В тюлетском обиталище Муре стояла непроглядная темень. Ледяной сквозняк вывел безумца из оцепенения, в которое он впал после вечернего припадка. Несколько мгновений он неподвижно сидел у стены с открытыми глазами, пытаясь охладить пылающую голову о камень, и хныкал, как грудной младенец. По ногам сильно дуло, воздух был пропитан влагой. Муре поднялся, огляделся и заметил, что дверь распахнута.

– Марта ее не закрыла, – громко сказал безумец, – значит ждет меня. Я должен идти.

Муре шагнул через порог и сразу вернулся, ощупал одежду, как делает аккуратный человек, чтобы ничего не забыть, после чего тщательно прикрыл дверь и пересек первый двор неторопливой походкой фланера. Во втором дворе он заметил надзирателя и остановился подумать, но тот исчез, и Муре оказался перед новой открытой дверью, ведущей наружу. Он не удивился и не торопясь закрыл за собой и ее.

– Она добрая, да-да, добрая, – бормотал он, – услышала, как я зову ее… Ладно, уже поздно, пора возвращаться, чтобы домашние не забеспокоились.

Муре пустился в путь, не задаваясь вопросом, почему оказался в чистом поле. Шагов через сто он забыл об оставшейся за спиной лечебнице, решив, что возвращается от знакомого винодела, а на перекрестке пяти дорог понял, где находится, и засмеялся.

– Ну и дурак же я, решил забраться на холм со стороны Сент-Этропа, а следовало взять левее, тогда через полтора часа оказался бы в Плассане.

Муре двигался по главной дороге вдоль полей, с симпатией поглядывал на каждый покосившийся километровый столб и с интересом рассматривал деревенские дома. Пепельно-серое, в розовых шлейфах, небо освещало ночь бледным отсветом затухающего костра. Начинался ливень, с востока задувал влажный ветер.

– Проклятая погода! Нужно поторопиться, – сказал себе Муре, с тревогой взглянув на небо. – Ветер восточный, скоро начнется потоп! Одет я неподходяще, а до Плассана еще далеко.

Он запахнул на груди полы куртки из грубого серого сукна, пришедшей в Тюлете в полную негодность. Глубокая ссадина на подбородке сильно болела, но Муре этого не чувствовал и лишь то и дело машинально поглаживал ее ладонью. На дороге никого не было, только спускалась с холма неторопливая тележка. Возница дремал и на дружеское приветствие Муре не ответил. Ливень накрыл Муре на мосту через Вьорну, он заворчал: «Нет, этак невозможно, дрянной дождь, знал бы, что погода испортится, взял бы зонт, поберег бы одежду!» Полчаса, сидя под мостом, он слушал журчание воды, потом вернулся на дорогу и вскоре вошел в Плассан, тщательно обходя лужи.

Время близилось к полуночи, но Муре полагал, что еще нет и восьми. Он шел по обезлюдевшим улицам, расстраиваясь, что заставляет жену так долго ждать. «Она, должно быть, совсем растерялась, – думал он. – Обед остынет… А уж Роза как разозлится!»

Он оказался на улице Баланд, перед дверью своего дома, и спохватился, что у него нет ключа, но стучать не стал. Света не было ни в одном окне, и безумец насторожился: животный инстинкт бил тревогу. Муре отступил в тень соседних домов и снова оглядел фасад, потом, приняв решение, обошел дом по тупику Шевийотт. Садовая калитка, на его беду, оказалась запертой на засов. Муре мгновенно впал в ярость и с размаху ударил в нее плечом. Разбухшая от воды доска треснула, он изумился и тут же попробовал починить дверку.

– С чего это я так разошелся, вместо того чтобы постучать? Новая дверца обойдется по меньшей мере в тридцать франков! – пробормотал он, внезапно пожалев о своем поступке.

Муре оказался в саду, поднял глаза, увидел на втором этаже ярко освещенную спальню, решил, что жена ложится спать, и ужасно удивился. Ну да, он же заснул под мостом, пережидая ливень, и, должно быть, прошло много времени. Окна господина Растуаля и супрефектуры были темными, а вот на верхнем этаже его дома, за плотными шторами на окне комнаты аббата Фожа, мелькнул свет лампы, уподобившись глазу, сверкающему на фасаде. Этот глаз словно бы обжигал Муре. Он сжал горячими ладонями виски, его бедная голова шла кругом от некоего чудовищного воспоминания, от полузабытого кошмара, в котором не было ничего определенного, кроме давнишней угрозы ему самому и его родным. Эта угроза медленно разрасталась, становилась смертельной и могла вот-вот поглотить весь дом… если только он его не спасет.

– Марта, Марта, – тихо позвал он. – Иди сюда и забери детей.

Он начал искать жену в саду – и не узнал свой сад. Тот словно бы стал больше, опустел, выглядел серым и напоминал кладбище. Исчезли кусты самшита, куда-то подевался салат, деревья оказались в других местах. Муре вернулся назад и опустился на колени, чтобы проверить, не слизни ли сожрали зелень. Сильнее всего он переживал за самшит, как за живой уголок дома. Кто убил его кусты? Чья коса уничтожила все, даже фиалки, любовно высаженные у террасы? Проявленная жестокость разбудила зверя, и из груди Франсуа вырвалось глухое рычание.

– Марта, Марта, где ты? – снова позвал он, обогнул террасу справа и пошел к маленькой оранжерее.

Она оказалась завалена высохшими ветками и обрубками фруктовых деревьев, похожими на мертвые руки. В одном углу, на гвоздике, висела клетка, в которой Дезире держала своих птиц. Выглядела она жалко – дверца была покорежена, прутья торчали в разные стороны. Безумец отпрянул, обуянный страхом, как будто заглянул в открытый люк погреба. Кровь ударