.

— Они знают это только потому, что я разработал нейронный интерфейс, — огрызается он.

— Да. И это тоже впечатляет. Надеюсь, вы получите свою Нобелевскую премию.

Его взгляд смещается с моего лица. Он снова говорит, но не со мной.

— Значит, ответственность на мне. Нам нужно это открытое соединение. Просто сделай это. — Я слышу только его половину разговора, потому что входящий звук подается прямо ему в ушной канал через аудио-петлю.

Я удивленно моргаю, когда в моем оверлее вспыхивает иконка. Это зеленый круг открытой сети, и вот так просто — вопреки приказу Кендрика, просто потому, что доктор Масуд сказал это сделать — я снова в Облаке — и мне прилетает новое программное обеспечение. Устанавливается приложение. Сообщения мелькают в нижней части моего поля зрения, слишком быстро, чтобы я мог их прочитать, а затем появляется новая иконка: тонкая, красная, горизонтальная полоска с числовым значением рядом с ней: 71 %.

Масуд поднимает глаза от экрана планшета.

— Вы это видите?

— Да.

— Используйте взгляд, чтобы отрегулировать интенсивность. Выше — вправо. Ниже — влево.

— И насколько высоко можно поднять?

Он фыркает с холодным весельем.

— Не так высоко, как вы испытали сегодня утром.

Рад это слышать.

Полоса начала исчезать из виду, но когда я фиксирую на ней взгляд, ее красное свечение становится ярче. Я перевожу взгляд влево, и полоса отступает, а цифровые показания откатываются: пятьдесят, сорок, тридцать, двадцать. По мере того как падает мощность сигнала, боль в ногах переходит в онемение. Я довожу его до нуля и больше ничего не чувствую, кроме тяжести протезов, оттягивающих культи моих органических бедер.

Несмотря на то, что я отключил всю обратную связь, ноги по-прежнему работают. Я поднимаю правое бедро, выпрямляю колено, вытягиваю стопу. Это сделать довольно легко, и нет никакой боли, но нет и никаких ощущений. Я знаю, что это работает, только потому, что вижу это.

— Что вы чувствуете? — спрашивает Масуд.

— Ничего. Как будто ноги мне не принадлежат.

Я снова увеличиваю мощность сигнала. Примерно на двадцати двух процентах я снова чувствую присутствие ног. На тридцати девяти процентах ноги становятся моими, и я использую обратную связь, чтобы направлять себя, когда ставлю ступню. На шестидесяти четырех процентах я получаю больше обратной связи, чем хотел бы — мои ноги болят. Тем не менее я поднимаю его до ста, потому что хочу знать, что произойдет, что может произойти, если кто-то — или что-то — когда-нибудь получит доступ к системе.

Я готов к боли, поэтому не падаю с криком на пол, когда раскаленный импульс скользит вверх по моему позвоночнику.

Масуд говорит с Джоби.

— Сбрось максимум системы на восемьдесят пять. Нет. Ему не понадобится более тонкая проприоцепция, чем эта. Делай.

Полоса остается прежней, но боль отступает. Я чувствую, как в ушах колотится сердце. Масуд снова говорит, но его взгляд по-прежнему прикован к планшету, поэтому мне требуется секунда, чтобы понять, что он обращается ко мне.

— Проприоцепция — это ощущение телом положения своих конечностей. Чем выше мощность сигнала, тем более детализированным будет ваш контроль над протезами.

— И тем больнее будет?

Он хмурится.

— Это первое поколение. Процесс передачи сигнала будет улучшен.

— И сейчас это охуенно потрясающе, — говорю я ему, потому что это правда. И всё же я заметил недостаток. Я хлопаю по органическому бедру. — Вот здесь есть какое-то устройство, которое генерирует мощность сигнала, верно?

— Оно не в вашей ноге. Оно внутри протеза. Мы отрегулировали выход. Вы не сможете себе навредить.

— Но это всего лишь программное исправление, верно? А программы взламывают. Есть ли способ залезть туда и настроить устройство так, чтобы оно физически не могло сгенерировать сигнал, достаточно сильный, чтобы сжечь мою нервную систему?

Его каменное выражение лица говорит о том, что это не тот вопрос, который он хочет обсуждать.

— Это первое поколение, — напоминает он мне. — Со временем система улучшится.

К ходьбе я возвращаюсь в воскресенье. Первые пару дней даются тяжело — не из-за каких-либо проблем с моими ногами, а потому, что мышцы спины, таза и бедер атрофировались от бездействия. Я усердно работаю на физиотерапии и трачу дополнительные часы на ходьбу по всей больнице. Мягкие подошвы моих титановых ступней издают тихое пощелкивание по виниловому полу, и я становлюсь сильнее.

К четвергу я учусь справляться с лестницами, поэтому ускользаю на лестничную клетку, где тренируюсь подниматься и спускаться. Никто не приходит меня проверять физически, но контрольный рукав дает медперсоналу знать, где я нахожусь и как у меня дела.

Через час в моем оверлее всплывает сообщение от Командования, оповещающее о приоритетном письме, доставленном на мой военный адрес. На полпути вверх по лестничному пролету я останавливаюсь, чтобы прочитать его. В письме содержатся приказы о моем следующем назначении. Мое пребывание в Армейском медицинском центре Келли подошло к концу.

Мы с Лиссой разговаривали каждый вечер с тех пор, как она вернулась в Сан-Диего. Мы говорим о ее работе, и она всегда хочет, чтобы я рассказывал ей об успехах моей терапии. Но мы говорим и о других вещах: о наших родителях и друзьях, о забавных случаях, о глупости политики, о том, кто женится, а кто разводится... о чем угодно, кроме нас самих. Она больше не приезжала ко мне, и я всё еще не знаю, на каком свете мы находимся.

Я сижу на ступеньках, вдыхая вонь бетона и спертый воздух. Где-то внизу раздаются шаги, со скрипом открывается дверь, с грохотом закрывается, а затем наступает тишина.

Я фиксирую взгляд на иконке Лиссы, и мой оверлей пропускает к ней звонок. Через несколько секунд в моих ушах раздается ее голос.

— Привет, Шелли. — Она звучит удивленно и немного тревожно. Это не наше обычное время для разговоров.

— Лисса, я знаю, что ты на работе...

— Не переживай.

— Я только что получил приказ. Меня переводят.

— О боже. Когда? Куда?

— В понедельник.

— В понедельник?

— Я еду недалеко. Просто в какой-то киберлагерь к западу от Остина. Но это будет шесть недель без каких-либо контактов с внешним миром.

— Они имеют на это право?

— Это армия. Они могут делать то, что хотят.

— Но ты же говорил, что получишь отпуск!

— Не сложилось. Может, не хватило времени. Может, они боятся, что если выпустят меня на улицу больше чем на пару дней, я разозлюсь на какого-нибудь придурка и вышибу из него дух своими новыми кибернетическими улучшениями.

— Это не смешно.

Я делаю глубокий вдох. Сейчас или никогда.

— Мне дали увольнительную на выходные.

— Что это значит?

— У меня выходные. Я могу уйти из больницы. Но я должен оставаться в окрестностях Сан-Антонио, так что не смогу прилететь в Сан-Диего...

— Ты бы всё равно не прошел контроль в аэропорту со всем этим железом.

— Ха, да. Никогда об этом не думал. Но Лисса, ты можешь приехать сюда. Мы можем снять номер в отеле.

Она молчит несколько секунд. Затем спрашивает:

— А как же твой оверлей?

И я знаю, что сейчас выиграю.

— Об этом нам беспокоиться не нужно. Когда я в увольнительной или в отпуске, запись прекращается. Это всегда было прописано в контракте. GPS будет работать, но на этом всё. Так что приезжай. Пожалуйста. Завтра. Меня отпустят в полдень.

— Завтра пятница, — удивленно говорит она.

— Да. У меня длинные выходные. У нас будет время до утра понедельника. Пожалуйста, Лисса. Пожалуйста, пожалуйста, приезжай.

Она тихо, гортанно смеется.

— Шелли звучит голодным.

— Шелли просто умирает.

— Ладно, малыш. Сними нам номер в отеле. Я заберу тебя из больницы в полдень. А теперь брысь. Мне нужно поговорить с начальницей и забронировать билеты.

Масуд назначил ежедневную оценку моих успехов, поэтому каждый день в 14:00 у меня по расписанию физиотерапия, но до этого времени я предоставлен сам себе. Так что я возвращаюсь на свой этаж и пристаю к медсестрам с просьбой посоветовать по-настоящему хороший отель. Они с удовольствием включаются в игру, и вскоре мы сходимся на роскошном люксе с видом на озеро Трэвис.

Затем я удаляюсь в свою палату и достаю повседневную форму, которая висит в шкафу с самого дня доставки. Если всё пойдет хорошо, на этих выходных одежда мне особо не понадобится, но мне нужно в чем-то выйти из больницы — и я знаю, что у какого-нибудь зоркого начальника в цепочке командования случится аневризма, если меня увидят выходящим из госпиталя в одной лишь армейской футболке и шортах.

Поэтому впервые я примеряю форму.

Сидит она безнадежно. Уверен, Масуд знает мой новый рост до миллиметра, а вес — до грамма, но между его записями и моим профилем для формы явно произошла какая-то нестыковка. На мне одежда, сшитая для человека, которым я был раньше.

Глядя на мешковатую форменную рубашку в маленькое зеркало в ванной, я осознаю, как сильно похудел. С брюками дело обстоит еще хуже. Они выглядят пустыми там, где болтаются поверх моих титановых костей, и, учитывая, что мои ноги стали как минимум на два дюйма длиннее, чем раньше, брюки оказались слишком короткими. То же самое и с туфлями. Мои новые ступни длиннее от пятки до носка, чем их прежняя органическая версия, а еще они у́же.

Раздражение заползает в мозг. Я сразу же заказываю брюки подлиннее, но не представляю, что делать с туфлями — не то чтобы мне теперь вообще нужна была обувь, но она часть формы, а я никогда не слышал об исключениях в уставе для солдат с кибер-ступнями.

Я снова переодеваюсь в футболку и шорты и, держа туфли в руке, выхожу из палаты, ловя пару любопытных взглядов от посетителей на этаже и улыбки медперсонала. В лифте я еду вместе с гражданской семьей: папа, мама и две маленькие девочки. Родители смотрят на стены, а девочки с широко раскрытыми глазами изучают мои ноги робота. Надеюсь, им не будут сниться кошмары.

Лифт едет только до первого этажа. Военному полицейскому приходится использовать свой ключ-карту, чтобы пустить меня в подвал. Я прохожу мимо морга к лаборатории Джоби и дергаю ручку, но дверь закрыта и заперта. Я стучу. Проходит несколько секунд, затем я слышу поворот ключа. Я снова дергаю ручку, и на этот раз дверь распахивается.

Никого нет. Я толкаю ее шире, и через всю комнату ко мне устремляется топот шагов. Ноги. Отдельно стоящие ноги робота, короче моих, соединенные над коленями грубой перекладиной. Джоби сидит скрестив ноги на ковре в центре комнаты и с помощью контроллера управляет этой чудовищной маленькой игрушкой. Он заставляет ее отбивать чечетку вокруг меня, пока я иду через комнату, но я отказываюсь впечатляться.

— Мои туфли не подходят.

— И что? Возьми на размер больше.

— Ни одна человеческая обувь не налезет на эти ступни.

Он тычет в кнопку на контроллере, и ноги робота прекращают свой радостный танец, тихо замерев на краю ковра. Он хмуро смотрит на мои ступни, а затем бросает на меня свирепый взгляд.

— Глупо носить обувь. Твои ступни гибкие. Они созданы для захвата. Если ты запрешь их в туфлях, ты потеряешь эту функцию.

— Я ценю усилия, которые ты в них вложил. Я уже говорил — ты чертов гений, — но это армия. Я должен быть в форме.

Он надувает губы. Но ему платят те же люди, что и мне. Он понимает.

Бросив контроллер на ковер, он поднимается с бесконечно усталым вздохом и забирает туфли из моих рук.

— Привет, Бекки. — Он поднимает туфли и смотрит на них. — Видишь это?

Он говорит не со мной, телефона у него в руках нет, и дальновизоры он не использует.

— Эй, — говорю я, — у тебя есть оверлей?

Он подмигивает мне.

— Ты не единственный киборг в этих краях.

Я впечатлен. Это первый раз, когда я осознанно встречаю кого-то еще, кто им пользуется.

Бекки он говорит:

— Мне нужны такие же туфли, чтобы подошли на ступню длиной 286 миллиметров от носка до пятки... Да, они нужны мне сейчас. Они нужны были мне еще пять минут назад. Пообедаешь позже. — Он со стуком бросает туфли на верстак.

— Это будет просто. — Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он снова обращается ко мне. — Нам просто нужно сделать мягкий чехол, который будет облегать механическую ступню, чтобы она плотно сидела в туфле.

— Ну да, — говорю я. — Просто.

Он меня игнорирует, и поделом. Я наблюдаю, как он быстро смешивает вязкую белую жидкость. Он заливает ее внутрь слишком маленьких туфель, наполняя их до краев. Через несколько минут жидкость остывает и превращается в гель, образуя мягкий слепок внутренней части обуви. Джоби несет слепки к 3D-принтеру, сканирует их в память, а затем увеличивает размер цифрового изображения, чтобы он соответствовал моим новым ногам. Затем он вытаскивает изображение моих ступней из своих чертежей, накладывает его на слепки туфель, а затем вычитает разницу, оставляя изображение полого мягкого носка. Он дает 3D-принтеру команду распечатать его и спрашивает меня, не хочу ли я сыграть партию в бильярд.

На следующий день в полдень я жду в тени больничного портика, пока за мной заедет Лисса. На мне моя повседневная форма и новые туфли большого размера. Посетители приходят и уходят с парковки. Некоторые поглядывают на меня, несколько человек мимоходом кивают, но никто не пялится. Мои ноги и ступни скрыты, и всё, что видят окружающие, — это обычный солдат.

В моем оверлее появляется миниатюра аватара Лиссы — «Я здесь» — в тот момент, когда белый арендованный седан проезжает пост охраны в начале подъездной дорожки.

Я ухмыляюсь, машу рукой и беру свою небольшую спортивную сумку. Когда она заезжает под портик, я вижу ее через лобовое стекло. Ее глаза округляются, а рот приоткрывается от шока.

— Они тебя починили, — изумленно говорит она, когда я сажусь на пассажирское сиденье.

Я наклоняюсь и забираю свой поцелуй. Очень серьезный поцелуй. Затем я смотрю ей в глаза и говорю:

— Я договорился о раннем заезде.

Она словно затаила дыхание, поэтому просто улыбается и переводит коробку передач в режим драйв, пока я диктую GPS, куда мы едем.

Жизнерадостная пожилая женщина на стойке регистрации оформляет наш заезд. Поскольку у нас только две небольшие сумки, мы поднимаемся в номер одни. Я провожу ключ-картой по сенсорной панели, дверь отпирается, открывая вид на настоящий дворец. Дорогая мебель со вкусом расставлена на толстом ковре, повсюду дизайнерские штучки, живые цветы стоят в двух вазах, а стены украшают произведения искусства.

— Ого, персонал в Келли знал, о чем говорил, когда отправил меня сюда!

Лисса радостно вскрикивает, сбрасывает сандалии и танцует по гостиной, кружась, ее юбка взмывает, как лепестки цветка, вокруг ее красивых ног. Снаружи послеполуденное солнце сверкает бриллиантами на поверхности озера Трэвис. Это прекрасный вид, но она плотно задергивает жалюзи.

— Ничего, кроме нас, — говорит она. — Не существует ничего, кроме нас.

Я хочу ее так сильно, что боюсь причинить ей боль. В первый раз — это просто животная потребность. Я неуклюж, поначалу не знаю, как двигать ногами, и всё это выглядит до смешного нелепо. Но всё быстро заканчивается, и мы пробуем снова... и снова.

Спальня — это пещера вне времени. Мы лежим вместе на огромной кровати с кремово-белыми простынями. Я смотрю, как поднимается и опускается ее грудь, пока она тихо дышит в полудреме. Я чувствую, как ее красивый пальчик на ноге прижимается к плоской серой металлической кости моей голени, и задаюсь вопросом, как она может это выносить, но не спрашиваю. Остановите этот мир, думаю я. Здесь. Сейчас.

Зачем мне когда-либо могло понадобиться что-то большее?

Она делает глубокий вдох и открывает глаза. Они смотрят в мои.

— Я боюсь того, что будет дальше, — шепчет она. — Каково это будет, когда я потеряю тебя.

— Ты меня не потеряешь.

Но серые кости уже лежат в нашей постели, и мы оба знаем, что сдержать это обещание не в моих силах.

— Шесть недель, — шепчу я ей.

Понедельник, предрассветный час. Мы припаркованы под больничным портиком, соприкасаясь головами, собираясь с духом, чтобы попрощаться. Иконка черепной сети в моем оверлее светится — значит, она работает, чтобы поддержать мое настроение, — так что, полагаю, можно чувствовать себя еще хуже, чем сейчас.

— Если я смогу позвонить тебе раньше, я позвоню, но особо не рассчитывай.

— Они хотят играть с твоим разумом.

— Лисса...

— Они хотят превратить тебя в робо-солдата, — настаивает она сердитым шепотом, словно кто-то снаружи машины может ее услышать. — Это единственная причина изолировать тебя. Они попытаются сломать твою этику и твои ценности, чтобы заменить их новой системой. И ты уязвим. Ты даже не уверен, человек ли ты всё еще.

— В этом и заключается суть тренировок. Они хотят, чтобы я интегрировался с протезами, чтобы воспринимал ноги, черепную сеть и даже голос Дельфи как часть себя, а не как нечто, о чем мне нужно думать или из-за чего нужно комплексовать, — потому что такие сомнения могут замедлить меня.

Она смотрит на меня взглядом, который ясно говорит, что я жалкий глупец.

— Им плевать на то, что для тебя лучше, Шелли. Ты — эксперимент, и они захотят проверить пределы того, на что ты способен.

Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья, но моя рука всё еще крепко сжимает ее. Я не хочу ее отпускать.

— Ты, наверное, права. Но я прошел через Дассари, пройду и через это. — Затем я спрашиваю, потому что мне нужно это знать: — Ты останешься со мной, Лисса?

Ее рука сжимает мою крепче.

— Я не знаю, как мы сможем всё это наладить.

— Я тоже не знаю, но я хочу попытаться.

Я слышу ее тихий вздох.

— Звони мне, когда сможешь. Посмотрим, как всё пойдет.

Я должен бы почувствовать облегчение от того, что она меня не бросает, но ее нерешительность ощущается как отказ. Я пытаюсь скрыть свой гнев, но она всё понимает.

— Шелли, дело не в тебе. Ты же знаешь, я тебя люблю.

— Ты просто хотела бы, чтобы это было не так.

Она смотрит прямо мне в глаза; ее взгляд не дрогнул, когда она спрашивает:

— С какой стати мне хотеть любить солдата? Зная, что тебя отправят на задание на шесть месяцев, на год или больше? Зная, что ты всегда в опасности? Кому, черт возьми, этого бы захотелось, Шелли?

— Дело не в этом. Ты должна хотеть меня.

— Я и хочу. В этом-то и проблема.

Она доказывает наличие проблемы еще одним долгим поцелуем, прежде чем мы шепотом прощаемся. Я выхожу из машины и смотрю, как она уезжает. Лиссе нужно нечто большее, чем просто любовь. Ее логичный ум требует, чтобы в наших отношениях был смысл — а его нет. По крайней мере, для нее.

В моем оверлее вспыхивает и гаснет сигнал соединения, давая понять, что я снова в системе. В 06:00 я должен быть на физиотерапии для оценки силы и ловкости, а затем по расписанию отправляюсь в Центр человеческой инженерии, интеграции и тренировок — C-FHEIT. Мне пока никто не произносил эту аббревиатуру вслух, но я ставлю на «си-файт» (от англ. "see fight" — "увидь бой"). Армии такое бы понравилось.

Десятифутовая сетка-рабица, увенчанная колючей проволокой и охраняемая датчиками периметра, отгораживает гражданский мир, но пейзаж по обе стороны границы выглядит одинаково: ровная местность, поддерживающая рощицы низких, раскидистых деревьев, между которыми шуршит бурая трава по колено.

C-FHEIT находится у черта на куличках. В моем оверлее иконка сети — это красный круг с крестиком внутри, заявляющий об отсутствии сотовой связи. Всё, что я могу делать, это пассивно принимать сигнал GPS, что позволяет мне следить за нашим продвижением по карте, ютящейся в углу моего поля зрения. Когда я фиксирую на ней взгляд, карта перемещается ближе к центру. Она наложена на устаревший спутниковый снимок, который показывает дорогу, по которой мы едем, как грунтовку, идущую прямиком через пустые земли. На самом же деле дорога заасфальтирована. Это широкая однополоска с белыми ограничительными линиями по обеим сторонам, а асфальт такой темный и гладкий, будто его положили только вчера.

Красный перечеркнутый круг становится зеленым, когда мой оверлей ловит новую сеть. Потоки данных устремляются в Гайденс, включая мое местоположение, что запускает автоматический процесс, который фиксирует мое прибытие в C-FHEIT и отключает меня. Зеленый круг гаснет. То же самое происходит с картой — начинается обещанная изоляция.

Я вздыхаю и возвращаю внимание к реальному миру вокруг.

Я еду на пассажирском сиденье армейского внедорожника, которым управляет рядовая первого класса Мэнди Флинн, двигающаяся ровно с установленным ограничением скорости в тридцать пять миль. До базы восемь миль. Мы почти у цели, когда рядовая Флинн воровато оглядывается своими широкими зелеными глазами и говорит мне:

— Здесь водятся олени. — Это ее первые слова по собственной инициативе с тех пор, как она забрала меня из медцентра Келли почти два часа назад.

Флинн носит знаки отличия солдата LCS. Я спросил ее об этом, как только увидел ее выбритую голову, лишь наполовину скрытую под кепкой. Меня поражает, что она одна из нас, потому что она крошечная: стройная, рост всего пять футов и один дюйм. Даже при ношении экзоскелета размер и сила имеют значение, но Флинн, должно быть, сдала квалификационные нормативы, и за это ею нельзя не восхищаться. Ей всего восемнадцать лет, и она еще не была в бою.

Она рискует бросить на меня взгляд, а затем добавляет:

— Никому не разрешается охотиться на оленей. Если пристрелишь одного во время полевых учений — будет штраф.

— Сама когда-нибудь стреляла в них?

Она отводит взгляд и застенчиво полуулыбается.

— Пока не было возможности, сэр. Мы ждали перевода первого киборга, прежде чем нам выдадут назначения и оружие.

Я смотрю вперед, когда в поле зрения появляется небольшая база. Там бетонный плац-четырехугольник, пришпиленный к месту флагштоком. Дорога огибает его, отделяя от двухэтажного здания с одной стороны, которое мой оверлей определяет как казарму, и от еще более высокого здания с другой стороны, обозначенного как гимнастический комплекс. Ярлыки исчезают, как только я их прочитываю. На дальнем конце плаца раскинулся кибернетический центр: серое одноэтажное здание, в котором удивительно мало окон.

Всё выглядит свежим и только что построенным. Асфальт черный, бетон яркий, здания чистые. Ландшафтный дизайн — это сплошная мульча и тонкие молодые деревца, поддерживаемые оттяжками. Перед казармами припаркованы две машины, обе — служебные седаны. Я не вижу вообще никакого персонала.

— Вы доставляете первого киборга, Флинн.

Она нервно оглядывает меня с ног до головы, но на мне моя повседневная форма, и она не может видеть протезы.

— Это вы, сэр?

— Я.

— Вы выглядите как человек, сэр.

Я не могу удержаться и смеюсь.

Официально командиром C-FHEIT является полковник Кендрик, но на базе он не присутствует. Тут вообще почти никого нет. Когда Флинн паркует внедорожник, она кивает на шеренгу личного состава, выстроившуюся возле казарм, чтобы меня поприветствовать. Там один офицер и четверо рядовых.

— Это мы все, — говорит она. — Кроме рядового Джонсона. Он, должно быть, на вахте в ЦТУ.

Ответственный офицер — майор Кит Чен, сухощавый, седовласый доктор наук по кинезиологии, чья задача — выяснить, как тренировать такого киборга, как я. У всех остальных бритые головы и знаки отличия LCS.

Чен представляет меня сержанту Аарону Нолану, нашему старшему унтер-офицеру. Нолан — крупный мужчина, почти такой же здоровяк, как Рэнсом, с круглым лицом, плоским носом и загорелой дочерна кожей. Под патрульной кепкой он носит шапочку черепной сети. Как и двое специалистов. Все трое — ветераны боевых действий. Рядовые — новобранцы.

— Кендрик отбирал каждого здесь лично, — говорит мне Чен после того, как распускает строй. — Вы знаете девиз LCS: «Инновации, Координация, Вдохновение». Кендрик изучает личные дела и психологические профили, чтобы собирать элитные команды, воплощающие эти добродетели.

— Я думал, это тренировочный центр для киборгизированных солдат.

— Любой солдат LCS — киборг. Вы просто продвинулись чуть дальше большинства. Ваша задача — доказать, что вы можете быть готовы к полевым условиям к концу этого периода тренировок. Все остальные здесь для того, чтобы вас поддерживать. Это стоящая инвестиция, учитывая, что от вашего успеха зависит потенциальная многомиллиардная программа.

— Да уж, никакого давления.

Он бросает на меня насмешливый взгляд.

— Мне казалось, вы уже встречались с полковником Кендриком?

Внутри казармы всё сияет новизной. Офицерские помещения находятся на втором этаже. Там шесть номеров. Один занимает Чен, мне достается другой. Остальные пустуют.

— Мы прибыли сюда в середине прошлой недели, — говорит мне Чен. — Именно тогда подрядчики официально сдали объект.

Мы идем в Кибер-центр, где он показывает мне кабинеты, учебные классы и конференц-залы. Как минимум половина площади еще не освоена.

— Планируется создание электронных мастерских, оснащенных 3D-принтерами, — рассказывает Чен. — А также узкоспециализированных медицинских блоков, если поступит финансирование.

В Кибер-центре также есть кухня, хотя кухонного персонала нет. Система в точности как в форте Дассари: готовые блюда, которые каждый сам разогревает в микроволновке.

За обедом он говорит о моей роли.

— Вы наш первый солдат с интегрированными протезами. Я не знаю, на что вы способны, и вы не знаете, на что способны. Вы здесь для того, чтобы задать базовый уровень. Я здесь для того, чтобы вам помочь.

Мы начинаем в 14:00. Я одеваюсь в армейскую футболку и шорты, затем размышляю над кроссовками. Технически они являются частью формы, но я задаю базовый уровень для киборга и решаю, что они не обязательны.

Флинн заступила на дежурство за стойкой. На ее лице появляется испуганное выражение, когда она рассматривает мои ноги.

— Всё еще по большей части человек, — заверяю я ее.

Она кивает, хотя я не уверен, что она мне верит.

Я встречаюсь с Ченом в спортзале — огромном здании, в основном пустом. Вспомогательные помещения уставлены силовыми тренажерами, но главный зал — это чистый лист: он обит матами и застелен ковром, с одной стороны находится скалодром, но больше ничего нет.

Чен одет так же, как я, в футболку и шорты, но он обут. Он хмуро смотрит на мои ступни робота, а затем поднимает на меня взгляд, требуя объяснений. Я привожу ему свои доводы, показывая, как работает ступня, как она может вытягиваться вперед и назад или сдвигаться вбок. Мне приходится концентрироваться, чтобы заставить ее делать то, что я хочу.

— Вам сложно контролировать мелкую моторику? — спрашивает он.

— Я мало в этом тренировался. Людей это пугает. Из-за этого я выгляжу как гребаный инопланетянин.

— Эффект «зловещей долины», — задумчиво произносит он.

Я не знаю этого термина, но прежде чем я успеваю обратиться к своей энциклопедии, Чен сам дает мне определение.

— «Зловещая долина» — это термин, обозначающий отвращение, которое большинство людей испытывают при столкновении с объектами, особенно одушевленными, которые выглядят почти как люди, но не совсем. Он пришел из области робототехники, из наблюдений за типичными реакциями на человекоподобных роботов. Классические протезы сталкиваются с той же проблемой. — Он кивает на мои ноги. — С вами всё будет еще хуже, потому что ваши конечности подвижны и кажутся почти живыми.

— Знаете парня, который их спроектировал? Джоби Накагаву?

— Я видел его работы. Но лично с ним не знаком.

— И не захотели бы. Он тот еще мудак. Но могу заверить вас, что задача сделать эти ноги приятными для восприятия моих сослуживцев в его философию дизайна не входила. Он стремился к функциональности, причем превосходящей человеческую, если это было возможно.

— Давайте посмотрим, получилось ли у него. Начнем с простого. Вы заново научились ходить, причем почти естественной походкой. Но можете ли вы бегать?

Я начинаю медленно, легкой рысцой. Это сильно отличается от ходьбы. Мои колени сгибаются слишком сильно. И лодыжки тоже. Я теряю контроль над равновесием, пытаюсь это слишком резко компенсировать и падаю. Я не привык падать. Это неловко, это бесит, и это происходит снова и снова. Я становлюсь слишком хорошо знаком с грубым плетением утилитарного ковра в спортзале.

— Что будет, если я не справлюсь? — спрашиваю я Чена. Я лежу на спине после очередного кувырка, морщась от ушибов на руках и плечах, несмотря на мягкий пол. Потолок кажется в миле над головой.

Чен стоит надо мной, ничуть не впечатленный моим драматизмом.

— Еще слишком рано говорить о провале.

— Они заберут ноги? Пришьют их кому-нибудь другому? Или просто свернут программу?

— В интегрированные протезы вложено много корпоративных инвестиций. Вам придется сильно постараться, чтобы лишить их финансирования в одиночку.

— Значит, они просто отберут мои ноги. — От мысли о том, что меня разберут на части, становится тошно.

— Это я отберу ваши ноги, если вы не встанете и не начнете ими пользоваться.

Я внимательно смотрю на его лицо и не совсем уверен, что он шутит. Поэтому я встаю и пробую снова.

За ужином Чен призывает меня не падать духом.

— То, через что вы сейчас проходите, — это биологический процесс. Биоэлектрический интерфейс стимулирует ваше тело создавать более тонкие связи и избирательно укреплять те, которые работают лучше всего. Как и любой процесс роста, это займет время, но продолжайте в том же духе, и вы получите наилучший из возможных контроль над ногами.

— Что значит «из возможных»? — спрашиваю я, используя булочку, чтобы собрать остатки подливки от моей порционной говядины. — Какую часть своих естественных движений я верну?

— Это вам и предстоит выяснить.

— Потому что никто раньше этого не делал?

— Верно. Симуляции, которые я видел, предполагают широкий спектр возможных исходов.

Мне не нужны возможности. Мне нужны обещания.

— На какой диапазон движений рассчитаны эти ноги?

— Если их подключить к компьютеру и запустить с программой адаптивного движения, они способны имитировать всё, что может делать здоровый мужчина, и даже больше. Ограничивать вас будет не механика, Шелли. Ограничивать будет интерфейс с вашими нервами, ваша мелкая моторика. Это та часть, о которой мы знаем меньше всего, но потенциал есть. Это адаптивный элемент системы — и самый непредсказуемый. Симуляции были разработаны, но данные неполные. — Он прищуривается. — Так что от вас зависит, что вы сможете сделать.

Я шиплю, хватаю еще одну булочку и требую ответа:

— Если Масуд умеет выращивать мои нервы, почему, блядь, он просто не вырастил мне новые ноги? Или до этого фокуса он еще не додумался?

— Спросите об этом через пару лет. Гражданские лаборатории уже идут по следу, и армия вложится в это, если игра будет стоить свеч. — Он делает длинный глоток воды, а затем задумчиво смотрит на меня. — Но если вы хотите знать мое мнение? Если на выращивание конечности требуются месяцы или годы, армия на это не пойдет. Кроме того, Командование может предпочесть титановых солдат со сменными деталями.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него.

— Ненавижу это говорить, но звучит абсолютно правдоподобно.

На следующий день я падаю уже не так часто, а еще через день вообще почти перестаю падать — но только если бегу по прямой.

— Сделайте круг по залу, — велит мне Чен.

Я выполняю приказ, сосредотачиваясь на первом повороте, но слишком жестко ставлю внутреннюю ногу и, пошатнувшись, влетаю в стену.

— Легче! — кричит Чен. — Хватит об этом думать, просто бегите.

Я не слушаю. На следующем повороте я концентрируюсь на том, чтобы каждый шаг был правильным. А это значит, что я замедляюсь. Я двигаюсь едва ли быстрее шага, точно ставя ступни. Внезапно передо мной вырастает Чен. Мне приходится резко броситься в сторону, чтобы не врезаться в него.

— По диагонали! — кричит он. — Через весь зал. Шевелитесь!

Я долго и упорно тренировался под такой голос и бросаюсь выполнять приказ, как он и ожидал. Я пробегаю половину зала, прежде чем понимаю, что ни разу не упал.

— Резко вправо! Сейчас! — разносится по потолку плац-капитанский голос Чена.

Я выполняю.

— А теперь быстрее!

Я высоко поднимаю колени, удлиняю шаг — и перестаю думать о каждом мелком движении. Я принимаю на веру тот факт, что могу это сделать, и через несколько размашистых прыжков оказываюсь на другом конце зала. Это приятно; это дается легко. Я хочу большего. Внутри нарастает предвкушение.

— Я выхожу на улицу.

Чен требователен, но он не солдафон. Он делает жест «делай-что-хочешь» и идет за мной, пока я направляюсь к двери.

Время близится к полудню. Техасское солнце палит над бетонным плацем, но уже начало октября, и воздух прохладный. Вокруг никого. Движется только флаг, хлопая на южном ветру.

Я начинаю бежать трусцой по дороге в сторону Кибер-центра. Темп медленный; я знаю, что будет очень больно, если я свалюсь на асфальт. Но через сотню ярдов мне становится скучно, поэтому я немного прибавляю скорость... а вскоре добавляю еще.

Ощущение такое, будто я бегу под гору. Я чувствую радостный импульс. Я всегда любил бегать, особенно на средние дистанции — десять, двенадцать миль. Эти новые ноги весят куда меньше старых, оставляя меня настолько легким, что мне кажется, я мог бы снова пробежать эти расстояния.

Я бегу широким шагом перед Кибер-центром, огибаю поворот к казармам и перехожу на спринт.

И тут я понимаю, что дело не только в легкости моих новых ног. Я чувствую, как они многократно усиливают мой импульс. Прямо как «мертвая сестра», они вкладывают больше отдачи в мои шаги по мере роста скорости — симуляция бега под гору, где крутизна виртуального склона увеличивается с моей скоростью. Я не супергерой-киборг — тренированный спринтер всё равно оставил бы меня глотать пыль, — но после того, как мне оторвало ноги, снова бежать быстро просто опьяняет, и несколько секунд я думаю только о своем шаге, а не о том, куда бегу. К тому времени, как я поднимаю глаза, передо мной вырастает низкая стена у въезда на базу. Тормозить слишком поздно. Единственный выход — прыгать через нее.

Моя правая нога отталкивается от верха стены, а затем я ныряю вниз, в высокую траву по ту сторону. Руки крутятся как мельницы в попытках удержать равновесие, но это не особо помогает. Я врезаюсь в шуршащую траву, и вокруг меня взмывает облако пыли и саранчи.

Я снова оказываюсь на спине, сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас выскочит через уши. Грудь тяжело вздымается, а бедра и таз кажутся желе. Обжигающая боль поднимается по сросшимся костям, отдавая в позвоночник. Я бросаю взгляд на иконку, контролирующую обратную связь от ног, и она становится ярче, но я отвожу глаза, не меняя настроек. Боль кажется необходимой после того, что я только что сделал. Она делает этот опыт реальным.

Я моргаю, глядя в синее небо, которое светит так ярко, что на глаза наворачиваются слезы. Ветер свистит в траве, но не может заглушить ритм приближающихся бегущих шагов.

— Шелли! — кричит Чен, огибая стену с табличкой.

Я скрыт в траве, поэтому поднимаю руку.

— Я здесь.

Он с треском пробирается ко мне, его тень заслоняет яркость неба.

— Какого черта? Вы ранены?

Я ухмыляюсь.

— Я думал, что никогда больше так не побегу.

— Головой ударились? — Он опускается на колени рядом со мной.

— Я в порядке. Я просто... выжег свою органику, наверное. — Я заставляю себя сесть. — Боже, у меня бедра дрожат.

— Плохая физическая подготовка, — заключает Чен. — Можете начать с пробежки на милю после захода солнца. Оттуда и будем увеличивать дистанцию.

За следующие десять дней я учусь прыгать, бегать челноком, ползать и взбираться по скалодрому в спортзале. И каждый день Чен надевает кроссовки и выходит со мной на предрассветную пробежку, постоянно заставляя меня бежать дальше, пока мы не делаем восемь миль: половина пути до забора по периметру и обратно.

Дело не только в ловкости и физподготовке. C-FHEIT находится в восьми милях от окружной дороги, в глуши, а это значит, что в случае террористической атаки вокруг никого нет, кто мог бы нас защитить, кроме нас самих. Поэтому мне выдают новый шлем и экзоскелет, и я заучиваю код к шкафчикам с оружием и боеприпасами, тренируясь до тех пор, пока не смогу открывать их силой мысли через черепную сеть. Затем, поскольку у меня есть боевой опыт, а у Чена его нет, он назначает мне дополнительную обязанность руководить оборонительными операциями, поскольку — как указала мне администратор в Келли — внутренний терроризм всегда возможен.

У нас уже есть план обороны, разработанный и умело управляемый сержантом Ноланом, поэтому я просто знакомлюсь с процедурами и тренируюсь вместе со всеми остальными реагировать на чрезвычайные ситуации, в которых нам придется полагаться почти исключительно на ракетные установки плечевого запуска, так как это самое тяжелое вооружение, которое когда-либо используют связанные боевые отряды (СБО).

Помимо этого, я отстаю по некоторым командирским квалификациям, что означает виртуальные занятия в классе. А еще есть сеансы с приходящим мозгоправом, который хочет знать, как я справляюсь с травмой увечья. Я говорю ему правду: я никак с ней не справляюсь. С ней справляется черепная сеть, и меня это вполне устраивает.

Каждую ночь я падаю в кровать таким измотанным, что у меня есть секунд тридцать, чтобы потосковать по Лиссе, прежде чем сон затягивает меня в омут.

Может, это тоже работа черепной сети.

— Как вы относитесь к тому, что другие люди видят вас? — спрашивает меня мозгоправ. — Вы комплексуете или стесняетесь того, что вас видят киборгом?

— К чему вопрос? — подозрительно уточняю я. — Нам наконец-то присылают новый персонал? — Я знаю, что сам никуда не уезжаю, потому что не прошло еще и половины моего шестинедельного срока.

Ему не нравится, что я строю догадки.

— Вас это тревожит?

Я задумываюсь. Горстка рядовых, уже находившихся в C-FHEIT, два дня меня избегала, а когда избегать стало невозможно, они изо всех сил старались не замечать моих ног — пока я не заставил их заметить. Я дал им рассмотреть протезы, показав, как работают суставы и как растягивается ступня. Сначала они смущались, но сложная механика оказалась завораживающей, и они втянулись. После этого они научились расслабляться в моем присутствии, и протезы уже не привлекали столько внимания — до тех пор, пока я не начал тренировки на скорость. Тогда они стали собираться посмотреть на мои занятия, когда у них была возможность, и я почти уверен, что они делали ставки на то, как быстро я смогу бегать.

Я отвечаю на вопрос мозгоправа:

— Ноги — это просто еще один элемент снаряжения, к которому рядовым нужно привыкнуть. Если кто-то из них не сможет с этим смириться, я отправлю их к вам.

К моему удивлению, он действительно выдавливает из себя улыбку.

Я выхожу из казармы, Чен идет прямо за мной. Мы направляемся на ужин в маленькую столовую в Кибер-центре. Солнце уже зашло, но еще тянутся долгие синие сумерки. Где-то далеко воет койот. Когда звук стихает, я слышу слабое гудение далекого двигателя. Похоже на вертолет.

Я смотрю на Чена. Он качает головой и достает телефон, понимая в происходящем не больше моего.

Может, это просто гражданский борт у окружной дороги, но пока я не получу подтверждения, мне нужно следовать протоколу. Я возвращаюсь в казарму. Внутри рядовая первого класса Флинн дежурит в центре тактических операций за стойкой.

— К нам приближается известный воздушный транспорт? — спрашиваю я ее.

Она выглядит растерянной.

— Транспорт, сэр? — Она поворачивается к мониторам.

Разражается механический вой — срабатывает сигнализация периметра.

— Приближается неопознанный вертолет! — кричит она.

Я уже на полпути вверх по лестнице в свою комнату, где спрятано мое снаряжение. Мне требуется девяносто секунд, чтобы облачиться в броню и «кости». Я натягиваю шлем, выбегая за дверь, и автоматически подключаюсь к нашему СБО.

Один взгляд дает мне позиции моих солдат. Четверо всё еще в своих комнатах, двое на улице, бегут к казармам. Мы всё это уже отрабатывали.

Я сбегаю по лестнице, чудом не упав. Первый одетый солдат вбегает в вестибюль одновременно со мной. Его визор непроницаемо черный, но на моем дисплее он обозначен как специалист Сэмюэл Таттл. Я визуализирую код от шкафчика с оружием, и он со щелчком открывается.

— Подтвердить общую связь.

— Общая связь подтверждена, сэр!

— Оборонительные действия. Огонь только по команде.

— Есть, сэр!

Внезапно со мной связывается Дельфи.

— Отчет о статусе, Шелли.

Я так напуган, что чуть не роняю ракетницу, которую только что достал со стойки.

— Черт, Дельфи! — Это первый раз, когда она появилась у меня в голове со времен Африки.

Я сую оружие Таттлу, и он выбегает за дверь.

— Каков ваш статус? — настаивает Дельфи. — К нам приближается неопознанный вертолет. Разрешения нет. Выстраиваем оборону.

— Зарегистрировано, — отмечает она и исчезает.

Следующим готов сержант Нолан, за ним остальные — недостаточно быстро. На учениях мы справлялись лучше. Я раздаю оружие, запираю шкафчик и бросаюсь к двери. Звук вертолета теперь ни с чем не спутать. Он не более чем в миле от нас. Я мельком замечаю его: черный силуэт, летящий низко над землей, огни выключены, несмотря на сумерки.

Я мчусь на назначенную позицию — дот позади казарм. Флинн уже там, прижимает к плечу ракетницу, нацеленную на приближающуюся угрозу. Оружие размером почти с нее саму, но она контролирует ситуацию, используя левые опоры экзоскелета, чтобы выдерживать большую часть веса, пока ее правая рука зависла над спусковым крючком.

Я сверяюсь с визором, подтверждая позиции всех моих солдат. Еще двенадцать секунд, и все на местах. И тут возвращается Дельфи.

— Отбой, — раздраженно говорит она.

Я транслирую это своему СБО.

— Отбой. Поставить оружие на предохранитель. — Рядом со мной Флинн с облегчением вздыхает, опуская ракетницу, пока вертолет — всё еще с выключенными огнями — проносится к плацу.

— Кто этот лихач-придурок? — спрашиваю я Дельфи.

— Твой командир.

Полковник Кендрик. Вот же мудак. Зная, что он наверняка прослушивает канал, я говорю Дельфи:

— Рад, что ты связалась со мной вовремя. Опоздай ты на пару секунд, и я бы приказал Флинн снести его с неба.

— Снова спасла твою задницу, — говорит она. — Будь умницей, Шелли. Мне пора.

Мы выстраиваемся на плацу, чтобы поприветствовать полковника Кендрика. Оказывается, он не просто прилетел на вертолете, он его пилотировал. Он сажает машину, глушит двигатель и следующие пять минут отчитывает нас за то, что мы слишком медленно выстраивали оборону.

Однако после этого он смягчается и дает мне целых пять минут, чтобы сдать оружие и вылезти из брони и «костей», прежде чем я должен явиться на обязательное собрание.

В конференц-зале Кибер-центра Кендрик с размаху швыряет на стол длинный прямоугольный алюминиевый кейс. В таких обычно перевозят дорогие винтовки или научное оборудование.

— У меня для тебя подарок от Джоби.

Я бросаю обвиняющий взгляд на майора Чена, который сидит напротив. Тот чуть заметно качает головой: он не знает, что задумал Кендрик.

Я подхожу ближе. Кендрик приподнимает брови, позабавленный моей осторожностью. Затем он открывает кейс, распахивая его, как раковину моллюска. На каждой стороне в глубокой обивке уютно устроилась робо-нога, включающая коленный узел, лодыжку и ступню. Чен встает, чтобы рассмотреть получше.

— Джоби верит в эволюцию, — объявляет Кендрик. — Добро пожаловать в версию 2.0 самого себя, лейтенант. Техник, которого я привез с собой, заменит тебе конечности.

Я делаю шаг назад, чувствуя себя оскорбленным.

— А что не так с ногами, которые у меня есть?

Он пожимает плечами.

— Джоби не понравилась диагностика. Что-то связанное с точками износа и трением.

Для меня новость, что ноги сами генерировали отчет о своем использовании.

— А, ну и снижение максимально возможной мощности сигнала, чтобы взлом не смог тебя вырубить. Ты ведь об этом просил?

Признаю, что это правда, и я впечатлен, что Джоби прислушался.

— Я хочу, чтобы тебе заменили их сегодня вечером, — продолжает Кендрик. — Потому что завтра мы завозим дополнительный персонал, чтобы собрать два полных связанных боевых отряда. А потом начнем играть в игры. Вы превзошли все ожидания, Шелли, и подняли планку базового уровня выше, чем кто-либо надеялся достичь так скоро. Нам светит грант в четверть миллиарда долларов, если вы сможете получить полевую квалификацию в рамках этого периода обучения.

— И что купят эти грантовые деньги?

— Функциональные конечности-киборги для других топовых солдат вроде тебя.

Топовых солдат?

— Не играйте со мной, сэр.

— О чем ты, блядь, говоришь?

— Я здесь не из-за своего послужного списка. Я просто оказался в нужное время в нужном состоянии.

— Господи, Шелли, думаешь, я поставил эту программу на карту ради какого-то случайного отброса из мясорубки? Ты здесь потому, что твой психологический профиль соответствует моему золотому стандарту. Умный, легко адаптирующийся, решительный. Чертовски хороший солдат...

Я терпеть не могу, когда мне вешают лапшу на уши.

— Я просто выполняю свою работу, вот и всё! — Но даже это было неправдой. — Я пытался выполнять свою работу. Я облажался. Погибли люди.

— Это была война! Слушай, я видел «Темный патруль». Я знаю, что ты королева драмы, тебе нравится думать, что система тебя поимела. Но тебе повезло, когда армия предложила тебе офицерский контракт. У каждого есть свое место в мире, его лучшая роль. Большинство людей всю жизнь пытаются понять, в чем она заключается, но не ты. Судьба прямо-таки втолкнула тебя на то место, где ты и должен был быть...

— Блядь! Да я не был...

— Завали ебало!

Я сдерживаюсь, чтобы не врезать ему.

— Можешь вешать лапшу самому себе, — говорит он, — но не вешай ее мне. Ты сам решил остаться на службе. Какой придурок стал бы делать это только ради того, чтобы избежать года в колонии-поселении? Ты крепкий орешек. Ты мог бы отсидеть свой срок и до конца жизни жить за счет банковского счета своего папаши. Но ты решил остаться, потому что ты — армия. Даже если ты никогда не сможешь признаться в этом самому себе, именно здесь твое место, это твоя роль. Гребаный герой собственной истории.

— При всем уважении, сэр, пошли вы нахуй.

— Лучший способ послать меня нахуй — это провалить эту программу. Ты — прототип. Твои показатели напрямую влияют на мое будущее, будущее этой программы и будущее любого другого солдата, жаждущего получить те же привилегии, что дали тебе.

Он говорит об этом так, словно это что-то хорошее, но я понимаю, к чему всё идет.

— Эти привилегии мы получаем, только если остаемся в армии. Эта программа — просто способ для вас перерабатывать опытных солдат и снова отправлять их в бой.

Кендрик даже не вздрагивает.

— Совершенно верно.

Чен напоминает нам, что он тоже здесь: выдвигает стул и снова садится. Он говорит тем откровенным тоном, который подходит для того, чтобы разъяснять холодные, жесткие факты переутомленному подростку.

— Такова природа исследовательских бюджетов и финансирования. Призыв, оценка и обучение типичного боевого солдата обходятся более чем в четверть миллиона долларов, и половина из них отсеивается по пути. Эту же сумму можно вложить в то, чтобы вернуть в строй уже проверенный кадр, опытного воина. А если этого воина убьют? — Он пожимает плечами. — Выплачивается разовая страховка за жизнь, и никаких дальнейших расходов на медицинское обслуживание в будущем.

Кендрик закрывает алюминиевый кейс.

— Давай всё упростим. Исследования киборгов не будут проводиться, если они не дадут нам преимущества в бою. Возвращение обученных и опытных солдат обратно в строй — это преимущество. Тебе всё понятно, Шелли?

— Да, сэр. Всё понятно.

— И ты собираешься запороть эту программу?

Мне хочется сказать ему «да». Да, я собираюсь запороть вашу программу, потому что я устал от того, что вы и такие как вы играют со мной. Но я не могу этого сказать. Слова застревают в горле, потому что это ложь. Если я провалю эту программу, я вылечу из армии... и кем я тогда буду? Где найду свое место?

Дело не в том, что мне нравится в армии. Просто... это всё, что я знаю.

— Лейтенант? — давит Кендрик. — Я не услышал ответа.

Я расправляю плечи и говорю ему правду.

— Я не намерен херить вашу программу, сэр.

Он кивает.

— Хорошо. Рад это слышать. Ты бы не хотел, чтобы я стал твоим врагом, сынок.

В это мне верится без труда.

Части робо-ног ниже колена можно поменять всего за несколько секунд, но доктор Масуд предупреждал меня, что замена ноги целиком — процесс более сложный. Я немного нервничаю по этому поводу; еще больше — после того, как знакомлюсь с техником. Это мягкотелая, невысокая гражданская дама — ростом не выше Флинн, хотя и заметно тяжелее, — одетая в армейскую зеленую футболку и брюки цвета хаки, которая демонстрирует явно враждебное отношение к своей работе.

— Будь ты проклята, токсичная мелкая сучка, — шепчет она, когда один из болтов, удерживающих мою левую ногу, не поддается ее усилиям его выкрутить.

Я лежу в кресле с откидной спинкой, как у дантиста, смотрю в потолок и жду ее заявления о победе, которое звучит всего через несколько секунд.

— Попался, кусок дерьма. Кто следующий?

Это уже третий болт, который посмел бросить ей вызов, поэтому я начинаю привыкать к ее непрерывному комментированию.

— Легко выйдешь? Давай, вот так, мелкая дразнилка. Ты последний.

Она бросает последний болт в стальную миску ко всем остальным. Я приподнимаю голову, немного садясь, чтобы видеть, как она стягивает ногу.

Верхняя часть ноги — это полый цилиндр, который, как рукав, надевается на штырь, торчащий из моего усеченного бедра. Титановые детали разделяются, открывая несколько разноцветных пучков невероятно тонких проводов, всё еще соединяющих обе части. Она зажимает отдельные нити вместе, а затем осторожно тянет их на себя

— «Ну давайте, вылезайте, красивые мелкие занозы в заднице», — пока не обнажает набор штекерных разъемов. — Никаких больше телячьих нежностей. Папик завел себе сучку помоложе.

Она хмурится. Затем поднимает на меня взгляд ярких карих глаз.

— Знаешь тот переключатель, который Джоби дал тебе, чтобы регулировать обратную связь от протезов? Вот прямо сейчас было бы хорошей идеей сдвинуть эту полоску до самого нуля.

У меня нет ни малейшего желания спорить с этим советом. Я использую взгляд, чтобы отрегулировать шкалу, полностью лишая ноги чувствительности.

— Готово.

Она отсоединяет первый штекер, затем вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами, потому что ничего не чувствую.

— Хорошо, — говорит она.

Через несколько секунд она разъединяет их все. Откладывает снятую ногу в сторону, достает новую, просовывает палец в верхнюю часть ее полого стержня и вытягивает еще несколько нитей яркого кабеля, каждая из которых заканчивается крошечным разъемом.

— Выглядят они ужасно хрупкими.

— Еще бы, блядь, — соглашается она. — Они хрупкие, капризные маленькие шлюхи. — Она укладывает новую ногу в изножье кресла, затем принимается соединять кабели с теми, что тянутся из моей ноги, подбирая разъемы по цветам. — Давай внутрь, мелкий засранец. Попался. Внутрь, мелкий засранец...

— Так что если хоть один из этих контактов отойдет, мне конец, верно?

Она прерывает работу, чтобы с прищуром посмотреть на меня.

— Тут есть встроенная избыточность. — Ее взгляд возвращается к работе. — Внутрь, засранец. Внутрь... — пока не подключен последний.

Заталкивая крошечные кабели внутрь полого стержня, она спрашивает меня:

— Волнуешься?

— А должен?

— Я монтировала твой первый комплект ног, и он держался отлично. Этот тоже будет. А если нет, пришли своего призрака, чтобы он мне сообщил.

— Бьюсь об заклад, вы с Джоби отлично ладите.

— Ага, — говорит она с саркастической мечтательностью. — Он меня обожает. При условии, что я никогда, никогда, никогда не совершаю ошибок. Предыдущие три его техника не смогли в полной мере соответствовать этому стандарту.

Она вкручивает болты на место, а затем принимается за вторую ногу. Когда меня наконец собирают обратно, я выкручиваю обратную связь на максимум, надеясь на что-то чуть более приятное, чем слабая ноющая боль, к которой я привык, но ощущения абсолютно те же самые.

— Вы уверены, что в этой новой сборке есть хоть какие-то отличия?

Она одаривает меня улыбкой с плотно сжатыми губами.

— Я передам Джоби, что ты спрашивал. Но поверь мне — тебя проапгрейдили.

Подкрепление прибывает в 10:45 на следующее утро на двух монструозных внедорожниках. Я видел списки личного состава, поэтому знаю, чего ожидать. Они — нет. Я стою вместе с майором Ченом, полковником Кендриком и сержантом Ноланом, пока новоприбывшие вываливаются из машин: семь ветеранов СБО и трое новичков. Вместе с шестью солдатами СБО, уже находившимися в C-FHEIT, у нас теперь достаточно личного состава, чтобы полностью укомплектовать два связанных боевых отряда.

Я не командовал полным отрядом со времен учебки. Жду этого с нетерпением.

Новый сержант берет командование на себя:

— Забрать снаряжение и строиться!

Я не могу сдержать улыбку. У сержанта Джейн Васкес просто сногсшибательный командный голос. Меньше чем за минуту она выстраивает своих солдат по стойке смирно перед нами, с вещмешками за спиной, штурмовыми винтовками HITR на плечах и сложенными экзоскелетами «мертвых сестер» у ног. Ветераны боевых действий носят шапочки черепной сети под форменными кепками.

Джейни поворачивается, чтобы представиться нам, офицерам C-FHEIT. Ее глаза округляются, когда она замечает меня. Клянусь, она перестает дышать, когда ее взгляд опускается к моим ногам. На мне боевая форма, но без ботинок. Ее взгляд задерживается на моих серых титановых ступнях, а затем она поднимает на меня обвиняющие глаза.

— Сержант Джейн Васкес прибыла для прохождения службы, сэры.

На одном конце строя стоит Мэтт Рэнсом, глядя на меня так, словно не до конца уверен, что я — это я.

Полковник Кендрик произносит короткую приветственную речь, которую никто не слушает, а затем распускает новоприбывших, чтобы они могли зарегистрироваться в казарме. Джейни подходит ко мне с подозрительным блеском в глазах.

— Думала, вы уже на гражданке, сэр.

— Я получил предложение, от которого не смог отказаться. Рад тебя видеть, Джейни.

Ее лицо мрачнеет. Она бросает взгляд через плечо на Рэнсома.

— Я всё гадала, почему нас оставили вместе. — Ее взгляд возвращается ко мне. — Это будет второй эпизод? Снова «Темный патруль»?

У меня была та же мысль, когда я увидел ее имя и имя Мэтта Рэнсома в списках личного состава.

— Похоже на то, не так ли? — И поскольку я знаю, что она придумывает себе неправильную историю, добавляю: — Я ничего не знал о «Темном патруле», Джейни. Я бы сказал тебе, если бы знал.

— Да, сэр. — В ее глазах сомнение. — Сэр?

— Да?

— Вы не носите шапочку.

Она не спрашивает о моих ногах, потому что знает, что действительно имеет значение. Я стучу пальцем по голове и говорю ей:

— Я повысил уровень. Система встроена. Теперь она — часть меня.

Она обдумывает это, но если у нее и есть свое мнение, она держит его при себе. — Поздравляю, сэр. Должно быть, это успокаивает — быть надежно зафиксированным. — Она отдает честь, затем забирает сложенные «кости» своей «мертвой сестры» и уходит руководить солдатами.

Я могу догадаться, что творится в голове у Джейни. Дело не только в факте вторжения дурацкого реалити-шоу в наши жизни. Дело в понимании того, что в следующем эпизоде конфликт наверняка будет куда масштабнее. Я не знаю, где будет наше следующее задание, но, вероятно, оно будет более опасным, чем форт Дассари — и каковы шансы, что мы выживем все втроем?

Рэнсом не разделяет наших мрачных мыслей. Когда Джейни его отпускает, он набрасывается на меня.

— Господи, лейтенант, я думал, тебе конец, я думал, тебя отправят домой. Черт возьми, как же я рад тебя видеть, и блядь, какие же это крутые ступни!

— Да? Зацени-ка это.

Я показываю ему, как гнутся ступни. Он наблюдает с восхищением, без малейшей тени первоначальной брезгливости, которую проявляли другие рядовые.

— Это самая потрясающая штука, которую я когда-либо видел.

— Коленный сустав тоже ничего. Рэнсом, меня бы здесь не было, если бы не ты. Ты спас мне жизнь. Я хочу сказать тебе за это спасибо.

Он качает головой.

— Это был самый худший день на свете, но мне следовало знать, что Бог выведет тебя. Теперь ты у Него наполовину пуленепробиваемый.

Мы тренируемся вместе следующие три недели, переходя от упражнений по физподготовке к строевой и тактической подготовке в поле, разработанной для проверки слаженности нашего подразделения и моей способности управлять не одним СБО, а двумя. Кендрик называет объединенные силы «сдвоенным СБО». Шестнадцать солдат, работающих как единое целое. Иногда он выходит с нами в поле, облаченный в броню и «кости»; но так же часто он оставляет всё на меня. Это работает только потому, что Кендрик лично отбирал лучших специалистов. Джейни и Нолан — талантливые и опытные сержанты, которые страхуют меня и дают знать, когда я лажаю, а солдаты, которыми они руководят, полны энтузиазма и интереса, включая новичков, жаждущих учиться.

Это было весело.

Но это также были долгие шесть недель, сложные как физически, так и психологически, и омраченные вопросами, которые пока отказываются находить ответы.

Кендрик говорит, что мы здесь, чтобы доказать ценность моих кибернетических улучшений, и, несомненно, так оно и есть. Но простое доказательство моей полевой квалификации не требует предоставленной мне элитной команды, и я не могу отделаться от мысли, что мы тренируемся для чего-то конкретного и неизбежного — хотя приказов мы еще не получали.

Служба наведения (Гайденс) участвовала в большинстве наших полевых учений, а моим куратором был Пэйган. Каждый раз, когда он выходит на связь, я расспрашиваю его о вышедшей из-под контроля программе — что ему рассказывали, что он слышал. Я повторял ему зловещие слова Тельмы Шеридан — красное пятно, которое просачивается сквозь всё — и в наших кратких беседах эти слова трансформировались в «Красное» — наше название для неизвестного. «Слышал что-нибудь от Красного, Шелли?» — спрашивал он меня, и я отвечал «нет». Были введены новые режимы безопасности, новое шифрование, и в мое мозговое пространство не было никаких вторжений с тех пор, как установили черепную сеть. Мне хочется верить, что Служба наведения научилась блокировать Красному доступ в мою голову, но Гайденс таких заявлений не делала. Может быть, они просто сами не знают наверняка. В конце концов, доказать отсутствие чего-либо невозможно. Но неизвестность давит на меня.

А еще есть вопрос с Лиссой. Через три дня я смогу сбежать из C-FHEIT. Мне разрешили двухнедельный отпуск — но за всё время, что я был здесь, я не разговаривал с Лиссой, мы не обменивались письмами, и я понятия не имею, проведем ли мы следующие две недели вместе. Я понятия не имею, захочет ли она вообще меня видеть.

Я выкидываю это из головы. Сегодня мы играем в войнушку. Это выпускной экзамен, за которым будут наблюдать VIP-персоны, как из армейских, так и из гражданских кругов, и именно они решат, какой уровень финансирования выделить программе киборгов.

Время 01:30. Я стою по стойке смирно вместе со своим сдвоенным СБО на краю плаца. Мы облачены в броню, экзоскелеты и походные рюкзаки, на нас шлемы, визоры непроницаемы, мы полностью связаны друг с другом и со Службой наведения. Мы выглядим готовыми к бою, но в качестве боеприпасов у нас нелетальные заряды — много шума, но без серьезного урона, — а к каждому экзоскелету прикреплен блокиратор («коробка смерти»), который отключит питание и свалит нас на землю, если наш ИИ-наблюдатель решит, что мы убиты.

Мы смотрим, как на плац садится транспортный вертолет. Наши шлемы приглушают его рев, но нам приходится сопротивляться потоку воздуха от винтов, когда он опускается прямо перед нами. Боковая дверь открывается, раскладывается трап, и наружу выходят двенадцать мужчин и женщин, все в гражданской одежде: подрядчики, журналисты и армейские чиновники.

Полковник Кендрик и майор Чен стоят наготове, чтобы их поприветствовать. Оба одеты в боевую форму, но без полевого снаряжения и шлемов. Они представляют наше человеческое лицо: пожимают гостям руки, а затем направляют их в сторону. Дальновизоры мигают зелеными индикаторами записи, а планшеты снимают нас: семнадцать безликих бойцов элитного сдвоенного СБО C-FHEIT.

Я сосредоточен на своих солдатах, а не на посетителях, но мой оверлей замечает его и выдает всплывающую подсказку с идентификацией: Эллиот Вебер. Я скашиваю глаза, не поворачивая головы, и вижу, как он пожимает руку полковнику Кендрику. Эллиот собирался написать статью о моей реабилитации. Неужели ему выделили место в вертолете только для того, чтобы он мог продолжить свой материал? В это верится с трудом, и у меня возникает тревожное подозрение, что до него дошли слухи о Красном.

Нет времени об этом беспокоиться.

На полковнике Кендрике аудио-петля, которая подключает его к общей связи.

— Старт-экс, — произносит он. — Лейтенант, приступайте к операции.

— Вас понял. Выдвигаемся.

Мой сдвоенный СБО загружается в ожидающий вертолет без единого слова. Для наблюдателей мы, должно быть, кажемся отрядом безликих автоматонов, безупречно работающих по внутренней программе.

Вертолет взлетает. Мы проводим в воздухе одиннадцать с половиной минут, прежде чем нас высаживают в Великой Тьме Небытия. Я сканирую местность с помощью прибора ночного видения. Она плоская, как почти всё здесь. Сухая трава по колено и лишь несколько небольших, разбросанных деревьев. Небо чистое, усеяно звездами, но ночное видение лишает их красоты. Воздух пахнет вертолетным выхлопом и сухой травой. Ветра почти нет.

По мере того как вертолет улетает, на моем визоре появляется карта. Мой СБО отмечен на периферии карты. В ее центре — наша цель, помеченная как «Вражеская секретная лаборатория», всего в одиннадцати километрах от нас. Из нашего первоначального брифинга я знаю, что наша цель — это макет мобильной биолаборатории, накрытый маскировочной сетью и спрятанный в пересохшем русле ручья у обрыва, возвышающегося на тридцать метров над окружающей местностью.

Кендрик всё еще находится в C-FHEIT, но он связывается с нами по общей связи, повторяя задачу:

— Доберитесь туда. Уничтожьте противника. Заберите все данные и образцы из лаборатории и вернитесь сюда к завтраку.

Завтрак в 05:30.

— Каковы текущие разведданные о противнике, сэр?

— Оборонительные силы оцениваются от десяти до двадцати человек. Стандартное стрелковое оружие, ракетницы плечевого запуска и РПГ. Танков поблизости нет, но возможны бронетранспортеры.

— Дроны, сэр?

— Неизвестно. Но если увидите хоть один, уничтожьте.

— Выполним.

Это будут учения не с боевой стрельбой, а просто раунд интенсивного лазертага, хотя Кендрик наверняка найдет способ задать нам жару.

Я прохожусь взглядом вдоль строя еще раз, изучая своих солдат. Мы выглядим одинаково, если не считать роста. В броне даже трудно отличить мужчин от женщин, но мой визор помечает каждого солдата именем, так что я знаю, кто есть кто. Десять ветеранов, шестеро новичков, но каждый из них — высококлассный боец.

— Это скрытая миссия, — напоминаю я им. — Ведем себя тихо, пока не наткнемся на периферийные датчики. Затем заходим жестко, двигаемся быстро.

Меня беспокоит, что я понятия не имею, кто противник. Всё, что я знаю: это не будут солдаты из C-FHEIT, потому что мы — это и есть они.

— Слушайте своих кураторов. Знайте позиции своего СБО, но не поддавайтесь туннельному зрению. Всегда будьте в курсе того, что происходит вокруг вас. — Я поворачиваюсь к Джейни. — Сержант Васкес? Выводите нас.

— В одну колонну! — рявкает Джейни. — Стройся!

Джейни идет в авангарде. СБО выстраивается позади нее. Мы пойдем гуськом, чтобы уменьшить свой профиль. Я занимаю позицию третьим с конца, а сержант Нолан замыкает строй.

Мы выдвигаемся быстрым шагом, легко бежа сквозь сухую траву; усиленные ноги «мертвых сестер» позволяют нам бежать со скоростью восемь минут на милю без особых усилий, неся на себе вес наших рюкзаков, брони и оружия. «Ангел» летит впереди нас, достаточно высоко, чтобы оставаться в безопасности от наземного огня.

Мы оставляем позади восемь километров, и трава уступает место всё более частым рощицам небольших колючих деревьев, когда Пэйган выходит на связь.

— Шелли.

— Я здесь.

— Мы фиксируем электромагнитные сигналы, указывающие на позиции датчиков. Загружаю на твою карту.

Бледные точки расцветают кольцом вокруг нашей цели, но данные доходят до нас слишком поздно. Мы уже пересекли внешнее кольцо. Я перекидываю данные Джейни.

— Они знают, что мы идем, — предупреждаю я ее, тяжело дыша на бегу.

— Поняла, сэр.

Я снова переключаюсь на Пэйгана.

— Есть какие-нибудь признаки... вражеского дрона?

— Пока н...

Вспышка озаряет небо, и на полуслове я теряю Пэйгана, а вместе с ним и картинку с «ангела». За ней следует ударная волна, прокатывающаяся по земле: звук симулированного ракетного удара, который уничтожил «ангела».

— «Ангел» сбит, — информирую я роту. Без «ангела» никто из нас не может связаться со Службой наведения, но мы всё еще можем общаться друг с другом по связи «шлем-в-шлем». Это прямо как в тот раз в Дассари, когда Красное заблокировало моему СБО внешнюю связь, только сегодня я уверен, что это Кендрик лишил нас «ангела». Если он думает, что это выбьет меня из колеи, он ошибается.

— Стой! — командую я по общей связи.

Когда колонна останавливается, я перекидываю карту датчиков всем.

— Мы внутри периметра, и они уже знают, что мы идем. Впереди целая толпа внутренних сигнализаций, через которые нам нужно пройти, но не парьтесь об этом. Заходим жестко, двигаемся быстро. Они засекут, где мы были, но не узнают, где мы сейчас.

В ответ я получаю решительный хор «Есть, сэр!».

— Требую соблюдать режим радиомолчания. Если у нас нет глаз «ангела», нет смысла афишировать свои позиции в электромагнитном спектре. Так что оставайтесь в офлайне. Единственное исключение: если вы отрезаны от остальных и нуждаетесь в помощи. Мы будем работать в пассивном режиме приема. Командиры групп, собирайте личный состав вручную.

Группы по четыре человека были назначены заранее. Командиры групп — это два моих сержанта плюс специалист Ванесса Харви, ветеран Боливии, и специалист Мэтт Рэнсом. С каждым сержантом идут по двое новичков, и по одному — с остальными командами, что дает всем неплохие шансы пережить эту ночь.

Харви и Рэнсом растворяются со своими группами в противоположных направлениях, огибая цель по кругу. Они попытаются забраться на обрыв и зайти с тыла. Джейни и Нолан со своими людьми расходятся в стороны, чтобы перекрыть ближние подступы. Я двигаюсь между ними, сжимая в руках свой M-CL1a. Мы идем быстро, используя ночное видение, чтобы внимательно следить за землей на предмет мин или растяжек между деревьями.

В двух километрах от лаборатории мы сталкиваемся с противником. Мой визор улавливает движение прямо по курсу. Оно едва заметно, поэтому дисплей подсвечивает его, чтобы привлечь мой взгляд: ствол, мелькнувший на мгновение за завесой ветвей. Инстинкт подсказывает, что это ствол винтовки, но мне, в общем-то, плевать. Визор обеспечивает прицеливание. Я просто целюсь и стреляю.

Мой шлем приглушает звук, а визор подавляет дульную вспышку. Я вижу, как тело откидывает назад, и оно врезается в землю. Я отшатываюсь в удивлении. Я стреляю шоковыми зарядами, а не пулями. Не могло там быть достаточной силы, чтобы отбросить кого-то так сильно. Должно быть, это эффект блокиратора, но такого я раньше не видел.

Я бросаюсь вперед между деревьями и нахожу тело. Солдат лежит на спине, его ноги жестко заблокированы в его выведенной из строя «мертвой сестре», руки зафиксированы по бокам, а визор прозрачный — питание отключено, — что означает, что он официально мертв. Я хорошо вижу его лицо. Я его не знаю, но он смотрит на меня с глубоким, блестящим раздражением, что заставляет меня ухмыльнуться. Впрочем, он не может держать на меня зла, потому что без ночного видения всё, что он видит — это тень среди теней. Его руки скованы экзоскелетом, но кисти свободны, чтобы выразить свое мнение об этой ночи, и он показывает мне средний палец.

И пошел ты тоже, братан.

Впрочем, может, это и не обида. Может быть, он просто знает, что нас ждет дальше.

— Ложись! — кричит Джейни откуда-то слева.

Я так и делаю. С ее позиции с воем вылетает ракета, змеясь сквозь деревья. По сравнению с настоящей это просто игрушка, но я вжимаюсь визором в землю, когда она разрывается светошумовой вспышкой. Затем я вскакиваю, используя объединенную мощь четырех конечностей «мертвой сестры».

Я чуть было не перестарался. Мне приходится извернуться в воздухе и ударить правой опорой о ствол дерева, чтобы не разбиться об него. Но когда я приземляюсь и перехожу на спринт, пулеметный огонь, который без сомнения предназначался мне, рассыпается бесполезными трассерами в нескольких шагах позади.

Я оставляю стрелка Джейни. Еще через несколько шагов я оказываюсь на опушке деревьев. Передо мной на фоне бело-зеленого звездного поля, видимого в прибор ночного видения, возвышается невысокий обрыв с крутыми склонами. На склоне идет перестрелка. Трассеры прочерчивают горизонтальные линии, пока фигуры пригибаются и вскакивают под минимальным укрытием. Пока противник отвлечен, я направляюсь к лаборатории.

Подо мной открывается сухое русло, где она спрятана. Лаборатория представляет собой грузовой контейнер, накрытый маскировочной сетью, установленный на прицепе с толстыми пустынными шинами. Я бросаю в русло гранату и падаю на землю, когда светошумовой взрыв озаряет небо. Затем я отпрыгиваю в сторону, чтобы избежать огня, который, как я знаю, сейчас обрушится со склона.

Очередь трассеров летит прямо туда, где я только что был. Я сползаю в русло, двигаясь прямо перед второй очередью. Затем битва на склоне разгорается с новой силой. Она достаточно ожесточенная, чтобы отвлечь внимание моих преследователей, или, может быть, убить их — кто знает, — но на несколько секунд в меня никто не стреляет.

Я вглядываюсь в русло. Две фигуры лежат лицом вниз на песке, прямо возле лаборатории. Я прицеливаюсь и стреляю, всаживая заряды в обоих, чтобы боевой ИИ заблокировал их «мертвых сестер» на время игры. Затем спрыгиваю в русло.

Висячие стальные ступени ведут к двери лаборатории. Я кладу гранату на верхнюю ступеньку, а затем запрыгиваю обратно на край русла. Это три метра, но благодаря «мертвой сестре» я достигаю края одним прыжком, перекатываясь через верх в тот момент, когда граната взрывается.

На обрыве разрываются еще две гранаты, а затем наступает тишина.

Я лежу плашмя на земле, пока из леса осторожно выходят две фигуры. Мой визор использует рост и осанку, чтобы идентифицировать их как Джейни и одного из наших новичков, рядового Хулио Хоанга.

— Шелли, ты там? — спрашивает Джейни по внутренней связи.

Мой шлем улавливает и усиливает ее слова, так что я могу ее слышать.

— Я здесь. Не убивайте меня.

Я встаю на ноги и, низко пригнувшись, преодолеваю несколько шагов до края русла и смотрю вниз. Гранаты, которые мы используем, — это в основном свет и шум, но дверь грузового контейнера была запрограммирована так, чтобы распахнуться от взрывной волны.

— Лаборатория открыта. Пошли.

Внутри мы находим стеклянные ампулы, аккуратно рассортированные по мягким армированным ящикам. Я поручаю Хоангу разделить их между нашими тремя рюкзаками, пока мы с Джейни ищем вычислительное оборудование. Мы находим три планшета. Берем по одному — мы всё разделили между собой, чтобы у нас было что-то для разведки, даже если прорвется только один из нас, — а затем выбираемся наружу.

Джейни и Хоанг выкарабкиваются из русла; я следую за ними. Затем я нарушаю режим радиомолчания.

— Запустить пинг. — Приказ разносится по общей связи. Каждый шлем отвечает автоматически, отправляя данные о местоположении. Я фиксирую взгляд на иконке карты СБО, и она расширяется. Рэнсом, Флинн, специалист Сэмюэл Таттл и специалист Джейден Мун значатся как всё еще живые на склоне обрыва. Двое новичков из их групп числятся убитыми, а Харви и рядовая Лейла Уэйд вообще не отображаются — это значит, что ИИ считает их взорванными, а их оборудование повреждено настолько сильно, что не может выйти на связь.

— Рэнсом! Оставшиеся противники?

— Обрыв чист, сэр!

Позади себя в лесу я фиксирую сержанта Нолана, двух его новичков и специалиста Фернандеса, который обозначен как раненый.

— Нолан? — В деревьях еще как минимум двое. — Стрелять во всё, что не мы.

— Вас понял.

— Лаборатория и овраг чисты. Рэнсом, проследи, чтобы на наши тела надели маячки, а затем спускайтесь.

— Есть, сэр.

Скинув рюкзак с плеча, я достаю добычу из лаборатории и передаю ее Джейни.

— Забери Хоанга и возьми одного из новичков Нолана. Идите на юг в обход деревьев. Как только выберетесь из зоны боя, бегите изо всех сил на базу. Мы пойдем следом за вами.

— Увидимся там, сэр.

Они убегают. Из деревьев выбегает фигура, чтобы присоединиться к ним, пока Рэнсом ведет наших выживших солдат вниз с обрыва.

Когда все покинули русло, я приказываю Рэнсому и Таттлу взорвать то, что осталось от лаборатории. Это всего лишь игра, но им всё равно это в кайф. Затем мы расходимся веером, чтобы поохотиться на оставшихся защитников.

Нолан направляет нас в лес. Он думает, что знает, где прячутся двое выживших, но по мере того, как мы приближаемся к предполагаемой позиции, я понимаю, что он ошибается.

Мы идем рассыпным строем с интервалом в десять футов. Рэнсом справа от меня; Джейден Мун слева. Впереди меня — поваленное дерево. Его узловатый ствол лежит на земле, но корни, должно быть, всё еще цепляются за песчаную почву, потому что листья на нем зеленые. И Бог шепчет мне новости: именно там ждет враг, и этот факт мы вот-вот обнаружим на собственной шкуре.

— Ложись! — кричу я.

Мун мешкает, но Рэнсом меня знает. Ему не нужно повторять дважды. Мы падаем на землю в тот момент, когда ослепительная дульная вспышка автоматического оружия вспыхивает из-за ветвей поваленного дерева. Я открываю ответный огонь, но Рэнсом подходит к делу более серьезно.

— Берегись! — ревет он. Я вжимаюсь визором в землю, когда раздается светошумовой взрыв. Ударная волна приглушается моим шлемом, но на одно сердцебиение мои пальцы и крюки на опорах рук впиваются в землю, пока меня переносит обратно в форт Дассари... но на следующем ударе сердца черепная сеть смывает мой ужас.

— Мун? — запрашиваю я по общей связи.

Ответа нет. Я почти уверен, что он мертв.

— Нолан?

Он отвечает по общей связи:

— Прошу прощения, сэр.

— Статус?

— Я в порядке.

— Рэнсом?

— Золото, сэр!

Все остальные отзываются.

Я встаю и иду считать тела врагов.

— Двое подтверждены. Нолан, это всё?

— Это все, о ком я знаю.

— Игра окончена, — говорит Рэнсом. — Мы победили.

Я вешаю маячок на тело Муна. Он злобно сверлит меня взглядом, в точности как тот мертвый враг, но ему-то грех жаловаться.

— В следующий раз, когда я говорю тебе лечь, делай это.

Его взгляд смещается в сторону. Наверное, ему тоже хочется показать мне средний палец, но Мун для этого слишком умен.

«Ангел» снова выходит в сеть, транслируя голос Кендрика всем солдатам по обе стороны игры.

— Поставьте оружие на предохранитель, и пусть мертвые восстанут, — заявляет он с драматическим пафосом, который никого не впечатляет. — Я провозглашаю мир между вами. Обнимите своего врага, как возлюбленного брата.

Мун начинает шевелиться, как и двое неизвестных, которые попали под гранату Рэнсома.

— Поставьте оружие на предохранитель, — напоминаю я им.

Мун поднимается на ноги.

— Лейтенант, откуда, черт возьми, вы узнали, что нас сейчас превратят в пепел?

Отличный вопрос, на который я хочу, чтобы ответил Кендрик.

— Полковник? У нас была еще одна брешь в безопасности?

— Чертов царь Давид, — отвечает Кендрик.

Мы все смотрим на восток, откуда доносится низкое гудение приближающегося вертолета. Кендрик говорит:

— Отметьте зону посадки, Шелли. СБО C-FHEIT забирают первыми. Нам нужно кое-что обсудить.

Вертолету требуется всего несколько минут, чтобы переправить нас обратно в C-FHEIT, но в эти минуты не остается ничего другого, кроме как думать о том, что произошло — и по мере того, как я об этом думаю, накатывает гнев. Я согласился на черепную сеть. Мои эмоции контролируются системой. Это часть работы, и я не жалуюсь, но обязанность Гайденс — защищать меня от внешнего вмешательства, и они с этим не справились. Снова. Меня это бесит.

Сквозь их защиту просачивается красное пятно, и оно заражает меня. До сих пор Красное было на моей стороне, но никто не знает почему, и нет причин верить, что так будет всегда.

Иногда Дьявол возвышает нас лишь для того, чтобы сбросить с еще большей высоты.

Тельма Шеридан сумасшедшая, без вопросов, но это не значит, что она глупая. В один прекрасный день, когда это будет отвечать планам Красного, я могу оказаться ввергнутым в панику в тот самый момент, когда только разумное спокойствие могло бы спасти мою жизнь и жизни людей вокруг меня. И тогда я больше не Давид, я Саул — отвергнутый Богом и мертвый вместе со своими солдатами на поле боя.

Мы садимся на плац, и как только дверь открывается, я выхожу.

— Кендрик!

Он открывает индивидуальный канал связи с моим шлемом.

— Разбор полетов. Немедленно. Комната 110.

Всё еще закованный в «мертвую сестру» и с HITR в руке, я топаю к Кибер-центру. Из открытой двери самого большого конференц-зала до меня доносится болтовня собравшихся наблюдателей, но полковник Кендрик заперся в комнате поменьше. Я открываю дверь в 110-ю и вижу его сидящим за овальным столом спиной к двери. Он не совсем один. На столе установлены два планшета. С одного на нас смотрит незнакомый мне бригадный генерал, с другого — гражданский.

Гражданский — это мягкий и пухлый парень лет двадцати с небольшим, с темными глазами ближневосточного типа, темными волосами и легкой небритостью.

— Привет, Шелли, — говорит он. Голос подтверждает то, что я уже подозревал: это Пэйган.

— Оно приходило, — говорю я ему. — Взломало мне голову точно так же, как в Дассари. Ваша новая система безопасности не сработала.

Пэйган морщится, но отвечает женщина-генерал с планшета:

— Мы в курсе этого, лейтенант Шелли. Выяснить причину — наш приоритет номер один.

Я снова смотрю на нее. Это пожилая женщина со стально-серыми волосами, зачесанными назад, и выцветшими голубыми глазами. Мой оверлей идентифицирует ее по энциклопедии и выдает ярлык: генерал Хармони Трейгер, командующая Службой наведения.

— Мы отслеживали взлом, — говорит мне Пэйган. — Ты был моим единственным клиентом сегодня ночью, так что я видел, как это произошло. Поток данных от твоей черепной сети прервался примерно на 1,3 секунды.

— И этого оказалось достаточно? Одна целая и три десятых секунды помех?

— Именно, — подтверждает Пэйган. — В остальном всё было в норме. Оно проникло, сбросило сообщение в твою черепную сеть и отключилось.

Я смотрю на Трейгер.

— Одной целой и трех десятых секунды более чем достаточно, чтобы изменить ход битвы. И дело не только во мне. Если можно взломать меня, то можно взломать любого солдата СБО.

— Сядь, Шелли, — говорит Кендрик. — И заткнись.

Мы обмениваемся свирепыми взглядами, но он полковник. А я всего лишь лейтенант, который делает то, что ему говорят.

Я начинаю отщелкивать крепления, потому что «мертвая сестра» не предназначена для сидения. Затем я выбираюсь из экзоскелета, закрепляю на нем свое оружие и сажусь на стул.

— Генерал Трейгер, у Гайденс были недели на то, чтобы устранить эту уязвимость.

— Черт возьми, лейтенант, мы не сможем закрыть брешь, пока не узнаем, где она находится.

— Как вы можете этого не знать?

— Всё зашло так глубоко, Шелли, — произносит Пэйган. — Каким-то образом оно может обходить всё, что мы делаем.

— Реалити-шоу...

— Не имеет к этому никакого отношения, — отрезает Трейгер. — Мы не используем вас ради драмы.

— А Красное использует.

— Красное? — Кендрик смотрит на меня со своим хорошо отрепетированным выражением лица «ты что, идиот?». — Красный что? Красный Китай? Кто, черт возьми, вообще еще использует этот термин?

— Просто Красное, — говорит Пэйган. — Мы его так называем.

Я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула, задаваясь вопросом, о чем еще умалчивает Кендрик. — Это из слов Тельмы Шеридан. «Красное пятно, которое просачивается сквозь всё».

— Ты ведь не пустил в свою голову безумные идеи мисс Шеридан? Там и без того тесно.

Я не заглатываю наживку, а вместо этого поворачиваюсь к Трейгер.

— Есть ли другие солдаты, которых взломали?

— У вас нет допуска к обсуждению этой информации.

Я уверен, что этот ответ означает «да».

В рамке планшета видно, как ее пальцы барабанят по столу.

— Разрабатываемая теория заключается в том, что за проникновением стоит один из оборонных подрядчиков — один из тех, кто глубоко укоренился в нашей системе связи. Раньше оборонные подрядчики играли в короткую. Они зарабатывали деньги просто на подготовке к следующей войне. Затем они поняли, что могут использовать своих представителей в Конгрессе, чтобы покупать больше конфликтов и продавать больше товаров. Попутно крупные подрядчики сожрали мелких, и один из выживших, должно быть, подумал: зачем останавливаться только на политике? Почему бы не решать и ход самих сражений?

Я хмурюсь, задаваясь вопросом, зачем она мне это рассказывает и что пытается выведать. У меня нет секретов. Как командующая Гайденс, она это знает. Так, может быть, она скармливает мне дезинформацию, потому что считает меня проводником для Красного?

Я отвечаю осторожно:

— Эта проблема выходит за рамки армии. Возможно, какой-то оборонный подрядчик и разработал систему для проникновения в наши коммуникации, но я думаю, что Красное захватило над ней контроль. Если бы всё контролировал подрядчик, они бы скрывали то, что делают. Они бы не возвращались снова и снова, используя меня.

Кендрик говорит:

— Согласен. Ни у одной корпорации нет такой организационной целостности, чтобы провернуть проникновение на таком уровне и скрыть все его следы. В какой-то момент кто-то совершил бы ошибку, а этого не произошло.

— Значит, это Красное, — заключаю я.

Он откидывается на спинку стула, опираясь локтями на подлокотники и сцепив пальцы перед грудью.

— Если тебе угодно это так называть. Черт, почему бы и нет? Ты можешь называть это как угодно, потому что мы не знаем, что это такое, и мы не знаем, как оно работает, но мы думаем, что знаем, чего оно хочет.

Это меня поражает. Я подаюсь вперед, жаждая услышать всё, что он может сказать, потому что мотивы Красного были для меня непроницаемой загадкой.

Кендрик скалит зубы в усмешке, которую можно было бы принять за улыбку в духе черного юмора.

— Собранные нами доказательства свидетельствуют о том, что его цель — встряхивать всё вокруг. Сокрушать Голиафа и возвышать Давида, а когда Давид становится слишком велик — сокрушать и его.

Это метафора, но я ее не понимаю.

— Вы говорите об оборонных подрядчиках? Или о странах?

— Обо всем, — отвечает Кендрик. — Обо всех нас. Всё, что подключено к Облаку, уязвимо. Ты. Я. Каждый подключенный к сети солдат. Ахаб Матуго. Любой уличный панк, идущий по жизни с включенными дальновизорами. И Тельма Шеридан тоже. Она пыталась отрезать себя от Облака, но она не может отрезать себя от всех и всего остального, что к нему подключено.

Я подозреваю, что он играет со мной, просто чтобы посмотреть, сколько дерьма я проглочу, но мне всё равно.

— Значит, нам нужно от этого избавиться.

— Легче сказать, чем сделать. Оно распределено по всему Облаку.

— Значит, от него никак не избавиться?

— Выход есть всегда, сынок, если мы готовы заплатить цену.

Я жду, но когда он не вдается в подробности, я наседаю на него:

— И что? Мы готовы?

— Вопрос находится на рассмотрении в комитете. А пока просто считай это еще одним элементом рельефа местности, который нам нужно преодолевать, продвигая интересы нашей страны.

Не могу поверить своим ушам.

— Просто смириться с этим? Это вы мне пытаетесь сказать?

— Сынок, с чего ты взял, что у тебя есть выбор?

* * *

Просто смирись с этим.

Я складываю кости своей «мертвой сестры», хватаю шлем и HITR и направляюсь в казарму. Рассвет начал неохотно заявлять о себе — пока это лишь слабое свечение на востоке, за плацем. Ночь все еще безраздельно владеет небом, заполняя его звездами и яркими скользящими искрами спутников. Вдоль тротуара габаритные огни отбрасывают на бетон бледный янтарный свет, делая наш объект максимально незаметным для любого, кто посмотрит сверху, и мешая мне видеть что-либо дальше собственных колен.

Поэтому я не замечаю Джейни, пока она не подает голос:

— Рэнсом говорит, что Бог все еще разговаривает с вами, сэр.

Я вглядываюсь в темноту и через несколько секунд различаю ее силуэт. Она сидит, скрестив ноги, на плоском краю пустой бетонной цветочницы, огибающей угол казармы. Я подхожу, ставлю снаряжение на землю и тоже сажусь, прислонив винтовку к титановому колену. Когда я вытягиваю ноги, мои ступни в тусклом свете кажутся какими-то инопланетными артефактами на фоне бетона.

Я озвучиваю Джейни общепринятое мнение:

— Бог принял форму вредоносной автономной программы, которая проникла в Облако. Меня взломали. И я такой не один.

Ее голос звучит из темноты:

— Вы серьезно, что ли?

— Вполне.

Я рассказываю ей то немногое, что знаю о Красной Зоне, надеясь повязать ее этими сведениями, которые, скорее всего, являются секретными. Тогда, если она запросит перевод в другое подразделение, Кендрик почти наверняка ей откажет, и я смогу удержать при себе опытного сержанта.

— Красная Зона, — шепчет она. — Значит, это правда.

— Что правда?

— Что там, снаружи, есть что-то, что ведет людей к гибели.

По затылку пробегает холодок. Джейни — человек основательный: умная, скептичная, надежная. Она мне как старшая сестра, которой у меня никогда не было, всегда готовая вернуть меня в строй, если я начну отклоняться. Сверхъестественная херня — это не про нее.

— Джейни, ты о чем вообще?

— Вам нужно чаще выходить в мир, лейтенант. Происходят странные вещи. Люди делают выбор, о котором вы бы никогда не догадались. Знаете Муна? Его сестра ни с того ни с сего бросила работу на фабрике. Сказала ему, будто на нее наложили заклятие, и она внезапно поняла, что не должна тратить жизнь на то, чтобы проверять, ровно ли наклеены обертки на десяти миллионах конфет. Мать Таттла бросила того никчемного придурка, с которым жила девять лет, после того как ее посетило чувство, что пора двигаться дальше — настолько сильное, что она не смогла ему сопротивляться. Младший брат Рэнсома уже собирался записываться в армию, но посмотрел «Тёмный Патруль», забрал документы, собрал вещи и уехал с какой-то молодежной группой заниматься благотворительностью — отказался от любой возможности заработать. И я слышу историю за историей о богатых детках вроде вас, которые подписывают военные контракты без всякой веской причины.

— У меня была причина.

— Не у всех она есть. — Ее ботинок скребет по бетону. Тон мягкий, но насмешливый. — Люди говорят: «Я прозрел и увидел истину». Или: «Бог поселил беспокойство в моем сердце». Или: «Впервые в жизни я понял, зачем явился в этот мир. Я просто это почувствовал».

— И это плохо? — спрашиваю я. — Как по мне, на погибель не похоже.

— Это чертовски подозрительно. Нас что, всех взломали?

— А тебя?

— А я бы об этом узнала?

— У тебя есть причины думать, что это так?

— Да. Меня забросили в финальный эпизод вашего реалити-шоу, разве нет? А этого не должно было случиться. Я только что закончила боевой выход. Мне обещали передышку, но в последний момент пришли новые приказы, и меня отправили в Дассари.

— Я неделями ждал нового сержанта. У нас был недобор. Ты же знаешь, людей никогда не хватает.

Парадная дверь ЦТУ открывается, заставляя нас обоих вздрогнуть. По привычке я тянусь к винтовке — уже второй раз за утро я готов наставить оружие на своего командира, — потому что из яркого света, льющегося из дверного проема, выходит Кендрик.

Я встаю. Джейни тоже поднимается. Утро становится светлее. Возможно, на востоке уже достаточно света, чтобы Кендрик мог нас видеть... но я уверен, он и так знал, что мы здесь.

— Тебе нужно поучиться скрытности, Шелли, — говорит он, подходя ближе и давая понять, что следил за нитью нашего разговора, запечатленного моим оверлеем. Я не удивлен. Я знал, что кто-то будет слушать.

Он поворачивается к Джейни:

— Ну что, Васкес? Вы правда хотите поверить в эти байки о киберпризраках? Начнете винить Красную Зону во всем, что идет не по-вашему?

— Нужно же кого-то винить, сэр.

Он смеется — громкий, утробный хохот.

— Это уж точно, хотя раньше мы называли это просто удачей. Учитесь управлять своей удачей и перестаньте себя пугать. Мы знаем, что враг где-то там. Это уже большой шаг вперед.

Он продолжает свой путь и скрывается в казарме.

— Никаких секретов рядом с вами, да, сэр? — говорит Джейни.

Я наклоняюсь, чтобы поднять свою «мертвую сестру».

— Никаких, — соглашаюсь я. — И об этом стоит помнить.

Эллиот внутри, опирается на дежурный стол. Джейден Мун несет вахту; он уже принял душ, переоделся и выглядит раздраженным из-за Эллиота, который, без сомнения, объяснял ему взаимосвязь между войной, политикой и оборонными подрядчиками.

Когда я вхожу, Мун смотрит на меня с облегчением.

— Лейтенант, к вам мистер Вебер.

Эллиот поворачивается и оглядывает меня с ног до головы: от коротко стриженной макушки до моих робоног.

— Шелли. Не верится, что это был ты там, сегодня ночью. Когда я видел тебя в последний раз, ты еще был в кресле.

Я изображаю наглую ухмылку, потому что, если я буду выглядеть обеспокоенным, он начнет спрашивать почему.

— Думаю, протезы себя оправдали. Я не какой-то там супер-кибер-воин из комиксов, но не отстаю. Скоро должно прийти официальное подтверждение. Меня признают годным к полевой службе, а это значит, что программа Кендрика получит крупный грант. — Я направляюсь к лестнице, таща М-CL1a и свою «мертвую сестру». — Так надолго ты здесь? Не улетаешь утром?

Он пристраивается рядом.

— Нет-нет. Мне все еще нужно взять у тебя интервью — короткое интервью, — быстро добавляет он, когда я начинаю возражать. — Да брось, это просто очерк о звезде «Тёмного Патруля». Армия требует его сделать. Они продвигают эту программу протезирования. Поэтому я здесь.

Есть и другие причины, по которым он здесь, восходящие к телефонному звонку в два часа ночи. Мы начинаем подниматься по лестнице.

— Трудно поверить, что в наши дни ты пишешь пропагандистские статейки для армии, — замечаю я.

Он замирает на лестничной площадке, бросая на меня оценивающий взгляд.

— Я знаю, Шелли, что на тебя много всего навалилось, но я тебе не враг.

Возможно, это правда. Надеюсь на это. Но я не позволю ему давить на чувство вины. Я иду дальше.

— Всё не так просто, — говорю я ему. — Ни с тобой, ни с армией.

Кажется, я до него достучался.

— Думаешь, у меня есть другая причина быть здесь? — спрашивает он, когда мы добираемся до верха. — Ладно. Ты прав.

Я иду дальше, пока не дохожу до двери своей комнаты. «Мертвая сестра» становится чертовски тяжелой, поэтому я открываю дверь и ставлю ее внутри. Затем поворачиваюсь к Эллиоту.

Он говорит:

— Я слышал слух...

Я поднимаю руку в перчатке ладонью вперед, и он замолкает. Я постукиваю пальцем у глаза, напоминая ему, что там находится.

— Не говори этого, если не хочешь, чтобы армия об этом узнала.

— Если они этого не знают, значит, у них всё еще хуже, чем я о них думаю. — Он скрещивает руки на груди и вскидывает подбородок, словно вызывая меня на спор. — Кажется, всё началось с «Тёмного Патруля», но сейчас вовсю ползет слух, Шелли, что в связанные боевые отряды произошло проникновение — их взломали через черепные сети.

По привычке я принимаю непроницаемое выражение лица.

— Откуда ты это слышал?

— В Облаке. Нет конкретной точки. Это одна из тех вещей, о которых люди просто судачат... и это навело меня на мысли. В медицинском центре Келли, когда я пришел к тебе, ты сам не понимал, зачем меня позвал. Ты начинал жалеть об этом. Помнишь, что ты меня спросил?

Я помню, но отрицательно качаю головой.

— Ты спросил: «Я нормально звучал, когда мы разговаривали?»

— И каков был твой ответ?

Он хмурится.

— Послушай, суть в том, что у тебя были сомнения в собственных когнитивных процессах.

— Твой ответ был — я звучал нормально.

— Да, верно. И сейчас звучишь так же. Всё становится странным только в те моменты «царя Давида». — Он вскидывает брови, взглядом приглашая меня объясниться.

Вместо этого я отступаю:

— Мне нужно поспать, — и ускользаю в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Пока я принимаю душ, я надиктовываю отчет о ночных «забавах» — эта стратегия позволяет мне рухнуть в постель как раз в тот момент, когда солнце поднимается над горизонтом. Сияние за закрытыми жалюзи напоминает ядерный взрыв.

Я закрываю глаза, и постоянно активные иконки моего оверлея становятся чуть ярче, но когда я игнорирую их, они снова тускнеют до полупрозрачной невидимости. Я уже засыпаю, видя образы из снов вместо иконок, когда в нижней трети моего зрения всплывает прямоугольное окно сообщения, заставляя меня очнуться: Доступна публичная сеть.

Я снова открываю глаза, видя полосы «ядерного огня», просачивающиеся сквозь жалюзи.

Гайденс заблокировала мне доступ, как только я вошел на охраняемую территорию C-FHEIT, и блокировка должна была продлиться еще три дня, до самого отпуска. Так почему я сейчас подключен к Облаку?

Может, это награда, о которой Кендрик забыл упомянуть. Или ошибка. Мне плевать.

— Вызвать Лиссу, — шепчу я.

Но вызов уже идет, и это она.

— Лисса? — спрашиваю я в изумлении.

Ее голос звучит в моих ушах — тихий, прерывистый, напуганный.

— О боже, Шелли. Это правда ты? Я не думала, что пробьюсь, я просто хотела... как давно ты онлайн?

— Секунды. Блокировку сняли. Я как раз собирался тебе звонить. Представляешь, какое совпадение? Ты звонишь мне именно тогда, когда...

Тут до меня доходит, насколько это на самом деле «совпадение».

— Господи, это Красная Зона меня включила.

— Красная Зона?

— Красная Зона.

Мне не нужно ей ничего объяснять.

— Значит, оно вернулось, — шепчет она.

— Царь Давид, — подтверждаю я.

— Значит, новая защита не сработала. Неудивительно...

— Лисса, что ты знаешь о новой защите? Расскажи мне, что происходит.

— Не уверена, сколько мне можно говорить. Помнишь, армия хотела заключить контракт с «Пейс Оверсайт», чтобы курировать наши исследования?

— Ваша компания отказалась.

— Армия вернулась. Национальная безопасность. Нужды страны. Мы работаем с ними уже несколько недель, и... я боюсь, что сказала слишком много.

— О чем ты? Что ты знаешь?

— Каждый раз, когда я говорю с тобой, Шелли, кто-то слушает. Они и сейчас слушают, верно?

Я начинаю мерить комнату шагами, мои робоноги стучат по плитке пола, полосы яркого света бьют по глазам, почти ослепляя меня.

— Ты не обязана мне говорить.

Но я хочу знать.

И Лисса хочет мне рассказать.

— Связной от армии, с которой я работаю — ты ее не знаешь, — она позвонила мне почти час назад. Так рано, что я сразу поняла: что-то не так. Я испугалась за тебя. Я не хочу, чтобы тебя снова подставили под удар.

— Я в порядке. Не волнуйся.

— Она хотела узнать мое мнение о том, как избавиться от этого... от Красной Зоны.

— Но я только что говорил с Кендриком... — об этом же. Я осекаюсь, прежде чем сказать лишнее, но она понимает.

— Это критический вопрос, — говорит она, — и ответ непрост, потому что Красная Зона — это не что-то одно. Я думаю, она выросла из совокупности программ маркетинга и учета товаров...

— Маркетинга? Ты шутишь? — Предположение генерала Трейгера о том, что это разработка оборонного подрядчика, кажется мне более логичным.

— Думаешь, это звучит банально?

— Да.

— Самые сложные программы из существующих используются для потребительского анализа. Они повсюду, следят и анализируют каждый аспект нашей жизни. Количество данных, собранных на любого из нас, уму непостижимо — но это только одна сторона. Шелли, насколько я могу судить, части этой программы, Красной Зоны, запущены по всему миру, и эти части зеркально дублируются, так что никто не может просто «выдернуть вилку из розетки».

Кендрик сказал то же самое, а когда я спросил, нет ли способа избавиться от нее, он ответил: Выход есть всегда, сынок, если мы готовы заплатить цену.

И я, наседая на него: И что? Мы готовы?

— Какова цена избавления от Красной Зоны? — спрашиваю я Лиссу. — Что нам придется сделать?

— Я думаю, нам пришлось бы разрушить субстрат, на котором она живет... обрушить Облако. Именно это я сказала армии — и боюсь, они могут решить так и поступить.

Кендрик сказал, что вопрос на рассмотрении в комитете.

— Никто не может обрушить Облако, — возражаю я. — Оно повсюду, это избыточная система.

— Нам нравится так думать. — Ее голос тихий, испуганный. — Это неправда. Минутка гиковской инфопаузы, детка. Весь нелокальный трафик данных проходит через ограниченное количество физических точек, известных как узлы обмена. Уничтожьте горстку таких...

Ее объяснение обрывается на полуслове. Связь прервалась — но иконка сети всё еще горит зеленым. Я пытаюсь перезвонить Лиссе — вызов не проходит.

Секунды спустя кто-то активирует сигнал оборонной тревоги базы.

Громоподобный гул наполняет казарму: все бросаются к броне и своим «костям».

У меня уходит две минуты на то, чтобы одеться и снарядиться. Я натягиваю шлем и наблюдаю, как на визоре всплывают иконки. Я связан со своей черепной сетью, со своим HITR, со все большим числом моих солдат и с сетью C-FHEIT — но значок связи с Гайденс подсвечен серым. Голос Дельфи не приветствует меня. Со мной вообще никто не разговаривает.

Я вызываю по визуальной связи полковника Кендрика:

— Что происходит?

— Мы под атакой. Позаботься о том, чтобы твои солдаты были в снаряжении и в полной готовности.

Крошечные вентиляторы шлема обдают мои пылающие щеки желанным прохладным воздухом. Я хватаю оружие и распахиваю дверь.

Наверху лестницы стоит Эллиот, одетый в одни боксеры, будто только что скатился с кровати. Он резко оборачивается ко мне; лицо искажено шоком и страхом, глаза прищурены — он пытается убедить себя, что человек за безликим черным визором — это я.

— Шелли?

Между нами открывается дверь комнаты майора Чена. Майор выходит в бронежилете, но без «костей». Я проскальзываю мимо него к началу лестницы. Времени на разговоры с Эллиотом нет, но я все равно медлю секунду, касаясь его плеча рукой в перчатке.

— Эллиот, я не знаю, что происходит, но это серьезно. Не путайся под ногами и будь готов к чему угодно.

Я прыгаю вниз, пролетая весь пролет до площадки; амортизаторы на ногах «мертвой сестры» поглощают удар. Еще один прыжок — и я в вестибюле. Там пусто, если не считать рядового, чьего имени я не знаю; он с перепуганным видом несет вахту за стойкой.

Двери в жилые блоки рядового состава открыты: мужской с одной стороны, женский — с другой. В коридорах царит хаос: солдаты выскакивают из своих комнат, на ходу пытаясь затянуть ремни экзоскелетов и спотыкаясь по пути в вестибюль. Некоторые держат шлемы в руках, а не на головах.

Со стороны женского блока я вижу Джейни: она уже в полном снаряжении и шлеме выходит в самую гущу событий.

— Тридцать секунд! — орет она без связи, вживую. — У вас есть тридцать секунд, чтобы полностью снарядиться и построиться в вестибюле, иначе я вам задницы надеру!

Сержант Нолан обрабатывает мужскую сторону с аналогичным воодушевлением, так что я поворачиваюсь к рядовому на дежурстве.

— Докладывай.

Это щуплый паренек с широко распахнутыми от страха глазами. Он протягивает мне распечатку — вещь, которую я редко видел за всё время службы в армии.

— Общее сообщение из Форт-Худа, сэр.

Я пробегаю его глазами, не веря прочитанному.

Кому: ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ

Тема: УРОВЕНЬ ТРЕВОГИ «КРАСНЫЙ»: ЗАФИКСИРОВАН ЯДЕРНЫЙ ВЗРЫВ В ОКРЕСТНОСТЯХ ДАЛЛАСА

Текст: Взрыв в округе Даллас с высокой степенью уверенности идентифицирован как подрыв ядерного устройства малой мощности. Всему персоналу немедленно вернуться в пункты дислокации. Если это невозможно, явиться в ближайшее военное учреждение.

Подробности последуют.

— В строй! — кричу я, когда солдаты вваливаются в вестибюль. Сержанты заталкивают их в шеренги, и хаос превращается в порядок: четыре ровных ряда по пять человек. Мои шестнадцать бойцов LCS в броне и «костях», шлемы надеты. В конце каждого ряда стоит по одному солдату, одетых как майор Чен: в полевой форме и бронежилетах, но без экзоскелетов, без шлемов, только с аудиогарнитурами. Это вспомогательный персонал. Всего их пятеро, включая рядового за стойкой. Это единственные лица, которые я вижу, и все они выглядят напуганными.

Мне страшно.

Я хочу знать, взорвалась ли только одна бомба... или были другие, в других городах? Был ли взрыв в Сан-Диего? Жива ли Лисса, или я только что слышал по телефону ее последние слова? Какого черта мы обсуждали, как обрушить Облако? Я даже не успел сказать, что люблю ее, а она боялась. Она уже тогда боялась.

А мой отец? Он жив?

И эти солдаты передо мной... как долго они протянут в войне, которая теперь неизбежно начнется?

Все вскидывают головы: со второго этажа спускается полковник Кендрик в полном снаряжении и шлеме. Он идет по лестнице — процедура деликатная, учитывая, что стопы экзоскелета слишком велики для ступенек, но он проделывает это с изяществом.

Следом за ним идет майор Чен. Никакой визор не скрывает его сурового выражения лица. Я не сомневаюсь, что он уже получил уведомление о «красном» уровне, поэтому убираю распечатку в карман и вытягиваюсь во фрунт вместе со всеми.

Кендрик замирает в четырех ступенях от низа. Безликая гладь его визора осматривает войска. Он говорит по общему каналу связи:

— Наша страна подверглась нападению. Самодельные взрывные устройства (СВУ) с ядерным зарядом были детонированы в окрестностях Далласа, Майами, Александрии...

Дисциплина дает трещину: после названия каждого города следуют вздохи, вскрики и стоны.

—...Чикаго, Сиэтла, Сан-Хосе и...

Я внутренне содрогаюсь. Я почему-то знаю, что последним городом в списке будет Сан-Диего. Я отчаянно хочу ошибиться, но он произносит это название, делая его реальностью. Жар прошибает все поры, иконка черепной сети вспыхивает. Я внушаю себе, что Лисса жива, и заставляю себя слушать дальше.

— Предполагается, что СВУ были заложены в автомобилях. Мощность — в районе десяти килотонн, что вызвало серьезные разрушения зданий в радиусе полумили от эпицентра, а также тяжелые ожоги и радиационные поражения в радиусе мили. Кто враг и какова цель атаки, нам на данный момент неизвестно. Но масштаб нападения и количество полностью функционирующих ядерных устройств указывают на то, что противник отлично организован, вооружен и, весьма вероятно, занимает высокие посты в нашей собственной системе безопасности. А это значит, что это работа «своих», удар изнутри, который поставил под удар нашу страну, нашу систему и сам наш образ жизни.

— Наши системы связи перегружены. Мы будем действовать без надежды на персональный присмотр со стороны Гайденс, но связь «шлем-шлем» должна быть активна постоянно.

— Ваш приказ: занять назначенные оборонительные позиции. Если в наше воздушное или наземное пространство проникнет любое неавторизованное транспортное средство или лицо...

— Черт! Если здесь высунет нос любая подозрительная живность — разнесите ее к чертям собачьим. Выдвигаемся!

Иконка моей гражданской сети всё еще горит зеленым, подтверждая связь с сетью базы, но мои звонки и запросы — Лиссе и отцу — не проходят. Возможно, наша гражданская сеть просто отрезана от Облака. Может, Облако перегружено. Или его больше нет.

Кендрик и Чен подключены к системе военных спутников через «ангела», который дежурит над нами, но остальные отрезаны, а наши ссылки на Гайденс подсвечены серым. Это решение Командования. Существует реальное опасение, что избыточный трафик может захлестнуть и парализовать то, что осталось от нашей системы связи, поэтому пропускается только приоритетный трафик высшего уровня.

Так что вместе с двумя сержантами я беру на себя обязанности, обычно закрепленные за Гайденс: патрулирую оборонительные посты, проверяя готовность оружия и следя, чтобы никто не заснул. Утро тянется медленно, никаких признаков вражеского вторжения. Нападение стало бы почти облегчением. По крайней мере, появилось бы какое-то дело, кроме мрачных раздумий о судьбе тех, кого мы любим.

Сразу после полудня Кендрик открывает личный канал связи со мной. Его низкий голос гудит в динамиках шлема:

— Шелли. Совещание командования. Через пять минут.

— Есть, сэр!

Никогда еще я не был так рад вызову на совещание.

Входя в конференц-зал, я снимаю шлем. Это та же комната, где мы собирались перед рассветом — событие, которое кажется случившимся в какую-то другую эпоху, в другом мире. Полковник Кендрик здесь вместе с майором Ченом, но виртуальных офицеров нет. Планшеты всё так же стоят на столе, но их экраны пусты и выключены.

На стене монитор показывает картинку, которая, должно быть, идет со спутника одной из пропагандистских сетей масс-медиа. Звук отключен, но титры сообщают, что я вижу гигантскую, намертво вставшую пробку — люди бегут из Александрии.

Чен поднимает на меня взгляд; его лицо — суровая маска.

— Медиа-идиоты окрестили это «Комой». Взрывами выведены из строя семь основных узлов обмена данными в стране. Все они строились с расчетом на ураганы пятой категории, но не на близкие ядерные взрывы. Наземные телекоммуникации развалились на региональные модули, большинство из которых рухнули под нагрузкой через несколько минут после «времени ноль». Спутники не пострадали, что позволило медийщикам и дальше впаривать любую пропаганду, какую сочтут нужной, но и их привилегированное положение под угрозой. Энергосети выходят из строя, потому что балансировка нагрузки шла через Облако, а в Соединенных Штатах Облака больше нет.

Лисса говорила: чтобы избавиться от Красной Зоны, придется разрушить субстрат, на котором она живет.

Я не хочу верить, что армия приложила к этому руку.

— Число погибших? — спрашиваю я, всё еще стоя в экзоскелете со шлемом под мышкой.

Чен прищуривается и качает головой.

— Цифры на данном этапе — чистая фикция. Сопутствующий ущерб предположительно огромен. Логично предположить, что целью были не только здания. В результате атаки должны были погибнуть сотни техников — высококвалифицированных специалистов, обученных управлять этими объектами и чинить их. Бог знает, сколько времени уйдет на восстановление сети без них.

— Я говорил со своей девушкой этим утром, — признаюсь я. — С Лиссой Дальгаард. Прямо перед тем, как сработали бомбы. Она консультировала армию, делилась своими исследованиями по Красной Зоне. Она сказала, что это единственный способ — такова цена, чтобы уничтожить ее. Она боялась, что армия на это пойдет. — Мой взгляд переводится на Кендрика. Я должен знать правду. — Это сделали мы?

Кендрик всё еще в броне, но его экзоскелет сложен и припрятан за стулом. Как и я, он не спал всю ночь. На его лице видны следы усталости. Как и следы его крутого нрава. Он откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди и изучая меня... изучая, стоит ли достать пистолет и пристрелить меня на месте — так мне кажется. Так или иначе, я понимаю, что иду ко дну.

Его кулак бьет по столу.

— Когда именно мы обсуждали цену, лейтенант Шелли?

Я выпрямляюсь.

— Этим утром, сэр.

Он отодвигает стул и встает. Его ладонь покоится на клапане кобуры.

— И, по-вашему, армия США способна организовать скоординированную ядерную атаку континентального масштаба на американской земле — в нарушение Конституции Соединенных Штатов — меньше чем за час?

Я слишком туп, чтобы меня можно было запугать.

— Вы сказали, что вопрос на рассмотрении в комитете, сэр.

— В комитете! Знаете ли вы главный факт о комитетах, лейтенант? Они неповоротливы! Или в вашей пафосной частной школе на Манхэттене вас вообще не учили жизни?

— Кажется, они не слишком хорошо справились со своей работой, сэр.

— И это, блядь, правда! Тебя прислали в C-FHEIT, потому что предполагалось, что в твоем черепе есть работающее серое вещество. Но если ты дашь мне еще хоть один повод подумать, что там нет ничего, кроме протухшей спермы, я расторгну твой контракт и верну тебя властям штата, тюремщикам, которые нам тебя продали!

Мне нравится Кендрик. Я восхищаюсь его прямотой, но решаю, что сейчас неподходящее время говорить об этом, и — редкий случай — держу рот на замке, стоя по стойке смирно. Мой неподвижный взгляд прикован к серому пятнышку раздавленного на стене комара.

Возможно, этого ему достаточно. Он отворачивается, меряя комнату шагами. Останавливается где-то за моей спиной.

— Кто наш враг, лейтенант? Учитывая то, что вам известно?

Я обдумываю вопрос. Облако рухнуло. Это не может быть совпадением. Это должен быть удар по Красной Зоне. А кто знает о Красной Зоне? Кто в состоянии нанести по ней массированный удар... и при этом достаточно безумен?

— «Ванда-Шеридан», сэр. Кажется наиболее вероятным кандидатом.

— Это было не так уж трудно, верно?

Он всё еще стоит у меня за спиной. Насколько я знаю, он может целиться мне в затылок, но я всё же рискую задать вопрос.

— Есть доказательства?

— Не мой отдел. Разведка ставит на Тельму Шеридан, но она действует через подставную контору местных фанатиков-дрочил, называющих себя «Армией независимости Техаса». Они взяли на себя ответственность за нападение и объявили о намерении вывести штат Техас из состава Союза. И хотя я уверен, что многие наши сограждане были бы в восторге от этой новости и радостно помахали бы ручкой Штату Одинокой Звезды, президент решил иначе.

Он возвращается к своему стулу, так что я снова вижу его и вижу, что пистолет в кобуре. Он поворачивается, но не садится.

— Президент объявил чрезвычайное положение, санкционировав ответные действия армии на этот мятеж, но есть одна сложность.

Я перевожу взгляд с мертвого комара на его глаза. Они холодные. Холоднее всего, что я видел... и я внезапно понимаю, в чем сложность. Именно так поступил бы я, если бы вознамерился развалить Союз.

— Они взорвали не все свои заряды, да, сэр?

— Нет, лейтенант Шелли, не все. В пяти мегаполисах стоят заминированные автомобили с дополнительными СВУ ядерного типа. Нам дали понять: если об этом факте будет объявлено публично или если начнутся попытки эвакуации, часть или все устройства будут детонированы. Если машины потеряют связь с непрерывным спутниковым сигналом, генерируемым «Армией независимости Техаса», оружие сработает.

— Предохранитель «мертвеца».

— Именно.

— Какие города?

— Эта информация не относится к нашей миссии.

Я представляю себе одно из таких СВУ в неприметном внедорожнике, припаркованном в гараже на Манхэттене, неподалеку от дома моего отца. Что хуже — гадать? Или знать наверняка?

Впрочем, выбора у меня нет.

— Сэр, какова наша миссия?

— В соответствии с требованиями террористов реализуется план по эвакуации военного персонала из штата Техас. Мы с вами никуда не уходим. Мы остаемся на вражеской территории вместе со связанными боевыми отрядами C-FHEIT и ждем указаний.

— Меня заверили, что предпринимаются колоссальные усилия по поиску лидеров мятежа. Считается, что у них есть коды разоружения, которые нейтрализуют ядерные устройства. Наша миссия — и она ложится на нас, потому что мы здесь, на месте, в нужном районе, обучены и готовы — найти и захватить эти коды, не прерывая сигнал «мертвеца» и не допустив преднамеренного подрыва ни одного заряда.

Стиснув зубы — изо всех сил, — я умудряюсь не произнести вслух то, о чем думаю.

Очевидно, Кендрик всё равно это слышит.

— То, что должно быть сделано, будет сделано, лейтенант. Возможно это или нет — не наша забота.

Я бросаю взгляд на Чена... надеясь, возможно, увидеть хоть какой-то намек на то, что это постановка, что всё это не по-настоящему. Но за маской спокойствия на его лице я чувствую отчаяние.

На мониторе крутят новое видео: шеренга мужчин в гражданской одежде с автоматическим оружием в руках. Большинству на вид за тридцать, и у большинства явные проблемы с формой и лишним весом. У них повязки, синие, как синий цвет на флаге Техаса, на каждой — большая белая звезда. Они стоят с каменными лицами в ряд перед забором из сетки-рабицы, к секциям которого прикручены таблички. Каждая табличка грубо замазана синей краской из баллончика, но недостаточно плотно, чтобы скрыть надпись: «Собственность федерального правительства».

Я не могу разобрать, что охраняет забор — метеостанцию или склад оружия, но на улице перед мужчинами лежит мертвая молодая латиноамериканка; ноги подломлены, из груди сочится кровь, пустые глаза устремлены в небо. Рядом лежит прошитый пулями протестный плакат. Я могу разобрать только первое написанное на нем слово: «Верные».

Значит, сопротивление уже началось. Мученики уже гибнут.

— Я не понимаю, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. — В Техасе пушек больше, чем жителей. «Ванда-Шеридан» не может всерьез полагать, что люди будут просто сидеть сложа руки, пока ОП прибирает штат к рукам...

— Нет? — спрашивает Кендрик. — Не тогда, когда все новости идут через спутниковые каналы, которые контролирует «Ванда-Шеридан»? Не тогда, когда армия бросает их, не объясняя причин? В контроле над коммуникациями — огромное преимущество. Как и в том, чтобы владеть губернатором и мэрами большинства крупных городов.

— Сэр, Лисса была в Сан-Диего, когда... когда сработало устройство. Она знает о Красной Зоне. Она работала по армейскому контракту. Она ценный кадр. Если есть хоть какая-то возможность...

— Я уже внес ее в список на эвакуацию, сынок. Больше ни один из нас ничего не может сделать. Кроме как ударить по Тельме Шеридан так же сильно, как она ударила по нам.

— Синдром королевы мира, — горько произносит Чен. — Проклятие нашего вида в том, что психопаты вечно рвутся к власти.

* * *

«Ванда-Шеридан» специализируется на спутниках наблюдения, поэтому наша первая задача — покинуть C-FHEIT незамеченными. Это значит: никаких вертолетов и никаких внедорожников. Пойдем пешком. Спутники всё равно могут зафиксировать наше присутствие, но в первую же ночь войны у ТИА найдутся заботы поважнее, чем несколько разрозненных беженцев в пастбищных угодьях.

Мы ждем полной темноты, надеясь на облачность, но получаем лишь обычный слой смога, наползающий со стороны залива.

Я затянут в «мертвую сестру», шлем надет, за спиной полный рюкзак: еда, вода, боеприпасы и аптечка. В карманах жилета гнездятся осколочные, светошумовые и дымовые гранаты; в руках — моя M-CL1a с подствольником для программируемых зарядов.

Нас восемнадцать: шестнадцать рядовых из двойного LCS, я и полковник Кендрик.

Пока мы ждем приказа на выход, Джейни открывает личный канал между нашими шлемами.

— Лейтенант Шелли?

— Что такое?

— Вы были неправы, сэр.

Я чувствую себя пацаном, виновным в куче прегрешений сразу, и понятия не имею, за какое именно меня притянули.

— Со мной это часто бывает, — признаюсь я. — Валяй. В чем именно?

— В Дассари вы рассказали мне историю. Сказали, что ОП никогда не допустит войны в своей собственной стране. Ну так вот, блядь, сэр, если то, что сказал полковник Кендрик — правда, то «Ванда-Шеридан» только что сама состряпала ебаную войну в своей собственной стране. В нашей стране.

— Хм. Похоже, тут я и правда промазал.

Она давит чуть сильнее:

— Помните правило номер один? «Не убивайте своих налогоплательщиков».

— У тебя чертовски хорошая память, Джейни. Похоже, я ни хрена не соображаю в том, о чем говорю.

— Вы не во всем ошибались, сэр. В Дассари вы говорили, что на кону ничего не стоит, и это было правдой. Но сейчас всё иначе. Это настоящая война, и на столе гораздо больше, чем просто состояния нескольких «драконов». Я просто хочу, чтобы вы знали: я вас прикрою.

— Черт, Джейни, ты меня пугаешь.

— Бояться — это хорошо, Шелли. Это полезно для здоровья.

Я невольно улыбаюсь.

— Тогда я в лучшей форме за всю жизнь. Давай присматривать друг за другом, ладно? И за всеми остальными.

— Заметано.

В общий канал врывается Кендрик. Интересно, подслушивал ли он, но он говорит лишь:

— У тебя есть добро, Шелли. Увидимся на той стороне.

— Есть, сэр.

— Ху-я! — орет Рэнсом, и громкость автоматически приглушается моим шлемом.

Весь отряд откликается хором:

— Ху-я!

И я срываюсь с места, потому что мне по рангу положено идти первым.

Подгоняемый мощью «мертвой сестры», я покидаю территорию легкой рысцой, забирая к северо-востоку. Карта, спроецированная на визор, показывает крошечную светящуюся точку моего существования, которая с мучительной медленностью отделяется от материнского сияния C-FHEIT. Где-то надо мной наблюдает «ангел».

Воздух неподвижен; ночь кажется неземной в своем безмолвии. Я — самый громкий объект в округе: хруст сухой травы сливается с тяжелым ритмом моего дыхания. Луна еще не взошла. За тонкой завесой ночного дыма мерцают мириады звезд. Среди них движутся спутники, но ни один самолет не пролетит сегодня над Техасом.

Оверлей отсчитывает секунды. Покрытие первого километра занимает три минуты и сорок пять секунд. В этот момент я вижу, как вторая светящаяся точка отделяется от базы: это Рэнсом, он идет чуть иным курсом. Остальные выдвинутся в течение следующего часа с интервалом в две-три минуты. Рассыпанных во времени и пространстве, нас будет труднее обнаружить. По крайней мере, такова теория.

Где-то на западе воет койот. Я подавляю желание бежать быстрее. Наша первоначальная цель — незаметно выбраться в сельскую местность. Мы пока даже не знаем, куда именно направляемся.

До внешнего ограждения двадцать четыре километра. Я преодолеваю их меньше чем за два часа — и ноги даже не болят. Я чувствую, как накатывает усталость, но черепная сеть держит ее на расстоянии.

Я останавливаюсь у забора ровно на столько, чтобы попить воды и свериться с картой, пересчитывая все точки в разбросанном созвездии нашего двойного LCS. Если кто-то попадет в беду, если оборудование выйдет из строя или кто-то заболеет или получит травму — приказ Кендрика гласит: оставлять их на месте. Мне это не нравится. Никому не нравится. И всё же я предполагаю, что «Армии независимости Техаса» еще далеко до установления своей власти в глухомани, и здесь раненому солдату стоит больше опасаться койотов, чем изменнического ополчения «Ванда-Шеридан».

По крайней мере, я на это надеюсь.

Повернувшись к забору, я выпускаю ручные крюки «мертвой сестры» и прыгаю. Зацепившись крюками за верхнюю перекладину, я фиксируюсь. Я вишу, но не чувствую собственного веса, потому что стою на подножках экзоскелета. Наверху три ряда колючей проволоки на угловых кронштейнах отделяют меня от той стороны. Я перекусываю их один за другим, пригибаясь, чтобы уклониться от отдачи. Затем с помощью крюков подтягиваюсь достаточно высоко, чтобы закинуть колено наверх. Оказавшись на земле, я возобновляю бег на северо-запад.

Вскоре я добираюсь до шоссе штата. Затаившись на несколько секунд, я прислушиваюсь, нет ли машин. Не услышав ничего, я перемахиваю через забор из колючей проволоки, перебегаю дорогу и перепрыгиваю через другой забор. Убывающая луна выглядит старой и изношенной, маяча над восточным горизонтом. Ее желтый свет выхватывает угловатый силуэт ранчо в восьмистах метрах дальше по дороге. Слышится собачий лай, но какой-то неуверенный.

Я продолжаю движение.

В 01:00 карта обновляется. Связи с Гайденс нет, так что я полагаю, что новые приказы пропихнул Кендрик. Мне нужно забирать на восток и юг, где через 13,2 километра я пересеку проселочную дорогу. «Бивак», — гласит приказ. «Ждать транспорта».

Аллилуйя. Нам не придется бежать на своих двоих до самого места назначения.

В конце концов, Техас — чертовски большой штат.

Чертовски большой штат, в котором полно военных — как ветеранов, так и кадровых. К тому времени, как наш LCS воссоединился на обочине дороги, Гайденс каким-то образом умудрилась выйти на местного пацана, который приехал домой в отпуск после года службы в Сахеле. Ему присвоили внеочередное звание специалиста и сказали, что теперь он действует в тылу врага без формы. Он решил, что это круто.

Он взял отцовский восемнадцатиколесный грузовик-скотовоз, заложил пару пробных виражей на узкой дороге и пустил колеса в занос, оставив шикарный след торможения, который закончился в паре дюймов от кювета, а кабину вынесло на противоположную обочину. Такому в Нью-Йорке не учат.

Группа из четырех человек нашего LCS поспешила открутить одно из задних колес. Его закрепили на оси под углом, чтобы казалось, будто ось погнута. Это вся маскировка, на которую мы были способны, прежде чем Кендрик рявкнул нам рассредоточиться.

Я рванул на юг вдоль дороги, на полной скорости несясь к своей позиции в восьмистах метрах от грузовика. Благодаря «мертвой сестре» я добрался за три минуты, но мои органические части этого не одобрили. Меня трясет, когда я бросаюсь на землю в тени чахлого куста. Я дышу так тяжело, что система вентиляции визора на несколько секунд перестает справляться.

Позади меня по дороге гремят шаги нескольких бегущих бойцов, но один за другим они затихают, не доходя до меня. Только один бегун преодолевает всю дистанцию. Сверяюсь с картой на визоре: подтверждено, это Рэнсом. Кусты трещат, когда яркая точка его существования сходит с дороги напротив меня. Остальные бойцы двойного LCS растянулись вдоль всей дистанции до «сломанного» скотовоза.

Я так устал, что не вполне уверен, смогу ли вообще встать. Органика ноет, а нервы так оголены, что обратная связь от протезов вот-вот меня парализует. Переключившись с визора на оверлей, я вызываю шкалу нейронной обратной связи, которую установил Джоби, и сдвигаю ее вниз.

Как только боль утихает, я слышу вдалеке низкий рокот приближающегося грузовика. Хоть я и знал, что он едет, я всё равно вздрагиваю и тянусь к пистолету, который мне выдал Кендрик. В моей руке он кажется крошечным и бесполезным, но я всё равно обращаюсь с ним осторожно, следя, чтобы в него не попала грязь.

На визоре трижды мигает зеленый индикатор, оповещая о прямом канале связи с Гайденс.

— Сохранять позицию, — шепчет Дельфи мне в уши.

— Принято, — шепчу я в ответ. — Гайденс подключена ко всем?

— Так точно. Все в бодром духе.

Мои губы беззвучно артикулируют: «Спасибо», что фиксируется черепной сетью и отправляется ей. Гайденс нужна нам, чтобы избежать фатальных ошибок, а сегодня — когда у нас шесть новичков и все одурели от усталости — нам нужна любая помощь. Потому что, если в этой миссии случится промах, Чикаго может взлететь на воздух.

На самом деле я не знаю, есть ли в Чикаго бомба. Я просто притворяюсь, что она там есть, потому что в глубине души знаю: первой целью сепаратистов станет Манхэттен, это просто обязан быть Манхэттен. Символы — мощная штука, а Нью-Йорк символизирует единство, многообразие, прошлое, будущее... и огромный средний палец, выставленный таким террористам, как «Армия независимости Техаса».

Иконка черепной сети мерцает, возвращая мое внимание к реальности и нарастающему гулу приближающегося грузовика. Это контейнеровоз, принадлежащий Национальной гвардии Техаса. Разведка отслеживала его с тех пор, как он был угнан под дулом пистолета гвардейцем-перебежчиком, лояльным ТИА. Он перевозит артиллерию — это интересно, хотя и не слишком важно, так как никто из нас не обучен обращению с ней. Грузовик нужен нам не из-за пушек. Он нужен нам как актив ТИА. Если мы сможем тихо угнать его обратно, то проедем пару сотен миль на восток, а ТИА даже не заметит, что что-то пошло не так.

Дыхание замедляется, сердцебиение превращается в глубокий фоновый стук. Неизвестно, на каком расстоянии от нашей «аварии» остановится грузовик. Если водитель из подозрительных, он может попытаться развернуться, как только почует неладное. Но это узкая проселочная дорога с мягкими обочинами. Развернуться на фуре здесь может и не получиться — и моя задача сделать так, чтобы у водителя не было времени даже попробовать.

Звуки на равнине разносятся удивительно далеко. Проходят минуты, грузовик приближается. Лежа на животе, прижавшись к земле, я думаю о техасских скорпионах. Представляю, как они ползают вокруг. Или тарантулы.

— Готовность, — говорит Дельфи.

Под тем углом, под которым повернута моя голова, я вижу отсвет фар грузовика над кустами.

Я переключаюсь на «ангельское зрение», глядя вниз с позиции дрона, медленно летящего над дорогой. Наблюдаю, как приближающийся грузовик проходит под ним. Вдалеке видна инсценировка крушения скотовоза; лучи его фар бьют сквозь колючую проволоку в пустое пастбище. Янтарные огни очерчивают контуры кабины. Пацан скорчился у «сломанного» колеса, но когда фары гвардейской фуры выхватывают его, его худая фигура выпрямляется; он оборачивается и машет рукой вверх-вниз, подавая сигнал притормозить.

Стоп-сигналы угнанного грузовика вспыхивают ярко-красным, а затем меня накрывает надрывным пульсирующим звуком пневматических тормозов.

— Спорим, он наполовину спал, — шепчу я Дельфи.

Она слишком профессиональна, чтобы отвечать.

Шипение тормозов стихает. Грузовик проезжает мимо меня со скоростью не более пятнадцати миль в час. Затем останавливается. Стоит почти минуту с работающим двигателем. Меня обволакивает дизельный выхлоп.

Пацан начинает идти к грузовику. В свете фар видно, что на нем только тонкая футболка и узкие джинсы. Любой увидит, что оружия при нем нет. Он не представляет угрозы.

Тем не менее, в кабине — никакой активности. Если только у водителя нет спутникового телефона — что маловероятно, — он один пытается сообразить, что делать.

— Дельфи, он сейчас выскочит и начнет палить. Командование не может жертвовать пацаном.

Мальчишка останавливается. До него еще больше пятидесяти метров.

— Приготовься, Шелли, — говорит Дельфи. «Ангельское зрение» отключается, чтобы меня ничто не отвлекало.

Моя позиция — за кабиной, в темноте за обочиной. Я подбираюсь, готовясь к прыжку. На корточках, в ожидании, я перекладываю пистолет в левую руку.

Окно кабины опускается, высовывается локоть, и неуверенный голос окликает:

— Здорово!

— Здорово, сэр! — отвечает пацан с безупречной полуночной невинностью. — У вас домкрата грузового не найдется?

— Господи, сынок, — ноет водитель. — Ты что, свой домкрат не возишь?

Дельфи говорит:

— Пошел, Шелли.

Я иду на взлет, используя всю доступную мощь экзоскелета. Первый прыжок выносит меня на край асфальта. Водитель слышит удар подножек. Оборачивается, забыв посмотреть в зеркало. Я уже в движении.

Второй прыжок забрасывает меня на подножку рядом с окном, которое стремительно закрывается. Водитель настолько ошарашен моим внезапным появлением, что бросается в сторону через всё сиденье, оставив окно закрытым лишь наполовину. Я на всякий случай дергаю ручку двери — заперто. Тогда я просовываю руку с пистолетом в оставшуюся щель, другой рукой хватаясь за стальную петлю наружного поручня, чтобы не свалиться.

Водитель всё еще распластан на сиденье, но он решает дать отпор, вскидывая ногу в тяжелом ботинке и целясь яростным ударом мне в руку.

Пистолет наведен ему прямо в лицо. Я мог бы запросто его прикончить, но Кендрик сказал, что я не должен этого делать; к тому же я не должен разбивать окно. Нам нужно, чтобы на грузовике не было следов повреждений. Я отдергиваю руку.

— Убьешь меня — и взорвешь Нью-Йорк! — орет он.

Так я и знал. Гандон.

Дельфи говорит:

— Протяни руку вниз и влево. Вдоль подлокотника. Нажми на все кнопки подряд. Одна из них — центральный замок.

— Не могу. Пистолет в руке.

Я всё равно тянусь внутрь. Водитель снова пытается меня лягнуть. На этот раз я с силой бью его стволом по голени. Размахнуться особо не получается, но удар выходит плотным. Он ахает и на несколько секунд замирает от боли.

В общий канал врывается Рэнсом:

— Лейтенант, помощь с дверью нужна?

— Давай сюда!

Он запрыгивает на подножку, огромный в своей «мертвой сестре». Я не вижу его глаз за черным визором, но представляю, как он ухмыляется. А мне не до смеха.

— Отпирай дверь! Не хочу, чтобы в нашем новом грузовике было полно крови.

— Есть, сэр! — Он просовывает руку в открытое окно, нащупывая кнопку замка.

Слышится щелчок; я отшатываюсь от двери, чтобы Рэнсом мог ее распахнуть. Я всё еще держусь за стальную петлю поручня, когда дверь распахивается, но тут я совершаю ошибку новичка. Если бы я схватился за петлю ручным крюком «мертвой сестры», экзоскелет принял бы весь вес на себя, но теперь именно моей правой руке приходится удерживать всё: мой собственный вес, восьмидесятифунтовый рюкзак и тяжесть самого экзоскелета. Я стонаю. Плечо едва не выскакивает из сустава, пока дверь описывает дугу, так что я влетаю в кабину в прескверном настроении.

Настроение не улучшается, когда я вижу, что водитель выхватил пистолет и наводит его на меня. Рукояткой своего оружия я с размаху бью его в пах, вызывая крик, который резко обрывается, когда боль перехватывает горло. Его пушка падает на пол. Зацепив его за ремень ручным крюком, я волоку его за собой, выбираясь из кабины спиной вперед. Рэнсом подхватывает его прежде, чем тот успевает грохнуться на асфальт.

* * *

— Черт подери, Шелли! — кричит Кендрик. Я не вижу его лица за черным экраном визора, но слышу его голос дважды: вживую и по общему каналу. — Я же сказал тебе полегче!

Мы оба смотрим вниз на водителя — Гайденс говорит, что его зовут Трой Батлер, — который скорчился на асфальте в позе эмбриона, стеная и вцепившись себе в пах.

В ушах мешанина голосов: шлем собирает все личные каналы связи между членами отряда и проигрывает их мне на низкой громкости. Я слышу сержанта Нолана и специалиста Таттла, которые заканчивают возиться со скотовозом; слышу сержанта Васкес и специалиста Харви, проводящих инвентаризацию оружия в кузове угнанного грузовика Нацгвардии. Они говорят короткими фразами, потому что мы спешим. Выезд назначен через семь минут, но Кендрик хочет допросить пленного.

Пистолет полковника всё еще у меня, и я использую его, чтобы указать на Троя Батлера, дрожащего на земле.

— Сэр, вы сказали не убивать его — и он не мертв.

Кендрик вскидывает на меня взгляд. Я не вижу ни намека на эмоции в пустом поле его черного визора, но воображение у меня хорошее.

— Мне нужно было добавить: «Не кастрируй его»? Я думал, это подразумевается.

— Я ничего не отрезал. Он просто симулирует. — Я наклоняюсь и хватаю старину Троя за руку. — Вставай, блядь, ушлепок, пока я не засунул этот ствол тебе в задницу.

Реальность плывет. Неужели это я сказал? Я отпускаю руку Троя и отступаю, уверенный, что в мою душу только что проскользнул кто-то чужой.

— Черт возьми, Дельфи, — шепчу я. — Чем ты меня накачиваешь?

— Что бы это ни было, Дельфи, — говорит Кендрик, — сбавь обороты на пару делений.

В восьмистах метрах по дороге взревел двигатель скотовоза, слышны громкие команды сержанта Нолана.

Кендрик подталкивает Троя Батлера носком ботинка.

— Советую тебе встать прямо сейчас, рядовой Батлер, потому что мы все устали и взвинчены, и моему накачанному стимуляторами лейтенанту будет очень просто сделать так, чтобы тело исчезло здесь, в этой дыре на краю географии.

Угрозы Кендрика никогда не звучат путо. Трой Батлер перестает стонать на асфальте и, собравшись с силами, умудряется подняться на ноги. На нем нет формы, но он гвардеец. В этот момент он решает вспомнить об этом факте. Выпрямив спину и развернув плечи, он поворачивается к Кендрику и отдает честь.

— Рядовой первого класса Трой Батлер, прибыл для прохождения службы, сэр!

Кендрик скрещивает руки на груди.

— Давно, блядь, пора.

Я подумываю о том, чтобы поднять пистолет и обрушить его на затылок этого предателя, но Дельфи «оседлала» меня и шепчет:

— Остынь.

— Лейтенант Шелли, — говорит Кендрик, — думаю, мне пора забрать свое оружие.

— Отдай ему, Шелли, — предупреждает Дельфи.

— Хватит меня пилить, — шепчу я сквозь зубы, но обхожу Троя и возвращаю пистолет Кендрику. Вдалеке скотовоз медленно выравнивается, его задние огни вспыхивают, когда он начинает отъезжать.

Трой не смотрит на него; он смотрит на меня. И хотя он стоит по стойке смирно, его глаза так и бегают, изучая меня; его руки дрожат. Моя винтовка HITR всё еще при мне, и, думаю, мы оба гадаем, позволит ли мне Кендрик его пристрелить.

— Рядовой Батлер, — говорит Кендрик. — Мне доложили, что у тебя есть младшая сестра по имени Трина Батлер, которая сейчас живет в Фарго. Это правда?

Трой больше не беспокоится обо мне. Всё его внимание приковано к Кендрику. Срывающимся голосом он произносит:

— Сэр, моя сестра не имеет к этому никакого отношения! У нее двое детей...

— Джаред и Бет, — благожелательным тоном подтверждает Кендрик. — Я прав?

— Сэр, пожалуйста. То, что я сделал сегодня, было ошибкой...

— Ты чертовски прав, рядовой, это была ошибка! И когда пойдет слух, что брат Трины — предатель...

— Сэр, умоляю!

—...что он часть террористической группировки, которая нанесла ядерный удар по американским городам и обрушила Облако...

— Это не её вина!

— Никому не будет дела. Люди жаждут крови. Око за око. Мы взяли твою сестру и ее детей под стражу ради их собственной безопасности.

Трой оказывается сообразительнее, чем я предполагал.

— Что я должен сделать, сэр? — спрашивает он приглушенным голосом.

— Именно то, что и делал. Вести грузовик. Предъявлять документы на любых блокпостах, где потребуется. Быть рьяным участником техасской революции... и не проговориться, что твой груз сменился. Гайденс будет наблюдать моими глазами. Если что-то пойдет не так — и мне плевать, твоя это вина или просто невезение, — твоя сестра и ее дети исчезнут. Это ведь несложно понять, рядовой Батлер?

— Да, сэр. Так точно, сэр. Спасибо, сэр. Спасибо за шанс искупить ошибку, которую я совершил утром. Я бы не сделал этого, сэр, если бы не насмотрелся кино. Эти лживые пидоры из Голливуда выставляют всё так, будто это весело.

— Вечеринка на выходных, — соглашается полковник. Затем вполголоса, что указывает на использование личного канала: — Васкес, выходи. Лейтенант немного на взводе, так что дадим ему отдохнуть. Поедешь в кабине со мной и присмотришь за нашим верным рядовым Батлером.

— Иду, сэр.

Ей требуется три секунды, чтобы появиться в открытом грузовом отсеке. Пока она трусит к нам, на моем визоре всплывает список ее инвентаризации. Как и говорила разведка, грузовик везет артиллерию вместе с огромным количеством снарядов.

Мне не нравится, что Кендрик меня отстранил, но и делить кабину с Троем Батлером я не хочу, поэтому не спорю. Я просто вымещаю злость на солдатах, возвращающихся от скотовоза:

— Это вам не субботняя прогулка! Пошевеливайтесь. Выезжаем через три минуты!

Они прибавляют шагу. Я бросаю Кендрику ироничный салют, киваю Джейни и направляюсь к задней части грузовика посмотреть, найдется ли среди пушек место, чтобы прилечь и поспать.

Места, чтобы лечь, нет.

И у нас приказ оставаться в снаряжении.

Я стою прямо у открытых дверей кузова, пересчитывая наших людей, пока они забираются внутрь. Джейни рядом со мной, ждет, чтобы закрыть и запереть двери, а сержант Нолан находится внутри, дублируя мой счет и подгоняя людей вглубь, чтобы освободить место.

«Мертвые сестры», такие стремительные и ловкие в поле, превращаются в неуклюжие механизмы, когда солдаты перелезают через поддоны с боеприпасами и протискиваются мимо двух больших орудий. Контейнер загружен не до самого верха, но свободного места на полу почти нет. Я открываю личный канал с Кендриком, который уже в кабине, приглядывает за пленным.

— Нам нужно выбросить часть этого хлама.

— Ты сможешь запихнуть туда всех людей или нет?

Проверяю счет — остались только Флинн, Рэнсом и я. Флинн забирается, за ней Рэнсом. Я запрыгиваю к Нолану.

— Все внутри, но здесь тесновато.

— Я не хочу рисковать обнаружением. Ехать всего пару часов, так что закрывайте двери и терпите.

Подключается Джейни:

— Готовы, лейтенант?

Я поднимаю большой палец. Она захлопывает одну дверь, затем другую. Рычаги повернуты, запорные штанги с грохотом встали на место.

На секунду становится слишком темно для работы фотоумножителя моего прибора ночного видения. Затем зажигаются пара светодиодных фонариков. Флинн держит один в зубах, пробираясь по поддонам вглубь.

— Внимание, — предупреждает Кендрик по общему каналу. — Трогаемся через десять секунд.

— Закрепиться! — рявкает Нолан.

Он сам следует своему совету, присаживаясь на корточки в небольшом свободном пространстве рядом с Рэнсомом, под дулом первой пушки. Я проделываю тот же маневр. В экзоскелете сидеть непросто, но, как выяснилось, возможно. Я сижу спиной к дверям, мои робоноги согнуты в искусственных коленях. Я опираюсь на рюкзак, стараясь не замечать дискомфорта от спинной рамы «мертвой сестры». Грузовик трогается. Я слышу, как шины скрежещут по асфальту, пока Трой переключает передачи.

Снова связываюсь с Кендриком:

— С воздухом будут проблемы.

— Если кто-то начнет задыхаться, уверен, Гайденс мне сообщит.

Закрываю канал и касаюсь Дельфи.

— Ты еще здесь?

Ответ приходит мгновенно:

— Пока война не закончится.

— Заметила какие-нибудь следы Красной Зоны?

— Облако разбито, Шелли. Красная Зона исчезла. Теперь только я копаюсь в твоей голове.

— Даже не знаю, каково это — снова быть обычным смертным.

Она не отвечает. Болтовня — это непрофессионально.

Я говорю ей:

— Когда будешь копаться в моей голове, постарайся не превратить меня в злобного гангстера-убийцу, ладно?

— Спи, Шелли.

Как будто у меня есть выбор. Иконка черепной сети мигает, и я отключаюсь.

Голова полна снов, которые мгновенно исчезают, стоит мне прийти в себя. Я не могу вспомнить ни единого образа, но мозг словно увяз в осадке ужаса. Кажется, я проснулся с осознанием того, что мы все в ловушке, узники бессмысленной борьбы, которая ни черта не изменит в этом мире. Я борюсь с накатывающим чувством паники. Это нелегко делать, вдыхая спертый, вонючий воздух внутри контейнера, когда вокруг нет ничего, кроме тьмы за перламутровым мерцанием значков на визоре.

Мне нужно на что-то смотреть, и мне нужно знать, где мы, так что я вызываю карту. Сначала я ничего не могу разобрать. Просто мешанина линий на бессмысленном текстурированном фоне. Сосу витаминизированную воду из пакета, чтобы впрыснуть в систему немного калорий, а затем проверяю время. Мы в пути два часа и двенадцать минут.

Шлем отфильтровывает дорожный шум, усиливая более тихие звуки: скрежет стойки о пол, шелест ткани о ткань, тихий кашель из пересохшего горла. Кто-то — Рэнсом или Нолан — шевелится, задевая стойкой мою правую подножку. Я отвожу ногу и снова смотрю на карту. Теперь я соображаю лучше, и на этот раз увиденное обретает смысл. Кажется, мы к юго-востоку от Далласа.

Кендрик говорит по общему каналу:

— Приближаемся к блокпосту. Я с Васкес, мы спрятались в спальнике за сиденьями. Попробуем проехать без происшествий, так что — никакого движения, никакого шума, никакого света. Но будьте готовы к бою.

Я проезжаю несколько миллиметров по полу, пока грузовик замедляется, и упираюсь руками. Я напряженно вслушиваюсь в аудиоканал шлема, надеясь уловить хоть какой-то намек на то, что происходит снаружи, но мы всё еще катимся, так что слышны только двигатель, шины и дребезжание разболтавшейся штанги в гнезде двери.

— Если нас обнаружат, — продолжает Кендрик смертельно спокойным голосом, — бьем сильно и быстро. Уничтожить всех на этом блокпосту, и сделать это до того, как о нашем присутствии сообщат по рации.

Серьезно? И как это должно сработать? Наверняка на блокпосту кто-то будет сидеть в сторонке с рацией или спутниковым телефоном в руках. Я бы именно так и сделал. «Уничтожить всех до того, как разойдется весть» — это супергеройская чушь. Я оцениваю наши шансы на успех примерно как один к ста. А если мы провалимся — Нью-Йорк взлетит на воздух. Никакого давления, ага. Господи, надеюсь, Трой и правда любит сестру. Надеюсь, он умеет врать.

Я решаю проигнорировать приказ Кендрика сидеть смирно. Если предстоит бой, я хочу вступить в него настолько легким, ловким и быстрым, насколько это возможно. Поэтому я выскальзываю из лямок рюкзака. Нет смысла таскать лишний вес или рисковать тем, что он за что-нибудь зацепится в тесноте.

— Спокойно, — предупреждает Дельфи. — Наша цель — избежать боя.

Я концентрируюсь на слове понял. Черепная сеть ловит мысль и передает ее, мне даже не нужно говорить вслух. Но то, что мы не хотим боя, еще не значит, что его не будет.

Медленно, бесшумно я переворачиваюсь. Подтягиваю ноги, пока не оказываюсь на корточках лицом к дверям кузова. Моя HITR в руках. Палец на предохранителе.

Я думаю: Подготовь Рэнсома и Нолана.

— У тебя плохое предчувствие? — спрашивает Дельфи.

Нервы на пределе.

Позади я слышу едва уловимый скрип стоек, затем чувствую касание на плече. Проверяю карту отряда: подтверждено, Рэнсом прямо за мной, а Нолан присел рядом с ним.

Грузовик останавливается; дизель всё так же урчит, разболтанная штанга дребезжит. Снаружи ничего не слышно.

— Трое противников в поле зрения, — сообщает Дельфи, включая «ангельское зрение». — Все вооружены штурмовыми винтовками.

В режиме ночного видения я смотрю сверху на безликий перекресток четырех дорог, окруженный до боли знакомой местностью. Хотя мы в пути больше двух часов, мы всё еще торчим в той же самой дыре на краю света, где заборы из колючей проволоки — единственный вертикальный рельеф на плоском, безликом пастбище.

Зато на перекрестке оживленно.

Прямо перед нашим грузовиком Нацгвардии поперек дороги стоят два больших пикапа, преграждая путь. Третий пикап ждет на обочине, его фары освещают дорогу со стороны водителя. Противник № 1 стоит на подножке нашего грузовика, заглядывая в окно водителя, приклад оружия зажат в сгибе локтя. Я не вижу дула, потому что оно направлено внутрь кабины. Противник № 2 стоит на дороге внизу — пузатый мужик, поза напряжена, держит винтовку хватом через грудь обеими руками. № 3 — тонкая тень, осторожно крадущаяся вдоль грузовика к задней части.

Еще есть? — спрашиваю я, глядя на пикапы.

Дельфи отвечает:

— Нет признаков того, что в пикапах кто-то остался, но это не подтверждено.

Кендрик снова подключается к общему каналу, но не говорит сам. Вместо этого он транслирует нам аудио, чтобы мы слышали то же, что и он. Сейчас это голос мужчины с растянутым, высоким говором, уверенно излагающего правила жизни:

— Послушай меня, Трой, дружище. Я знаю, что ты верный сын революции, но факт в том, что у тебя нет накладной. Так что никто ничего не заметит, если мы немного поможем себе твоим грузом. В конце концов, нам всем надо на что-то жить.

Подает голос Трой, его голос звучит громче и ближе.

— Ради всего святого, — говорит он. — Приятель, ты не мог бы убрать эту ебаную пушку от моего лица?

Противник № 3 добрался до задней части грузовика. Через ангельское зрение я вижу, как он дергает рычаг, открывающий двери; ушами я слышу лязг и грохот механизма, но замок не дает дверям открыться. № 3 отступает туда, откуда ему видна кабина. Шум двигателя и дребезжание стали слишком громкие, чтобы его услышать, но похоже, он что-то орет вперед.

Бадди подтверждает это:

— Трой, я уберу пушку, когда ты отдашь ключи от кузова.

Отдай ему ключи, — думаю я, потому что Бадди мне нравится еще меньше, чем Трой.

Трой тоже не в восторге от Бадди.

— Дай мне, блядь, минуту. Ключи наверху, в ящике рядом со спальником.

— Да ну? — говорит Бадди. — Смотри, чтобы ты схватил именно ключи, а не то твои мозги будут по всей крыше.

— Полегче, — ворчит Трой. Я слышу шорох — обувь по виниловому сиденью? — а затем голос Троя становится громче. — Не настолько уж я предан революции.

Щелчок... приглушенные звуки... затем Трой, снова издалека:

— На. Забирай.

— А ну-ка вылезай из грузовика на минутку, — говорит Бадди.

В ангельском зрении я вижу, как Бадди спрыгивает со своего насеста у двери кабины. Дверь открывается, Трой слезает вниз. Они вместе идут к задней части грузовика, толстяк с винтовкой плетется следом за ними.

Кендрик шепчет по общему каналу:

— Шелли, Нолан, Рэнсом — это ваша вечеринка. Не подстрелите друг друга и постарайтесь не зацепить Троя. Всем остальным — затаиться и не вмешиваться без приказа.

Ангельское зрение показывает трех мужчин за грузовиком и еще одного чуть в стороне. Это Трой, он занял позицию вне нашей зоны огня. Он и правда намного умнее, чем кажется.

Бадди держит фонарь так, что луч светит на задние двери грузовика. № 3 наклоняется, чтобы возиться с замком. Когда я слышу лязг стали, а затем скрежет рычага, я отключаю ангельское зрение и смотрю своими глазами, как одна дверь медленно распахивается. Луч фонаря проникает в щель и бьет по моему визору. Всё, что я вижу в приборе ночного видения — это бесформенное зеленое сияние.

Я стреляю наугад, короткой очередью.

— Сука! — орет Бадди, фонарь исчезает, и я понимаю, что промахнулся.

Дверь захлопывается.

Я бросаюсь на нее, вышибая плечом. Пока она распахивается обратно, я выпрыгиваю наружу, давая очередь туда, где стоял толстяк, когда я видел его в последний раз через дрон. Он всё еще там. Когда мои робоноги касаются асфальта, он падает с двумя темными дырками в груди. Его оружие с грохотом валится на дорогу, он не успел выстрелить.

Я разворачиваюсь в поисках другой цели, но Бадди и № 3 нигде не видно. Со стороны кабины доносится треск выстрелов из стрелкового оружия. Я ныряю назад, укрываясь за открытой дверью кузова, но в этот момент по телу проходит такой скачок напряжения, какого я никогда не чувствовал, и левую ногу сводит судорогой. Колено выворачивается в сторону. Острая боль прошивает бедро. Я теряю равновесие и падаю, но успеваю перекатиться на живот, сжимая HITR в руках.

Я краем глаза вижу Нолана и Рэнсома, перепрыгивающих через меня на выходе из грузовика, но не слежу за ними. Всё, что я ищу — это маркер цели на дисплее.

Он появляется, я ловлю его и даю очередь, пока рядом со мной летят крошки асфальта. Моей целью оказывается Бадди. Пули попадают ему в грудь, на полсекунды подбрасывая его в воздух, прежде чем гравитация впечатывает его в дорогу. Он не шевелится.

— Где № 3? — кричу я по общему каналу.

— № 3 готов, — произносит Кендрик спокойным, размеренным голосом. — Где наш пленный?

Я поворачиваюсь к месту, где стоял Трой перед началом стрельбы. Теперь там Нолан.

— Взял его, сэр, — говорит сержант. Трой лежит на животе, руки за головой. Должно быть, упал при первом же выстреле. Умный человек.

— Поднимите его, — говорит Кендрик. — Шелли, ты с нами?

— Да, сэр. Чисто?

— Должно быть чисто, но я хочу зачистку.

— Будет сделано.

Я переворачиваюсь и сажусь, боль в бедре исчезла так же быстро, как и появилась. Надо мной в открытом дверном проеме толпится почти весь наш двойной LCS, над каждым висит маркер с именем. Выбираю наугад:

— Харви! Бери Фернандеса и Хоанга. Обойдите вокруг. Проверьте, нет ли сюрпризов. — Они резво выпрыгивают и исчезают за грузовиком. — Таттл! Ты, Мун и Уэйд — проверьте пикапы.

— Остальные заберите тела, — добавляет Кендрик, — и погрузите их в один из пикапов.

Все выпрыгивают через мою голову, приземляясь с гулким топотом на асфальт. Не один человек шепотом возносит благодарность Богу за свежий воздух, который на самом деле не такой уж и свежий — пропитан вонью пороха, — но по сравнению с ядовитой атмосферой внутри грузовика он кажется божественным.

Пока они разбредаются, я проверяю левую ногу, сгибая коленный сустав и шевеля стопой. Странный электрический разряд, сбивший меня с ног, не повторяется. Я подтягиваю ноги и, действуя осторожно, снова встаю. Когда я переношу вес на ногу, она стоит устойчиво.

Именно тогда я замечаю нечто, похожее на пулевое отверстие в моей форме, чуть выше левого колена. Я наклоняюсь, чтобы осмотреть его, и просовываю туда мизинец — просто чтобы доказать самому себе, что это действительно дыра.

Кто-то обходит грузовик сбоку. Визор сообщает мне, что это Джейни.

— Тебя задело? — спрашивает она.

— Похоже на то.

Она достает маленький светодиодный фонарик и приседает, чтобы рассмотреть получше. Ее палец скользит в отверстие; она вздрагивает, почувствовав титановую «кость».

— Кажется, там вмятина. — Она обеспокоенно поднимает на меня взгляд. — Ты можешь двигаться?

Я поднимаю левую ногу и снова ставлю ее.

— Вроде да.

Адреналиновый кайф улетучивается, и меня начинает бить дрожь, особенно когда я осознаю, насколько близко эта пуля прошла от живой плоти.

Всё еще сидя на корточках, Джейни водит лучом фонарика кругами по асфальту вокруг нас.

— Попался. — Она встает, делает пару шагов и подбирает что-то с дороги. — Вот, думаю, это твое.

Я протягиваю руку. Свет фонарика выхватывает сплющенный комок пули, упавший мне на ладонь.

Доктор Масуд когда-то намекал, что мои робоноги лучше настоящих. Должен признать, возможно, он был прав. Теперь я бегаю быстрее, я никогда не вывихну колено или лодыжку, а пули отскакивают от титана, вместо того чтобы дробить мои кости.

Джейни спрашивает:

— Сколько жизней вы планируете сжечь, прежде чем вам исполнится двадцать четыре, лейтенант?

— Думаю, это зависит от того, сколько их у меня осталось.

Ее голос затихает:

— Вы всё еще царь Давид? Бог всё еще с вами?

Я вспоминаю то взвинченное чувство в кузове грузовика, но это было лишь предчувствие, лишенное той первозданной уверенности, которую давала нашептанная подсказка Красной Зоны.

Я засовываю пулю в карман.

— Дельфи считает, что Красная Зона исчезла. Если так, то теперь это просто везение.

Сержант Нолан и двое рядовых-новичков остаются позади — им поручено избавиться от пикапов. Джейни возвращается в кабину к Трою. Кендрик загоняет остальных обратно в грузовик. Мы снова набиваемся между пушками и поддонами. Он закрывает двери кузова, и через несколько секунд грузовик трогается. Кендрик верит: если мы не раздобудем коды отключения до рассвета — мы проиграли.

Гайденс рассылает разведывательный брифинг с описанием нашей цели. Он включает досье на семьдесят одного человека, которые, как полагают, находятся на объекте, включая наемную охрану. Также прилагается архитектурная схема с указанием точек сопротивления и видеоролик с маршрутом, по которому мы пойдем. Я просматриваю всё это с растущим недоверием.

— Дельфи, — бормочу я.

— Я здесь.

— Кто, черт возьми, составил этот отчет?

— Брифинг предоставлен разведкой.

— Я это знаю. Но если у разведки есть кто-то внутри, кто может сделать видеопрохождение, почему этот агент просто не заберет коды отключения?

— Отрицательно. Внутри нет лояльного персонала. Стрелять на поражение при необходимости. Без исключений.

— Это бред. Кто-то же снял это видео. Кто это был?

— Я не знаю, Шелли. И тебе знать не нужно. Просто знай, куда идешь и что ищешь. Когда окажешься внутри, связь со мной пропадет. Так что изучи маршрут сейчас. Позже ты не сможешь задавать вопросы.

Объект проходит под кодовым названием «Чёрный Крест». Это реликт холодной войны, построенный на секретные фонды в 1960-х годах и по-тихому проданный на рубеже веков техасскому ранчеро и нефтянику в благодарность за какую-то забытую политическую услугу. Ранчеро хотел использовать его как убежище на случай Армагеддона — так, на всякий случай, если Бог не явится в день конца света, чтобы забрать верных.

У объекта приличная охрана. По периметру расставлены камеры. К нему ведет единственная грунтовая дорога. Снаружи он выглядит как невысокий, пологий холм, поросший сухой травой, на котором пасутся тощие коровы. В другом ландшафте холм мог бы сойти за естественный элемент природы, но здесь это единственный рельеф на бесконечной равнине. Чуть ниже высшей точки холма установлена спутниковая антенна. Нам приказано ее не трогать. Это тот самый предохранитель «мертвеца», который посылает непрерывный подтверждающий сигнал на геостационарный спутник, а тот ретранслирует его на ядерные заряды в Нью-Йорке и других милых местах. Если сигнал прервется — бомбы сработают.

Вход в «Чёрный Крест» осуществляется через широкие двойные двери, врезанные в искусственный склон. Вокруг холма также есть вентиляционные шахты — всего три. Ни одна из них не достаточно велика, чтобы по ней спуститься, все они защищены тяжелыми решетками и находятся под наблюдением камер. На карту они нанесены чисто в ознакомительных целях.

Гайденс решила, что наш единственный путь — через парадную дверь. Нас никогда не учили изяществу, так что в нашем штурме не будет ничего тонкого. Если двери заперты — мы их взорвем и войдем в образовавшейся неразберихе.

Внутри находится зона сосредоточения, обозначенная как Уровень 1. Большой грузовой лифт ведет на Уровни 2 и 3, но мы пойдем по лестнице. Уровень 2 представляет собой туннель, идущий с востока на запад, с примыкающими к нему жилыми помещениями. Уровень 3 — это зал в форме гантели, ориентированный с севера на юг: с одной стороны склад продовольствия, с другой — центр тактического управления (ЦТУ).

Охрану обеспечивают опытные наемники, идентифицированные как сотрудники охранной компании «Uther-Fen Protective Services». Все они — иностранцы с плохим английским, что, как мы надеемся, затруднит им контроль над ядерными устройствами.

Наша стратегия — «стремительность действий»: двигаться быстро и бить жестко. Подавить противника в критические секунды, прежде чем он успеет среагировать. Эта схема кажется мне еще более нелепой, чем наш налет на блокпост. Должен признать, тот план сработал, но на блокпосту нам противостояли всего трое вражеских солдат, и ни один из них не был толком обучен. В «Uther-Fen Protective Services» штат будет гораздо серьезнее.

Я просматриваю виртуальный маршрут несколько раз. Это удивительно детальная запись, учитывая, что у нас внутри никого нет. Я заглядываю в каждую комнату, в каждый шкаф на объекте. Изучаю имена и лица каждого предателя-убийцы внутри, а также имена и лица их детей — их там несколько.

— Дельфи, как быть с детьми?

— Стрелять на поражение при необходимости, — повторяет она. — Без исключений. — Затем добавляет более мягким голосом: — Ты можешь принять предложение о сдаче. Просто помни: если эти бомбы сработают, детей погибнет гораздо больше.

Разведка установила, что нужные нам коды отключения находятся на флешке, висящей на шее новоиспеченного президента независимого Техаса. Это высокий, худощавый, светловолосый и самоуверенный хлыщ лет тридцати по имени Блу Паркер — без сомнения, в честь его смазливых голубых глаз. Он — фотогеничное лицо этой революции и козел отпущения, когда затея с независимостью провалится, хотя сомневаюсь, что он это уже осознал.

Я с нетерпением жду встречи с президентом Блу Паркером, чтобы помочь ему осознать всю шаткость его титула.

В 03:46 мы наконец прибываем на место. Мы высыпаем из кузова грузовика и строимся под прикрытием дерева. Коровы наблюдают за нами в лунном свете; некоторые начинают отходить.

Дельфи проецирует на мой визор схему, прокладывая по полю ярко-зеленую тропу.

— Это маршрут, по которому ты должен идти, — говорит она мне. — Он проложен так, чтобы избежать камер наблюдения. Не отклоняйся.

— Понял.

Я оглядываюсь на грузовик. Трой всё еще в кабине. Специалист Фернандес и рядовой Антонио забираются к нему. Их задача — сопровождать Троя, пока он гонит грузовик обратно тем же путем, и по возможности встретиться с сержантом Ноланом. Кендрик стоит у открытой двери, глядя вверх на Фернандеса.

— Делайте то, что скажет Гайденс, — напоминает он им по общему каналу. — И не привлекайте к себе внимания.

— Есть, сэр.

Кендрик поднимает большой палец. Затем закрывает дверь и отступает.

Грузовик уезжает, нас остается тринадцать.

— Черт, — говорит Рэнсом по общему каналу. — А я надеялся, нам дадут поиграть с теми большими пушками.

— Впереди еще много веселья, — напоминает ему Мун.

— Веселья с мордобоем, — вставляет полковник, оглядывая нас безжизненным лицом своего черного визора. — У нас сегодня два преимущества. Первое: наш враг отвлечен. Граждане Техаса оказались менее восторженными по поводу выхода из Союза, чем надеялась ТИА, так что их лидеры сегодня немного заняты подавлением народных протестов. Второе: ТИА верит, что они уже выиграли войну. Они полагают, что нож, который они приставили к нашему горлу, достаточно остр, чтобы армия США не посмела нанести ответный удар. Это никогда не бывает безопасным предположением.

По рядам пробегает тихий, уверенный смешок.

— Так что проверьте крепления на своих «мертвых сестрах», поправьте рюкзаки и убедитесь, что маска и кислородный картридж у вас под рукой.

При этих последних словах среди собравшихся солдат пробегает тревожный ропот. Кендрик его игнорирует.

— Не надевайте маски, пока не поступит команда. Нам спускаться глубоко, и мы не можем дышать из баллонов весь путь. Итак — мы всего в шести километрах от цели. Я знаю, что каждый из вас устал, и мне плевать. Вы либо выиграете эту войну сегодня ночью, либо умрете, пытаясь это сделать. Это понятно?

— Так точно, сэр, — отвечаю я в хоре тихих утвердительных голосов, потому что никто из нас не настолько глуп, чтобы орать здесь, в первозданной тишине, нарушаемой лишь редким мычанием коровы.

— Не отклоняйтесь от маршрута, который дала Гайденс, — предупреждает Кендрик. — Если на пути окажется гремучая змея — наступайте на нее. Не обходите, иначе рискуете попасть в объектив камеры периметра. Поняли? Вперед.

— Счастливая тринадцатка, — шепчет Таттл в обход канала связи, когда я прохожу мимо него, чтобы занять место в авангарде.

— Еще бы, — шепчу я в ответ.

Выиграть эту войну предстоит тринадцати оставшимся бойцам нашего отряда.

* * *

Мы идем гуськом. Отряд LCS следует за мной по подсвеченной тропе, проложенной Гайденс. Пройдя пару километров, я спугиваю корову, которая жевала жвачку в лунной тени дерева. Она фыркает и пускается наутек, поднимая переполох среди своих сородичей.

Мне это не нравится. Если внутри «Чёрного Креста» кто-то следит за камерами периметра, они могут заинтересоваться, почему корова занервничала — но пристрелить животное означало бы гарантированно привлечь внимание.

— Дельфи?

— Я здесь.

— На нас сверху не смотрят никакие «глаза дьявола»?

— У них есть дрон, но он на земле. Неисправность оборудования.

— Удобное совпадение.

Она не отвечает, но я впечатлен предварительной работой разведки как никогда прежде.

Вскоре всё, что отделяет нас от холма — это рощица чахлых деревьев и последние 400 метров открытого пространства. Неподалеку от рощи пасутся шесть коров. Одна пристально наблюдает за нами. Она крупнее остальных, и у меня есть сильное подозрение, что это бык.

— Внимание, впереди Эль Торо, — говорю я по общему каналу.

Кендрик отзывается:

— Игнорируй Эль Торо. Не разрывать строй.

И тут заговаривает Лисса. Я знаю, что голос, который я слышу, не может быть реальным, но ее слова звучат в моих ушах так же отчетливо, как в первый раз в госпитале:

Не умирай, ладно?

Бог вернулся, снова копается в моих мозгах.

Я замираю на месте, подняв руку, чтобы предупредить Таттла, идущего следом.

— Стой.

С точки зрения быка, это плохой ход. Расценив нашу внезапную остановку как вызов, он фыркает, опускает голову и роет копытом землю.

Таттл притирается к моему плечу, вытягивая шею, чтобы понять, почему я встал.

— Заметил что-то?

Кендрик хочет знать то же самое:

— В чем дело, Шелли?

— Я не уверен.

Бык снова фыркает и медленно трусит к нам, проверяя нашу реакцию и помахивая хвостом. До меня доходит, что кто-то еще наблюдает за ним, и нам нужно убраться с глаз долой, пока этот взгляд не нашел нас.

— Ложись! — командую я. — Живо на землю!

И, несмотря на угрозу со стороны быка, вся цепь подчиняется, включая Кендрика. Я слышу скрип, скрежет и глухие удары тел о землю. Я падаю тоже, как и Таттл. Бык останавливается, озадаченный внезапным исчезновением врага. Я приподнимаю голову, чтобы посмотреть сквозь деревья туда, где виднеется нужный нам холм.

Сквозь завесу листвы я вижу дульную вспышку. Она повторяется трижды. Слышу, как пули входят в плоть — и бык с душераздирающим ревом валится на колени. Доносится звук выстрелов, и перепуганные коровы бросаются врассыпную. Сквозь рев быка я различаю далекие голоса, ликующие в победном восторге. Затем еще два выстрела, и бык окончательно заваливается с хрипом. Его тяжелое дыхание всё еще громко звучит в ночной тишине, но он больше не ревет.

— Дельфи?

— Только что поступило запоздалое донесение от разведки, — говорит она с тихой яростью в голосе. — Двое наемников «Uther-Fen» прогуливаются по холму.

— Таттл, — говорит Кендрик. — Нам нужен снайпер. Вперед вместе с лейтенантом, подготовьте позицию.

Мы с Таттлом пробираемся сквозь деревья по пути, выбранному Гайденс. То, что наемники расстреливают скот, говорит мне об их скуке и отсутствии надзора; возможно, они не до конца осознают масштабы войны, разворачивающейся вокруг. Это также говорит о том, что у них есть приборы ночного видения, и нам не стоит подставлять им более заманчивую мишень. Мы останавливаемся у самого края рощи.

Пока я помогаю Таттлу установить винтовку на треногу, оружие наемников снова срабатывает, и где-то на востоке начинает реветь другая корова. Кендрик подходит к нам сзади. Открыв личный канал, он спрашивает меня:

— Что только что произошло?

— У меня была галлюцинация, сэр. Чей-то голос. Это было предупреждение.

— Проклятье, ты хочешь сказать, что Тельма Шеридан испепелила тысячи людей, обрушила Облако и развязала войну — и всё ради того, чтобы избавиться от Красной Зоны, а та всё еще здесь, проступает сквозь руины?

— Так точно, сэр.

— Повезло нам, — шепчет Дельфи только мне.

Кендрик издает недовольное рычание.

— Готовьтесь, лейтенант. Вы идете первым.

— Я хочу, чтобы Рэнсом был за моей спиной.

— Сделай это.

Я переключаюсь на общий канал.

— Рэнсом, у тебя десять секунд. Выдвигайся в голову колонны. Ползи, пока не окажешься в деревьях. Иди следом за мной.

— Есть, сэр, лейтенант! — отвечает он с энтузиазмом золотистого ретривера.

Я не свожу глаз с холма. Кривые, узловатые стволы деревьев скрывают наш тепловой профиль, но не закрывают обзор мне. Я вижу утопленные двери «Чёрного Креста», а на склоне прямо над ними — двух убийц коров из «Uther-Fen». Крошечные фигурки стоят в паре футов друг от друга, один с биноклем, другой с винтовкой. Стрелок не использует упор для оружия. Неудивительно, что потребовалось несколько выстрелов, чтобы свалить быка.

Таттл ложится на живот. «Ангел» передал точную дистанцию и угол возвышения для выстрела, пока Кендрик использует атмосферный датчик для замера температуры воздуха и скорости ветра. Один из наемников труп, это точно. Вопрос лишь в том, успеет ли Таттл перевести прицел, чтобы снять второго.

Кендрик обращается к отряду:

— Приготовиться к рывку по моей команде.

Задача Таттла — убрать стрелков без лишнего шума, чтобы не спугнуть тех, кто внутри. Но даже если этого не случится, мы ударим по цели быстро и жестко. Даже если защитники узнают о нашем приближении, у них будет не больше пары минут на подготовку — а именно в неразберихе боя наш лучший и единственный шанс на победу.

— Очищаю визор, — говорит Дельфи.

Карты и иконки исчезают. Ничто не должно мешать мне видеть землю под ногами, когда я брошусь на штурм.

Слышу, как кто-то подходит сзади. Полагаю, это Рэнсом, но не оборачиваюсь и не заговариваю. Я сосредоточен на холме. Таттл делает первый выстрел. Второй следует через две секунды. Я вижу, как один наемник падает — пуля разворотила ему грудную клетку. Вторая пуля еще не достигла цели, когда Кендрик командует:

— Пошел, Шелли!

Таттл может стрелять через мою голову, если понадобится еще один выстрел.

Я вылетаю из рощи на предельной скорости. Я всё еще не знаю судьбу второго наемника и не уверен на сто процентов, что Рэнсом за мной, но верю в это. Я верю, что мой отряд меня прикроет, и верю, что Дельфи сообщит, если что-то изменится.

Я уже на полпути к холму, когда она сообщает:

— Две цели подтверждены, но одно из тел находится в поле зрения камеры безопасности над дверями.

Я не трачу дыхание на ответ. Говорить больше не о чем. Защитники знают о нас, но это не имеет значения. Либо мы раздавим ТИА сейчас, либо умрем.

Дельфи начинает отсчет дистанции до точки, с которой я смогу применить гранатомет.

— Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Двадцать...

— Дверь открывается, — говорит она. — Ложись!

Я продолжаю бег, выдавливая из натужно работающих легких одно слово:

— Считай!

— В радиусе поражения! Сейчас!

Я проскальзываю на одно колено, вскидывая HITR к плечу для стабилизации. Я не смотрю на цель. На моем визоре вспыхнула ярко-золотая точка, и единственное, что меня заботит — накрыть ее прицельным кольцом. Я довожу ствол. Кольцо наползает на точку. ИИ спускает крючок, и из трубы под винтовочным стволом вылетает граната.

— Падай, Шелли!

Я валюсь плашмя, вжимая визор в пыль грунтовой дороги. Подключаюсь к камере шлема Кендрика как раз вовремя, чтобы увидеть взрыв. Граната должна была вышибить двери, но кто-то изнутри открыл их именно в тот момент, когда я наводился — и ИИ перепрограммировал гранату так, чтобы она влетела внутрь.

Взрыв гремит за дверями, распахивая их настежь и выбрасывая в воздух тело, словно тряпичную куклу. Какой-то цилиндрический объект крутится, взлетая в огненном шаре.

— Что это было? — шепчу я Дельфи.

— РПГ, из которого целились в тебя.

Не то, о чем хочется размышлять.

Я снова срываюсь с места. На этот раз Рэнсом прямо рядом со мной. Мы наперегонки несемся к раскуроченным дверям. В обломках лежат два тела. Я всаживаю в каждого по пуле, чтобы убедиться — они готовы. Когда я перепрыгиваю через них, в нос бьет вонь. Она ужасна: содержимое желудков, гарь от взрывчатки и жженая плоть.

Машу Рэнсому в одну сторону от двери, сам занимаю другую. Просунув ствол HITR за угол, я быстро веду им по дуге, чтобы мой ИИ осмотрел интерьер. Затем провожу медленное обратное сканирование. Различаю только одного противника. Он на полу, его дымящееся тело скрючилось в углу.

— Путь свободен, — говорит Дельфи.

Я проскальзываю внутрь, Рэнсом следом.

Мы не использовали РПГ, чтобы выбить двери, потому что не хотели рисковать обвалом в зоне сосредоточения на Уровне 1. Одной гранаты хватило, чтобы в этой функциональной комнате стало жарко, задымило и почти не осталось кислорода. Подмывает потянуться к кислородной маске на груди, но Кендрик еще не давал приказа переходить на баллоны, а нам еще идти и идти.

Две пули в лежащего наемника, и я перемещаюсь к стальной противопожарной двери в начале лестницы, вставая у засова.

— Ты открываешь, — говорю я Рэнсому.

— Есть, сэр.

Он прижимается к стене со стороны дверных петель. Я держу оружие в одной руке, прижав приклад к бедренной стойке «мертвой сестры», готовый к стрельбе. В другой руке у меня осколочная граната. Если дверь заперта, придется ее взрывать, а это нас замедлит. Надеюсь, она открыта. Рэнсом берется за ручку рукой в перчатке.

— Готовы, лейтенант?

— Открой ровно настолько, чтобы пролезла граната, — предупреждаю я его. — Потом захлопни и уебывай отсюда.

Он жмет на ручку и тянет на себя. Дверь не заперта. Я активирую гранату и швыряю ее в щель на лестничную клетку. Пули барабанят по внутренней стороне двери, выбивая в стали вмятины. Рэнсом не может захлопнуть ее против силы ударов.

— Бей ногой! — кричу я ему.

Я стреляю в щель. Рэнсом отступает на шаг. В оборонительном граде выстрелов наступает заминка. Он использует этот момент, чтобы нанести удар, подкрепленный всей мощью ножного привода экзоскелета. Дверь с грохотом закрывается.

— На выход! — ору я ему.

Он бросается к входу и одним прыжком оказывается снаружи. Я за ним.

Граната взрывается. Раздается двойной взрыв — бум, бум! — на один хлопок больше, чем могла выдать моя маленькая «лимонка». Вибрация проходит через мои подножки. Когда мы заглядываем внутрь, стальная дверь валяется на другом конце комнаты: ее сорвало с петель взрывной волной и впечатало в бетонную стену.

— Идиоты пытались взорвать нас, — говорит Рэнсом. — Взорвали себя.

— Похоже на то.

Могу предположить, что они выпустили гранату в открытую дверь, но она не успела вылететь с лестничной клетки. Там внизу теперь только обугленное и изорванное в клочья мясо. Я подбираюсь к почерневшему дверному проему и высовываю дуло за угол. На площадке ниже лежат два тела. Живых целей не видно.

— Чисто, можно спускаться, — тихо говорит Дельфи.

Через два-три пролета я потеряю связь с «ангелом».

— Пока, Дельфи, — шепчу я и прыгаю прямо на залитую кровью первую площадку. Амортизаторы принимают удар; я приземляюсь между двумя телами. Прижимаюсь к горячей бетонной стене, освобождая место для Рэнсома.

Взгляд на карту: Ванесса Харви наверху лестницы, Джейден Мун шагом позади нее, остальные бойцы LCS на подходе.

Я выглядываю за перила, осматривая следующую площадку. Никого не вижу, разворачиваюсь и снова прыгаю, Рэнсом за мной. Наша тактика — двигаться быстро, не давая врагу возможности заложить заряды. Но Уровень 2 глубоко под землей. Нам нужно преодолеть шесть пролетов, и мы встретим огонь противника раньше, чем доберемся.

Блу Паркер забился где-то внизу. Он знает, что мы идем. Пытаюсь представить, что у него в голове. Ядерные бомбы — его единственный рычаг давления, так что не думаю, что он их взорвет, пока не останется сомнений в его проигрыше. Но с другой стороны — он фанатик. Реальность может разбиться о такой разум, не оставив следа — и меня это устраивает. Чем дольше он будет осознавать, что происходит с его «славной революцией», тем больше у нас времени на победу.

Мы с Рэнсомом достигаем третьей площадки и попадаем под обстрел: шквал пуль лупит по стенам, потолку и основанию бетонной лестницы над нами, разбрасывая осколки во все стороны.

Я вжимаюсь в угол. Рэнсом падает на живот. Ванесса Харви прыгает с верхней площадки, разворачивается — и пуля попадает ей в визор. Ее отбрасывает к стене всего в метре от меня; она сползает на пол. Визор помят и покрыт «паутиной» трещин, но не пробит — значит, пуля не в мозгу. Грудь тяжело вздымается, кровь течет из-под визора на бронежилет.

— Харви, отвечай, — говорю я.

— Нос, блядь, сломала, — рычит она по общему каналу.

Вклинивается голос Кендрика:

— Расчисть дорогу, Шелли.

Пути назад нет, только вперед.

Проверяю дисплей. Связи с Гайденс нет. Связь только «шлем-шлем». Мой бортовой ИИ по-прежнему помогает целиться, но без внешнего контроля он не выстрелит сам. Теперь это моя обязанность.

Кладу палец на спуск гранатомета.

— Ложись! — объявляю я по каналу. Не знаю, как далеко пройдет сигнал на лестнице, но ближайшие бойцы поймут, что сейчас будет.

Я прыгаю через площадку, просовываю ствол вниз за изгиб перил и, не глядя, выпускаю гранату. Рэнсом хватает меня за рюкзак и прижимает к полу рядом с Харви. Взрыв.

Только шлем спасает меня от потери слуха в бетонном колодце лестницы. Огненная стена проносится прямо над нами, уходя вверх по шахте. На площадке выше люди падают плашмя и ныряют в углы.

Огненный шар держится всего пару секунд. Наступает тишина, но мы снова выжгли почти весь кислород. Выбора нет — нужно добраться до Уровня 2 как можно скорее.

— Хватай Харви под руку, — говорю я Рэнсому.

Мы поднимаем ее на ноги.

— Я в норме! — огрызается она и, вырываясь из моей хватки, прыгает сквозь дым на следующую площадку. Я за ней, Рэнсом следом. Без активного сопротивления путь до Уровня 2 занимает секунды. Бетонные стены треснули от взрыва, на полу еще два тела в черной форме «Uther-Fen». Противопожарная дверь перекошена в раме.

Наша цель — Уровень 3, но мне нужен воздух, так что я вышибаю дверь ногой, держа коридор на мушке — но там никого. Подбираю с пола пустой магазин и вставляю его в петли, чтобы дверь не закрылась.

Это жилой уровень. Вдоль коридора двери, все закрыты. Кендрик спрыгивает с верхнего пролета, приземляясь позади меня. Он перехватывает Харви за локтевую стойку, прежде чем она успевает сорваться с места.

— Ты остаешься здесь. — Он толкает ее к открытой двери, убирая с дороги, пока приземляется Мун. — Хоанг! Джонсон! Помочь Харви зачистить Уровень 2.

— Есть, сэр, — чеканит Харви, едва сдерживаясь. Она в ярости от того, что ее выводят из игры.

Рэнсом исчезает на лестнице внизу. Мун за ним. Я поворачиваюсь, чтобы последовать за ними, но замираю от глухого рокота взрыва.

— Это еще что за хрень?

Кендрик говорит:

— Это Васкес вывела из строя шахту лифта.

Теперь путь только один.

Я выдвигаюсь следом за Муном и Рэнсомом.

До цели еще три пролета. Прыгая в экзоскелетах, мы добираемся быстро. С момента входа на Уровень 1 прошло всего сто десять секунд.

На пути еще одна противопожарная дверь. Я ничего не слышу за ней, но уверен: на той стороне нас ждет как минимум дюжина хорошо вооруженных наемников.

Согласно карте, лестница выходит в широкий пятиметровый коридор, соединяющий две части «гантели» Уровня 3. Напротив лестницы — грузовой лифт, который Джейн только что вывела из строя. С одной стороны склады продовольствия и воды, с другой — ЦТУ.

Мне бы хотелось взорвать эту дверь, но это сожрет остатки кислорода на лестнице, может повредить электроснабжение ЦТУ и займет слишком много времени. Поэтому я встаю у двери, готовясь открыть ее вручную. Рэнсом заходит за меня, туда, где стена прикроет его, когда начнется стрельба. Мун занимает позицию с другой стороны двери. Следом спускается рядовая Лейла Уэйд. Я отправляю ее встать за Муном. Больше никого не впихнуть, чтобы не подставить прямо под дверь.

— Больше никто не спускается! — командую я по общему каналу.

Тянусь к ручке. Мне нужно отпереть ее, а потом выбить дверь ногой.

— Отставить, Шелли! — кричит Кендрик по каналу. Он игнорирует мое распоряжение и перепрыгивает через последний пролет, заполняя собой пространство перед дверью. Затем оборачивается. — Всем надеть маски! Как закрепите — стоять на месте. Не спускаться на Уровень 3 до команды.

Я вешаю оружие на плечо и достаю маску из титанового футляра. Просунув руку под визор, я прижимаю маску к носу и рту, давая биоинженерной ткани положенные десять секунд, чтобы приклеиться к коже, и проклиная потерянное время. Когда кислород начинает поступать, я снова беру HITR в руки — и теперь, когда в системе стало больше O2, я начинаю соображать.

Я на сто процентов уверен: когда я открою противопожарную дверь, с той стороны обрушится шквал заградительного огня.

Мне очень не хочется, чтобы мне отстрелили руку.

Я смотрю на Кендрика. Он снимает рюкзак, достает из него кислородный баллон и засовывает его себе под жилет.

Мне очень не хочется, чтобы мне отстрелили руку. Поэтому я использую время, чтобы расстегнуть крепления правой ноги на раме «мертвой сестры».

Кендрик видит, что я делаю.

— Шелли, что за херня? — Его голос приглушен кислородной маской.

Мой тоже.

— Использую ресурсы, сэр.

Киборгизированная стопа может сгибаться в разных направлениях и хватать с силой руки — но, в отличие от руки, она заменима. Балансируя на одной ноге, я сгибаю вторую, пока не ухватываюсь стопой за дверную ручку.

— Ну ни хрена себе, — говорит Кендрик.

Затем он заставляет Муна отступить на пару шагов и занимает его место по другую сторону двери. Это вынуждает Уэйд отойти к самой нижней ступеньке.

— Пригнись пониже, — говорю я ей.

Кендрик тоже приседает.

— Рэнсом, — говорит он. — Мун — как только дверь откроется, оба кидайте светошумовые в коридор. Я подопру дверь своим рюкзаком. Поняли?

— Поняли, сэр.

Рэнсом достает гранату из кармана жилета. Я снова перехватываю дверную ручку своей робоногой.

— Окей, Шелли, — говорит Кендрик. — Давай.

Дверь открывается наружу. Я жму на ручку вниз и толкаю ногой изо всех сил.

Она распахивается на сто восемьдесят градусов, и хор автоматического оружия извергает смерть на лестничную клетку. По меньшей мере одна из этих пуль попадает в мою титановую стопу. Удар выбивает меня из равновесия, и я валюсь на Рэнсома. Он упирается плечом мне в грудь, прижимая меня к стене, чтобы я не упал, и в этот момент швыряет свою гранату мимо меня.

Краем глаза я вижу, как Кендрик закидывает свой рюкзак в дверной проем. Дверь закрывается лишь частично, и тут гранаты взрываются с оглушительным грохотом.

Рэнсом откатывается назад к стене, а мой визор темнеет, защищая глаза от вспышки. Еще до того, как он прояснится, я падаю на корточки, стараясь как можно быстрее затянуть крепления на стойке ноги моей «мертвой сестры». От конечности идет раскаленная докрасна обратная связь. Стопа не разлетелась в щепки, но суставы теперь не встают на место как надо, и я не могу поставить ее полностью плоско.

Плевать. Джоби всегда сможет сделать мне новую.

А тем временем Мун, Рэнсом, Кендрик и Уэйд поливают свинцом хаос Уровня 3.

Я присоединяюсь к ним. Всё еще на корточках, я держу HITR так, чтобы дуло торчало за дверь, и, используя прицельную камеру, стреляю во всё, что шевелится. Коридор снаружи заполняют дым и крики. Рэнсом стреляет, перегнувшись через меня, и я слышу его хрип, когда в него попадают. Он исчезает из поля зрения, отброшенный назад на лестницу. С другой стороны двери Муна впечатывает в стену. Позади меня раздаются крики, но кричат не Мун и не Рэнсом. Это женщина. Я оглядываюсь через плечо и вижу лежащую Уэйд: ее ноги раздроблены, из них хлещет кровь.

Блядь.

— Накаока! — ору я. Она у нас за медика. — Вперед! Раненые!

— Уже иду, сэр!

Рэнсом вернулся и снова навис надо мной, хотя ему больно. Он уперся плечом в дверную раму, дыхание частое и прерывистое, и с него капает прямо на мои перчатки. Я мельком смотрю на руки и с облегчением вижу, что это пот, а не кровь. Должно быть, броня его спасла.

Уэйд повезло меньше. Ее статус становится критическим, он автоматически высвечивается жирным красным на моем визоре: пульс 210; функции мозга угасают.

— Васкес! — гремит Кендрик. — Сейчас самое время!

— Иду, сэр!

Цели заканчиваются. Стрельба стихает. Мы выиграли затишье... и Уэйд больше не кричит. Накаока скачет вниз по лестнице, пока грудь Уэйд содрогается в редком паническом дыхании.

— Мун, — рявкаю я. — Статус?

— На ходу. Не критично.

— Аналогично, — говорит Рэнсом, прежде чем я успеваю спросить.

Джейни появляется на площадке выше с широкоствольной пушкой в руках. Накаока и Уэйд перегородили низ лестницы, поэтому она перемахивает через перила и приземляется прямо за моей спиной.

Оружие, которое она держит — нелегальное. Это распылитель химоружия, которого у нас быть не должно.

— Кендрик! Откуда, нахрен, это взялось? В планах боя этого не было.

Я думал, он приказал надеть маски для защиты от вражеской атаки; я и не подозревал, что это мы нарушим международное право.

Джейни протискивается мимо меня плечом. Кендрик говорит:

— Это закрытая информация, лейтенант.

Химическая пушка срабатывает со звуком, похожим на хлопанье попкорна, когда Джейни выпускает веер цилиндров в задымленный коридор.

— Секретность необходима.

Статус Уэйд на моем визоре обновляется: пульс — ноль; функции мозга — прямая линия.

— Вперед! — командует Кендрик.

Я разворачиваюсь и бросаюсь в коридор.

Воздух застилает дым. Я смотрю направо, налево, снова направо. Никто не шевелится. Никто не стреляет. Пол залит кровью, сочащейся из тел в форме «Uther-Fen». Никто не кричит. Никто не стонет. Неужели они все мертвы? Что за дрянной газ был у Джейни в тех цилиндрах?

— Таттл! — гремит Кендрик по общему каналу. — Ты, Февелла и Флинн! Спускайтесь на Уровень 3. — Он расстреливает две камеры-«кнопки» под потолком.

Среди павших я не вижу гражданских, но на обоих концах коридора стальные двери. Я размышляю о том, сколько потребуется взрывчатки, чтобы снести дверь ЦТУ с петель и при этом не обрушить потолок, когда сверху падает большая серая крыса, с хлюпаньем приземляясь в кровь. Я смотрю вверх и вижу аккуратные короба вентиляции и трубы, подвешенные к бетону. Затем подталкиваю крысу носком подножки. На ее узком лбу прилеплена камера-«кнопка». Из затылка торчит гибкая антенна, прижатая к позвоночнику. Загадка того, откуда разведка знала всё, что здесь происходит, решена.

Рэнсом наклоняется посмотреть.

— Твою ж мать, — говорит он голосом, приглушенным маской. — Это что, робокрыса?

Кендрик мельком смотрит на нее, проходя мимо, чтобы осмотреть павших наемников.

— Эта тварь снаряжена в точности как Шелли. Черепная сеть, камера, передатчик. Мы с вами, считай, безнадежно устарели. — Он указывает на тело с простреленным горлом. — Этого! Мун, Рэнсом, оттащите эту тушу в конец коридора.

Они хватают тело за плечи и тащат к двери ЦТУ, оставляя кровавые полосы и кровавые отпечатки ног. Это зрелище не хуже того побоища, что я видел по пути вниз, не хуже изуродованных тел, разбросанных у моих ног, но вид этих кровавых следов пронимает меня, и я замираю, охваченный чувством, что всё это не по-настоящему.

Кто-то толкает меня в руку.

— Лейтенант, — говорит Джейни. — Вы еще с нами? Лучше попейте чего-нибудь, пока не свалились.

Она трусит за Кендриком. Я хватаю трубку с водой, просовываю ее под кислородную маску и всасываю глоток. Таттл, Февелла и Флинн вылетают с лестницы один за другим с оружием в руках, водя головами в поисках цели. Я указываю на ЦТУ.

— Вперед. За сержантом.

Следом выходит Накаока. Она тоже вооружена и готова.

— Я ничего не могла сделать, лейтенант.

— Я знаю.

Делаю еще глоток витаминизированной воды, затем убираю трубку под броню. Голова идет кругом, почти тошнит. Может, маска подтекает. Может, это церебральное истощение. Такое бывает. В клетках мозга заканчиваются ресурсы, накапливаются продукты распада, мысли путаются, и черепная сеть не может это исправить. Только время, а времени у нас нет. Собравшись с мыслями, я машу пальцем Накаоке, и мы бежим в конец коридора.

Девять человек сгрудились у двери ЦТУ. Джейни организует их, расставляя в шеренги, чтобы мы не врезались друг в друга при штурме. Я пробираюсь вперед, чувствуя, как тикают секунды. Кендрик держит ДНК-сканер, привязанный шнуром к стене. Корпус сканера пластиковый: плоский, белый, в форме капли, с микрозондом на узком конце.

— Попробуй под челюстью, — говорит Мун, приподнимая труп, который выбрал Кендрик. — Там могла скопиться кровь.

Кендрик так и делает, затем бросает взгляд на дисплей.

— Дельный совет.

Мун и Рэнсом оттаскивают тело с дороги, а Кендрик поворачивается к клавиатуре.

— Готовь бойцов, Шелли, — говорит он, набирая код.

Мой мозг всё еще тормозит. Секунды две я понятия не имею, что мы должны делать по ту сторону двери.

— Блядь, — шепчу я.

Кендрик поворачивает визор в мою сторону, занеся руку над клавишей ввода.

— Блу Паркер! — рявкаю я. — Взять живым. Коды на флешке у него на шее. Оборудование не уничтожать! Оно нам тоже нужно. Стрелять на поражение по необходимости. Целиться аккуратно!

Кендрик нажимает Enter.

Дверь отпирается с громким щелчком и открывается внутрь. Мун толкает ее на пару дюймов, затем ныряет назад, когда изнутри вылетает пуля. Джейни просовывает из-за угла свою широкоствольную пушку, вставляет дуло в проем и стреляет.

Я смотрю на вентиляцию. Она проходит прямо сквозь бетонную стену. Газ от нашей первой атаки должен был всосаться в комнату. Если внутри кто-то еще не спит, то только потому, что у них есть маски.

И у нас нет времени.

Я вышибаю дверь ногой и бросаюсь вправо, туда, где должен быть стрелок.

Комната большая. Я уже знаю, как она выглядит, по отчету разведки. Задняя половина заставлена ящиками и контейнерами: еда, электроника, оружие. Офисные перегородки отделяют эту часть от передней. С одной стороны — два небольших кабинета со стеклянными стенами. В центре оставшегося пространства — серверная стойка с двумя консолями по бокам, хотя используется только одна; вторая — резервная. Над консолями нависают большие яркие мониторы. Напротив кабинетов — крошечная кухонька с холодильником и микроволновкой, столом, диваном и еще несколькими мониторами, настроенными на «говорящие головы» медиа-идиотов из новостных каналов.

Лампы дневного света заливают пространство чистым белым светом, который отчетливо высвечивает стрелка. Это молодая девушка, блондинка, с натянутым на голову старомодным противогазом. Я узнаю ее по досье. Ее зовут Эллисон, ей четырнадцать лет, и она целится в меня из здоровенного пистолета с убийственной яростью в глазах.

Мы оба нажимаем на спуск одновременно. Ее пуля бьет мне в грудь, как кулак. Меня отбрасывает к стене, а она падает навзничь с красным цветком, расцветающим на горле.

Я не могу дышать.

При этом я абсолютно спокоен — и на этот раз сам по себе. Иконка черепной сети даже не горит. Мой мозг истощен; эмоции тоже.

Я обвожу комнату взглядом, отмечая разбросанные по полу тела. Не так много, как я ожидал. Защитники, должно быть, прячутся в проходах между штабелями припасов. У скольких из них есть противогазы и пушки?

Таттл хватает меня за руку.

— Вы в порядке, лейтенант?

Грудь сводит судорогой, и я с хрипом втягиваю воздух. Пуля — тусклая серебристая монета, расплющенная моей броней.

— Найдите Блу Паркера, — говорю я Таттлу. А затем ору по общему каналу: — Найти Блу Паркера. Живо!

Мы переворачиваем тела — не слишком церемонясь, — сверяя имена и лица. Большинство еще живы. В некоторых я не уверен. Специалист Февелла отмечает их в своем списке. Мы суммируем всех, о ком знаем: гражданские в основной части ЦТУ, мертвые наемники, тринадцать детей, которых Харви нашла на Уровне 2. Итого пятьдесят девять, но известно, что в «Чёрном Кресте» семьдесят один человек. Мы прочесываем складские ряды и находим еще семерых спящих. Остается пятеро гражданских, которых мы не досчитались, включая Блу Паркера.

Когда я возвращаюсь в основную часть ЦТУ, я вижу Кендрика, сидящего за консолью. Я протираю глаза, потому что он без шлема. Маска всё еще на нем, но шлем стоит на полу у его ног.

С самой учебки в нас вдалбливают: во время боевых операций шлем не снимается. Точка. Конец дискуссии. Сними его во время полевых учений — и начнешь всю подготовку заново.

Кендрик снял шлем, потому что говорит по спутниковому телефону «Чёрного Креста». Когда он видит мой направленный на него визор, он показывает мне средний палец.

Я всё равно иду слушать, выкрутив громкость внешних микрофонов шлема на максимум, чтобы слышать голоса на другом конце провода. Он говорит с разведкой. Они подтверждают, что исходящий сигнал на СВУ ядерного типа всё еще генерируется, так что, по крайней мере, мы знаем, что предохранитель «мертвеца» еще не сработал. Но что, если бомбы можно активировать из другого места?

Прошло меньше шести минут с начала штурма, но если мы не найдем Блу Паркера, если не отправим коды отключения — всё напрасно.

Кендрик отводит телефон от рта. Громкость в моих наушниках автоматически падает.

— Шелли, бери столько людей, сколько нужно, чтобы организовать ретрансляцию данных, и поднимайся наверх. Идет загрузка.

— Я пойду с вами, сэр, — говорит Рэнсом.

— Нет, — возражает Джейни. — Ты нужен мне здесь. Февелла, Флинн, Накаока — с лейтенантом. Шелли, сможешь забрать Хоанга на втором уровне? Харви он не нужен.

— Есть, мэм, — отвечаю я лишь с легким оттенком сарказма. Мой сержант взяла на себя командование, но я не препираюсь, потому что время критично, и она приняла верное решение. Со своей группой я бегу к лестнице.

Февелла остается внизу. Я вызываю по связи Хулио Хоанга на втором уровне и приказываю ему занять пост на лестнице. Накаока высаживается на пару пролетов выше Хоанга, а затем я оставляю позади Флинн. Даже с «мертвой сестрой» взлет по такому количеству ступенек — задача не из легких, и к тому времени, как я прохожу Флинн, мой кислородный баллон пустеет. Я срываю маску, карабкаясь по второму сверху пролету, и задыхаюсь от горячего, застоявшегося, вонючего воздуха. Снизу меня догоняет сквозняк. Бог знает, сколько в нем еще токсинов. Мне нехорошо, но от чего именно — от ядовитого газа, церебрального истощения, нехватки кислорода или самовнушения — я не знаю.

Но мне везет. Я на один пролет выше Флинн и на один ниже верха, когда мой шлем связывается с «ангелом» и начинается загрузка данных. Я переправляю их Кендрику. Сигнал проходит через шлемы солдат, стоящих на лестнице, и секунду спустя голос Кендрика звучит в моих ушах:

— Принято.

Я смотрю на загруженные данные.

Это просто фото складской зоны в задней части ЦТУ. Должно быть, одна из робокрыс сняла его и передала прямо перед тем, как газ просочился через вентиляцию. На фото мужчина в противогазе забирается в потайной люк под ящиками. Рядом стоят двое гражданских, готовых, как я полагаю, запереть его там. Я знаю, что это Блу Паркер, потому что вижу флешку на цепочке у него на шее. В руках у него планшет.

Холодный пот прошибает меня, потому что теперь я понял их план. Если всё потеряно, Блу втыкает флешку в планшет и отправляет коды дистанционно.

Я хочу спуститься обратно на Уровень 3, но у меня нет кислорода, да и всё закончится так или иначе к тому времени, как я туда доберусь.

Я не хочу оставаться здесь, потому что на площадке два обгоревших тела, а на лестнице воняет порохом, рвотой, дерьмом и кровью.

Так что я поднимаюсь — по одной ступеньке за раз.

Теперь, когда я снова на связи с «ангелом», Дельфи вернулась в мою голову.

— Оставайся на лестнице. Ты нужен для ретрансляции. — Она пытается звучать строго, но в ее голосе дрожь — совсем как в тот день, когда мне оторвало ноги.

Я прислоняюсь к раме, где раньше была дверь, и смотрю на выход из зоны сосредоточения Уровня 1. В искореженной и разбитой раме застыла пасторальная картина техасской ночи — выжженное поле и корявые деревья в режиме ночного видения. Прошло всего несколько минут с тех пор, как мы с боем прорвались в «Чёрный Крест».

Интересно, что хуже: знать или не знать?

— К черту всё, — шепчу я и подключаюсь через нашу цепочку ретрансляции к камере на шлеме Кендрика. Я ловлю картинку как раз в тот момент, когда Рэнсом открывает люк. Таттл светит фонариком в дыру.

Если бы у нас было что-то, чем можно заглушить беспроводной сигнал от планшета, мы были бы в порядке.

Но у нас ничего нет.

Всё наше снаряжение — это то, что было доступно в C-FHEIT.

— Доставайте его, — говорит Кендрик.

Джейни и Таттл хватают Блу Паркера под мышки и вытаскивают из норы. В правой руке он сжимает планшет. Флешки на шее больше нет. Она вставлена в один из портов планшета.

Ушлепок начинает визжать угрозами:

— Я взорву! Я взорву! Я взорву!

Я содрогаюсь и закрываю глаза, ненавидя его, ненавидя каждый безумный слог, который он выкрикивает голосом, сорванным от паники и страха.

— Я взорву! Я взорву! Не трогайте меня! Я взорву!

Так какого же хрена он этого не делает?

Всё стихает.

Я снова открываю глаза и вижу Блу Паркера с пистолетом, прижатым к его челюсти.

— А теперь, — говорит Кендрик голосом настолько низким, что у меня, кажется, перепонки начинают вибрировать, — мы оба знаем, что на самом деле ты не хотел убивать десятки тысяч людей вчера. Уверен, это была даже не твоя идея. И я знаю, что ты не хочешь прибавлять к счету еще тысячи трупов, потому что за это ты попадешь в ад на веки вечные, и после того, как Дьявол сдерет с тебя кожу, он будет иметь тебя, пока ты будешь лежать на раскаленных углях.

Кендрик говорит даже не со мной, но я начинаю потеть. Когда полковник угрожает, в это нетрудно поверить. Блу Паркер верит. Он начинает плакать.

— Дай мне код отключения, — говорит Кендрик.

— Он на флешке, — отвечает Паркер сорванным голосом. — Там подписано.

Джейни забирает планшет у Паркера. Экран черный, заблокирован паролем.

— Четыре, три, два, один, — дрожащим голосом говорит ей Паркер.

— И потом «бум»? — спрашивает она его.

— Нет! Клянусь.

Кендрик смотрит через ее плечо, пока она вводит цифры. На экране расцветает список файлов. Всё здесь, в алфавитном порядке:

Чикаго_запуск

Чикаго_отключение

Нью-Йорк_запуск

Нью-Йорк_отключение

— Сначала Нью-Йорк, — говорю я.

— Давай, Васкес, — говорит полковник. — Нью-Йорк. Порадуй лейтенанта.

А вдруг не сработает? А вдруг Нью-Йорк взорвется первым? Я зажмуриваюсь, пока Джейни запускает программу отключения.

— Дельфи, отвечай.

— Пока нет данных.

Тикают секунды. Затем Дельфи обращается ко всем по общему каналу:

— Устройство в Нью-Йорке обезврежено.

Крики радости эхом разносятся по лестнице, а затем доносятся слабые возгласы ликования снизу.

Следом грациозные пальцы Джейни освобождают Чикаго, и когда приходит подтверждение оттуда, она уничтожает заразу в Фениксе, Атланте и Денвере.

Всё кончено, да? Мы раздавили ТИА.

Я хочу в это верить, но что-то слышу. Слышу реактивные двигатели снаружи.

Звук в точности как в Африке: яростный рев моторов на грани слышимости. Но они меня не пугают, потому что я знаю — это наши. И я хочу их увидеть. Я хочу выйти наружу, постоять под звездами и знать, что мир не погиб. Это потребность. Руки начинают дрожать, так сильно я этого хочу. Отключившись от канала, я кричу вниз по лестнице Флинн:

— Всем подняться на один пролет. Передай по цепочке, не по связи.

— Сэр? — недоверчиво откликается Флинн.

— Без связи, — повторяю я. — Не засоряй эфир. Я просто выйду наружу.

Она передает приказ вниз. Слышу, как его повторяет Накаока. Пока Флинн топает вверх по лестнице, я оставляю свой пост и иду к выходу.

Самолеты уже совсем близко. Я их не вижу, но их рев нарастает с невероятной скоростью, когда они заходят с запада: низко, быстро и темно. Шлем фильтрует шум двигателей, но он всё равно вибрирует в моих костях и сотрясает мир. На секунду мне кажется, что я слышу, как Дельфи орет на меня, но это наверняка воображение... так иногда в белом шуме слышатся голоса.

На востоке вспыхивает свет. Ярко-белый. Это не солнце. Это ракета — огромная многоступенчатая ракета, аномально высокая колонна пламени, взлетающая из ниоткуда. До нее должно быть миль десять, не меньше, но сияние ее первой ступени прогоняет ночь прочь.

«Ванда-Шеридан» не только делает спутники; компания сама их запускает.

Ракета уходит вертикально вверх. Я не могу определить, как высоко.

Истребители пролетают мимо моей позиции. Я вижу сияние их форсажных камер, когда звуковой удар обрушивается на землю. А затем они выпускают две ракеты, пылающие шлейфы которых обгоняют истребители и уходят по дуге вверх на перехват цели — ракета начала медленный разворот на север.

Ракеты преследуют ее, но это безнадежно. Им ее не догнать.

Затем система наведения ракеты дает сбой. Думаю, истребители как-то мешают ее навигации. Она переворачивается носом вниз и взрывается.

На кратчайшее мгновение я вижу огненный шар, но не могу по-настоящему его осознать. Это словно Бог или семя новой расцветающей Вселенной — что-то такое, что просто не предназначено для человеческих глаз. Ужас отключает высшие функции мозга, и инстинкты берут верх. Мои глаза закрываются. Я резко отпрядываю назад, ныряя в спасительную тьму Уровня 1. Приземляюсь на предплечья. Стойки моей «мертвой сестры» принимают на себя первый удар, затем грудь врезается в бетон, а следом — визор. Боль прошибает затылок, черная, безвидная боль... нигде нет света. Я ничего не вижу, даже в режиме ночного видения, но мне и не нужно видеть. Я знаю, где лестница. Флинн всего в одном пролете ниже. Накаока под ней, потом Хоанг и Февелла.

Почему я не слышу их по общему каналу? Почему не горит ни одна иконка? Я не вижу никакой информации — ни на визоре, ни в моем гребаном оверлее.

К черту всё. Я просто кричу:

— Флинн, вниз! Спускайтесь! Спускайтесь! Спускайтесь!

Я и сам пытаюсь последовать своему совету, но «мертвая сестра» не шевелится. Ее суставы заклинило, и внезапно всё повторяется, как в Африке: я застрял в сломанном снаряжении.

Ударная волна настигает меня.

Рев белого шума врывается в мозг, бетонный пол содрогается, раздается раздирающий скрежет — словно рушится стальной мир, и осколки этого мира градом сыплются мне на спину и бьются о шлем.

Мне нужно добраться до лестницы. Я отчаянно хочу туда попасть. Я вкладываю всю силу в правую руку, сражаясь с заклинившим локтевым суставом экзоскелета, заставляя его согнуться, пока не дотягиваюсь до крепления на левой руке. Я срываю его, хватаюсь за следующее. Левая рука свободна, а дальше уже легко расстегнуть все остальные ремни и выкатиться из снаряжения, оставив в нем рюкзак.

Но мои робоноги работают не лучше «мертвой сестры». От них нет никакого толка. Никакой обратной связи.

Плевать.

Я тащу себя по полу на руках. Я ничего не вижу, но мне нужна эта лестница.

К тому времени, как я доползаю до нее, снаружи становится тише. Я чувствую вкус пыли в воздухе. Хватаюсь за дверную раму и подтягиваюсь, принимая сидячее положение. Мои робоноги — мертвый груз, в оверлее по-прежнему ни признака жизни. В общем канале тишина, а экран визора мертв, мертв, мертв. Я должен был бы видеть сквозь него, если вся электроника сгорела, но я не вижу. И почти ничего не слышу. Аудиодатчики не работают.

И тогда я нарушаю главную заповедь полевых операций — я снимаю шлем.

Я всё еще ничего не вижу, но теперь слышу протяжный южный говор Рэнсома:

— Площадка 5, лестница свободна.

Слышу тяжелый топот по меньшей мере двух экзоскелетов, поднимающихся по ступеням.

— Площадка 6, лестница свободна.

— Вам не стоит сюда подниматься!

Я пытаюсь это крикнуть, но мой голос настолько осип, что слова выходят хриплым рычанием, отдающимся от бетона.

— Снаружи только что рванула ебаная ядерная бомба.

— Шелли?! — орет Рэнсом так громко, что, клянусь, еще пара кусков потолка отрывается и падает на пол.

Игнорируя мой совет, он взбегает по лестнице. Он не один. Наконец я вижу мерцание света, сине-белое, как луч светодиодного фонарика, но свет разбит на сотни осколков, словно сияющие куски стекла.

— Черт подери, Шелли! — Это Кендрик, и он в ярости. — Какого хрена у тебя шлем не на голове? Почему ты не в канале? Где, мать твою, твое снаряжение?

Я не могу оторвать взгляда от этих осколков света. Никогда раньше не видел ничего подобного.

— Что это за свет такой странный?

— Что?

— Как вы вообще видите, куда идете, когда свет так раздроблен и рассеян?

Я слышу слабый вздох суставов его «мертвой сестры». По звуку понимаю, что он прямо передо мной, но всё, что я вижу — это безумное сияние, зазубрины и грани.

— Как будто смотришь глазами мухи.

Затем свет вонзается мне прямо в мозг, словно раскаленная игла. Глаза зажмуриваются от агонии, голова дергается назад, ударяясь о дверную раму.

— Сука.

— Ты должен был быть в своем гребаном шлеме!

— Он сломан! Я в нем ничего не вижу и не слышу!

— Что с ним такое? — спрашивает Рэнсом.

Я бы и сам хотел это знать.

— Откуда ты знаешь, что это был ядерный взрыв? — спрашивает Кендрик.

— Я видел огненный шар.

— Ты смотрел на него? Иисусе. — В каждом слоге пульсирует его гнев. — Мне нужно посветить тебе в глаза. Смотри мимо моего плеча и не моргай.

— Я не вижу твоего плеча, блядь.

— Угадай.

Я заставляю себя открыть глаза, и свет возвращается, но на этот раз он не такой яркий.

— Боже милостивый, — бормочет Кендрик. — Ну ты и везучий сукин сын. Думаю, дело в твоем оверлее. Поверхность потрескалась, как разбитое стекло.

Рэнсом говорит:

— Поставишь новые линзы, Шелли. Починят.

— Ага. — Если мир снаружи еще существует. Я откидываюсь на дверную раму и стараюсь об этом не думать. — Как там остальные внизу?

Слышу шелест «костей» Кендрика — он снова встает в полный рост.

— Про Уэйд ты знаешь. В остальном — мелкие травмы, обвалов от взрыва нет. Те парни времен холодной войны знали, как строить бомбоубежища.

Я рассказываю ему о ракете и об истребителях, которые перехватили ее здесь, посреди ничего.

— Те пилоты... если бы их здесь не было, может, она ударила бы по Остину или Сан-Антонио, но они не позволили. Они сбили эту ракету. И она могла бы просто упасть, но нет. Она подорвала заряд. Сэр, она их испарила.

Кендрик секунд двадцать тихо матерится. Затем берет себя в руки.

— Встать сможешь?

— Нет. Ноги сдохли — так же, как шлем и снаряжение.

— ЭМИ, — рычит Кендрик. — Этот взрыв выжег твои схемы. Ты слишком уязвим, черт возьми. Тебе нужна другая конструкция.

— По ощущениям, черепная сеть тоже накрылась.

— Даже если так, толку об этом думать сейчас нет. Тебя нужно раздеть, на случай если на одежде осела радиация.

С бронежилетом, курткой и футболкой проблем не возникает. С брюками они мне помогают.

— Ладно, Рэнсом, — говорит Кендрик. — Тащим его вниз. Бери за другую руку.

— Вы пожалеете, что притащили меня туда, когда придется выносить обратно.

— Справимся.

Они тащат меня через шесть пролетов на Уровень 2, где держат оставшихся террористов. Свет еще горит — маломощные светодиоды создают жизнерадостное подобие дневного света.

— Похоже на гребаную картину Пикассо.

Меня кладут на кафельный пол в душевой. Кто-то включает ледяную воду, которая бьет мне по голове и плечам.

— Бля.

В руку мне тычут пластиковую бутылку. Я хватаю ее.

— Отмойся хорошенько, — командует Кендрик. — Рэнсом, проследи.

— Есть, сэр.

Слава богу, вода начинает теплеть.

Через несколько минут я уже в одной из комнат на Уровне 2, сижу на чьей-то кровати с бутылкой воды, которую Рэнсом раздобыл в каких-то запасах «Чёрного Креста». Откручиваю крышку и делаю глоток. Вода холодная, не витаминизированная, и она обжигает мое саднившее горло. Глаза тоже начинают нестерпимо болеть — разрушенные линзы оверлея раздражают ткани под ними. А от синяка, оставленного пулей той девчонки, при каждом вдохе болит грудь.

— Эй, лейтенант.

Это Флинн.

— Я украла для вас кое-какую одежду.

— Надеюсь, не форму «Uther-Fen»?

— Нет, сэр. Гражданское. Чтобы вы не замерзли при эвакуации.

Поскольку я не вижу, что делаю, она помогает мне одеться. Трикотажный пуловер и мягкие брюки.

— Это пальто, — говорит она, кладя мне на колени кусок плотной ткани. — Когда будем готовы выходить.

— Есть новости, когда это случится?

Отвечает Кендрик, его голос доносится со стороны двери:

— Скоро. Разведка захочет разобрать это место по косточкам, так что нас эвакуируют в кратчайшие сроки.

— Мое снаряжение. Рюкзак, оружие, всё... оно осталось на Уровне 1.

— Оставим его там на случай заражения. Как голова? Совсем хреново?

— Да. — Теперь уже нет сомнений, что черепная сеть мертва. Она должна регулировать химию моего мозга, но она этого не делает, и я не в порядке. Я стремительно скатываюсь в яму, проваливаясь сквозь какое-то внутреннее измерение во тьму, которая с каждой минутой становится всё тяжелее.

— У меня нет транквилизаторов, — говорит Кендрик. — Придется держаться.

— Да... знаете, это гребаное чудо, что мы потеряли только Лейлу Уэйд.

— Да, чудо. Послушай, не знаю, слышал ли ты, но Блу Паркер признался, что это змеиное гнездо финансировала госпожа Тельма Шеридан. Он предлагает дать показания в обмен на сделку.

— Значит, доказательства есть. — Я хочу верить, что Шеридан это не сойдет с рук, но деньги умеют искажать факты или заставлять их исчезать. — Думаете, она всё еще сможет откупиться?

— Попытается.

— Полковник, мы не можем ей этого позволить.

— Успокойся. На сегодня ты сделал достаточно.

— Да. Я убил кучу народа, даже не знаю сколько. Я убил ребенка. Мне пришлось — потому что Шеридан решила развязать войну. Ебаную войну. Потому что за деньги действительно можно купить всё.

— Всё что угодно, — соглашается Кендрик. — Ядерные бомбы, революцию, безмозглых последователей.

Я думаю о четырнадцатилетней Эллисон, которая изо всех сил пыталась всадить пулю мне в сердце.

— Думаете, за деньги можно купить чистые руки?

Кендрик хмыкает.

— К «драконам» чувство вины не липнет. Если бы липло, они бы не занимали то место в мире, которое занимают.

Я имел в виду свои руки, но, думаю, он это понял.

— Мы сделали доброе дело сегодня, Шелли. А когда тебя снова подключат к сети, чувство вины уйдет.

Прибывает подкрепление. Гражданских пленных эвакуируют, после чего Кендрик передает контроль над «Чёрным Крестом» группе разведки. Рэнсом говорит мне, что все они в дозиметрах. Ему и Таттлу приходится тащить мою задницу обратно через шесть пролетов наверх. Они оба крепкие парни. С моим весом суставы их экзоскелетов начинают проскальзывать, но они доставляют меня к задней аппарели ожидающего «Чинука». Я не хочу, чтобы меня несли ни единым лишним шагом, поэтому говорю им:

— Посадите меня с краю на скамью.

Таттл что-то говорит, но у меня больше нет шлема, нечем усилить слух, так что я не могу разобрать его слова из-за рева двигателей.

— Черт подери, говори громче! — Моя черепная сеть мертва, и мой нрав теперь такой же острый, как битое стекло. — Думаешь, я хоть что-то слышу за этим шумом?

— Я говорю — впереди полно пустых мест!

— Отряд перелезет через меня. Сажайте здесь.

— Здесь так здесь, — говорит Рэнсом, по голосу узнаю того, кто остался рядом.

Они усаживают меня на край скамьи. Один из них топает обратно вниз по рампе.

— Ты как, лейтенант? — спрашивает Рэнсом.

— Нормально, — лгу я. — А ты?

— Дышать больно, но ребра вроде целы.

— Если бы ты тащил меня по той лестнице со сломанными ребрами, я бы тебе задницу надирал.

— Есть, сэр.

Слышится глухой стук: он заталкивает свой рюкзак под скамью. Я слышу, как он отстегивает «кости», готовясь к полету — по уставу это положено делать снаружи, перед посадкой в вертолет, но я молчу. Шаги и усталые ругательства дают понять, что заходят остальные солдаты. Рюкзаки с глухим буханьем падают на пол. Потолочные стеллажи дребезжат и лязгают — это туда загружают сложенные каркасы «мертвых сестер». Затем скамья прогибается: Рэнсом садится рядом со мной.

— Присматриваешь за мной?

— Я прикрываю вам спину, сэр. Только и всего.

— Взаимно. Хотя сейчас от этого мало толку.

— Вы сегодня там были сущим демоном из ада, сэр.

Полагаю, это комплимент.

По привычке я перевожу взгляд, чтобы проверить статус отряда на визоре — которого на мне, конечно же, нет. Я тихо матерюсь. Быть отрезаным от общего канала связи (gen-com) означает, что я не знаю, где люди и что вообще происходит. Я не могу выпустить общий запрос, но я всё еще офицер и могу стать занозой в заднице, если захочу. Я повышаю голос, общаясь по старинке:

— Перекличка! Кто здесь?

Женский голос отвечает:

— Сержант уже проводит перекличку по общему каналу.

Голос тихий и гнусавый, и секунду я его не узнаю. Затем понимаю: это специалист Харви, говорит со сломанным носом.

— Черт подери, Харви! Я сказал: проводим перекличку вслух.

— Есть, сэр.

— Так где Кендрик?

У нас установлен порядок переклички: по убыванию звания, по возрастанию имени.

Джейни отвечает со стороны открытой аппарели:

— Полковник эвакуируется позже.

— Значит, вы следующая, сержант. Называйтесь!

— Васкес.

— Февелла.

— Харви.

— Мун.

— Накаока.

— Рэнсом.

— Таттл.

— Флинн.

— Хоанг.

— Джонсон.

Наступает тишина — в тот момент, когда должна была отозваться Уэйд. Затем я слышу лязг еще одной «мертвой сестры», отправляющейся на верхнюю полку, и стук рюкзака, убираемого под скамью.

— Можете подвинуться, сэр? — спрашивает Джейни.

Я прижимаюсь к Рэнсому, освобождая ей место с краю.

— Всё снаряжение закреплено как надо? — спрашиваю я ее.

— Так точно, сэр.

Механизмы взвывают, закрывая заднюю аппарель. Двигатель «Чинука» набирает обороты.

Я наклоняюсь к Джейни. Мой лоб стукается о ее шлем.

— Есть данные по группе сержанта Нолана?

Нолан и двое рядовых остались на блокпосту предателей, чтобы избавиться от пикапов.

— Не удалось связаться с Гайденс, сэр.

— Значит, по Фернандесу и Антонио новостей нет?

Их отправили с Троем и грузовиком Нацгвардии.

— Пока нет, сэр.

— Ого! — восклицает Рэнсом с другой стороны. — Я-то думал, в меня только дважды попали, а в броне три сплющенные пули! И это только спереди. Готов спорить, в спине полно осколков.

Я чувствую, как он наклоняется через меня, пока «Чинук» начинает взлет.

— Эй, сержант, а у вас сколько?

— Я не шла в первой волне штурма, — откликается Джейни. — У меня ни одной.

Я помню, что получил одну пулю в робоногу и одну в грудь от малышки Эллисон. Я касаюсь груди и морщусь от боли; нащупываю центр, где ткани припухли. Пуля попала гораздо ближе к горлу, чем я думал. Будь она чуть выше — и меня бы здесь не было. Просто невезение, наверное.

Нет. Я думаю не об этом. Я не хочу умирать. Не хочу.

Мне нужно знать, что Лисса жива. Я хочу снова увидеть ее, отца, Эллиота. Но моя черепная сеть мертва, и ничто не сдерживает черную пустоту, просачивающуюся в грудь.

Я чувствую, как Джейни прижимается ко мне. Меня вздрагивает от влажного тепла ее дыхания у самого уха.

— Вы сняли шлем, сержант?

— Я должна спросить вас не по связи, сэр. Зачем вы вышли наружу?

Все в отряде в шлемах, которые способны отфильтровать шепот из шума двигателей.

— Мы не «вне связи».

— Все отключили усиление аудио, сэр. Только вы и я. Так зачем вы вышли? Полковник орал вам оставаться внутри.

Дельфи тоже на меня орала. Я слышал ее голос в белом шуме двигателей.

— У меня аудио барахлило. Может, помехи от самолетов.

Джейни давит сильнее:

— И всё же, зачем вы вышли?

— Просто захотелось.

Мне очень, очень этого хотелось.

Джейни говорит:

— Жаль, что Бог получил удар под дых. Он мог бы предупредить вас, чтобы вы сидели внутри.

По мне пробегает дрожь. Джейни не знает, что Красная Зона снова навестила меня на подступах к «Чёрному Кресту». Красная Зона всегда была на моей стороне, нашептывая предчувствия опасности... но когда я услышал приближение истребителей, что-то в моей голове потребовало, чтобы я вышел наружу. Почему?

Кажется, я знаю. Вплоть до самого взрыва всё, что я видел, ретранслировалось через «ангела» и сохранялось для потомков.

Джейни я говорю:

— Вышла отличная драма, не находишь? Зубодробительный финал второго эпизода: я воочию вижу, как испаряются те пилоты.

Я слышу в ее голосе гнев:

— Это не ебаная шутка, сэр.

— Я и не шучу. Красная Зона вернулась, Джейни, и она со мной играла. Она играла с моим оборудованием. Она вывела меня в ту гребаную дверь.

Я чувствую, как она отстраняется. Она думает, что я сумасшедший. Может, так и есть.

Но через несколько минут я снова чувствую ее дыхание у уха.

— Я не хочу быть марионеткой. Нам нужно ее уничтожить.

— Красную Зону? Весь этот ебаный эпизод случился потому, что Тельма Шеридан пыталась уничтожить Красную Зону. Она убила тысячи людей и нанесла ядерный удар по стране — а Красная Зона всё еще здесь! Хочешь избавиться от нее? Тогда тебе придется играть в игры покруче, чем «драконы». Ты сможешь?

— Я не хочу так жить.

Я спрашиваю ее о том же, о чем Кендрик спрашивал меня:

— С чего ты взяла, что у нас есть выбор?

Она не отвечает. Больше она со мной не заговаривает.

В конце концов мы где-то приземляемся.

Двигатель затихает, становится лучше слышно. Джейни встает; Рэнсом тоже, но он оставил свой шлем на сиденье — я обнаруживаю это, когда задеваю его локтем. Потолочные стеллажи гремят — снимают «мертвых сестер». Из обрывков разговоров я делаю вывод, что нас доставили в Сан-Антонио и что дано разрешение снять шлемы. Должно быть, объявление прошло по общему каналу, но я не подключен. Не слышу Облака. Не вижу мира. Не могу ходить. Мне хочется во что-нибудь врезаться кулаком.

Раздается ровное жужжание электронного механизма, за которым следует порыв воздуха, пахнущий пылью и авиационным топливом — открывается аппарель. Резким голосом Джейни произносит:

— Харви, позаботься о лейтенанте Шелли.

Нетрудно догадаться, что она всё еще на меня зла.

— Есть, сержант.

Судя по всему, прямо передо мной стоит Ванесса Харви.

— Подвози! — орет она. Затем более тихим голосом: — Лейтенант, вы в это не поверите.

— Во что?

— Вам привезли инвалидное кресло.

Это модель старой школы — никакой электроники, — но к нему приставили санитара.

Наступил рассвет. Я понимаю это по пурпурным осколкам света; они такие тусклые, что совсем не режут глаза, пока меня везут по летному полю. Топот моих солдат, следующих за мной — утешительный звук. Впереди появляется белый искусственный свет. Он становится ярче, прогоняя рассвет светящимися фрагментами такой интенсивности, что я пригибаю голову. Колеса кресла переезжают через порог, и воздух становится спертым и неподвижным. Я внутри, кондиционер не работает. Вокруг много людей. Щелкают затворы камер, вспышки бьют в лицо. Я пригибаю голову еще ниже и закрываю глаза рукой.

— Что за херня здесь происходит? — рычу я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Таттл отвечает:

— Фотосессия. — Затем в его голосе слышится страх, он шепчет: — Бля! Генералы!

Вот теперь мне правда хочется во что-нибудь врезаться кулаком.

Вокруг меня всё пришло в движение, люди переговариваются вполголоса. Я всё еще прячусь за ладонью, когда мое кресло останавливается.

— Лейтенант Шелли, — произносит мужской голос, который звучит подозрительно знакомо. — Я хочу поблагодарить вас и ваше подразделение за то, что вы сделали этой ночью. Вашим героизмом были спасены бесчисленные жизни, и вся наша благодарная нация говорит вам спасибо.

Это ебаный президент.

Не то чтобы я за него голосовал.

Но Кендрик надерет мне задницу, если я начну хамить или не смогу вести себя с достоинством, подобающим офицеру армии Соединенных Штатов. Поэтому я опускаю руку на подлокотник, выпрямляюсь и открываю глаза навстречу боли от потолочных ламп. Вокруг раздается вздох и шушуканье — должно быть, мои глаза выглядят паршиво, но я игнорирую это. Я смотрю примерно в ту сторону, где должен находиться президент, и произношу: «Спасибо, сэр» — голосом, всё еще сухим и охрипшим.

Кто-то касается моей правой руки. Я настолько ошарашен, что дергаюсь в кресле. Джейни шипит мне на ухо:

— Пожми руку президенту.

Блядь. Но я выполняю свою работу. Собравшись, я смотрю вверх. На этот раз мне есть что сказать.

— Прошу прощения, сэр. Наш LCS общается через бюллетени общего канала связи, но я больше не подключен. Отказ оборудования. И мой сержант еще не успела проинформировать меня о нашей повестке дня.

Последнее я произношу сквозь зубы, давая Джейни понять: мне плевать, насколько она зла, я надеру ей задницу, как только мы отсюда выберемся. А затем я протягиваю руку.

Президент пожимает ее.

— Совсем не нужно извиняться, лейтенант Шелли. Для меня честь познакомиться с вами.

Следующим пунктом программы оказывается «убрать-чокнутого-киборга-с-глаз-долой», и я только за. Санитар толкает мое кресло мимо разбитых призрачных фигур, в которых я угадываю людей. Позади продолжают щелкать камеры и сверкать вспышки — президент переходит к приветствию остальных бойцов нашего двойного LCS, благодаря их за службу.

Звуки церемонии вскоре остаются позади. Я слышу мягкое шипение колес по плитке пола, изумленный шепот моих солдат, вырвавшихся с фотосессии, и топот их ботинок. Санитар поворачивает кресло за угол. Воздух становится чуть холоднее. Мои солдаты не следуют за нами. Я слышу их шаги дальше по коридору. Мне становится страшно вдали от них.

— Что, черт возьми, происходит?

Голос впереди произносит:

— Шелли, это я.

Думаю, у меня отвисает челюсть — что оказывается весьма кстати, потому что Лисса прижимается своими губами к моим и, обхватив руками мою голову, дарит мне долгий-долгий поцелуй. Из всех мыслей, что могли прийти в голову, первой всплывает одна: я чертовски рад, что Кендрик заставил меня принять душ.

Едва касаясь ее губ, я шепчу:

— Лисса, я не знал, жива ли ты вообще. Кендрик сказал, что тебя попытаются вытащить...

— Вытащили. Я в порядке. Меня привезли сюда. — Она отстраняется. — Майор Чен здесь.

Он заявляет о своем присутствии, заговорив своим ровным, прагматичным голосом.

— Хочу похвалить тебя, Шелли, за то, что ты сделал то, что должно.

— Спасибо, сэр, но это была победа полковника Кендрика.

В мыслях я возвращаюсь в «Чёрный Крест». Я снова слышу рев самолетов и хочу их увидеть — мне нужно их увидеть, поэтому я выхожу наружу — и смотрю, как начинает падать ракета.

— В конце я всё запорол, майор. Но хочу поблагодарить вас за то, что вытащили Лиссу.

— Это тоже была победа Кендрика.

Он делает шаг вперед. Я напрягаюсь, когда он берет меня за запястье.

— Это тебе.

Он вкладывает мне в руку что-то матерчатое. Я ощупываю знакомую форму: гладкая, прочная ткань, вшитая сеть микропроводов. Это черепная шапочка.

— В нее уже загружен твой профиль.

Мне страшно ее надевать. Если ЭМИ выжег микросферы в моем мозгу, то шапочка мне ничем не поможет.

— Шелли? — спрашивает Лисса, и в ее голосе слышится тревога. — Ты в порядке?

Но ведь сферы — органические, так? А органические структуры невосприимчивы к ЭМИ.

Я наклоняю голову и натягиваю шапочку, плотно прижимая ее к коже. Затем задерживаю дыхание. Две секунды, три... и я чувствую, как она начинает работать, прогоняя тени прочь. Я еще раз провожу рукой в перчатке по шапочке, а затем улыбаюсь Лиссе.

— Я в порядке, детка. Всё отлично.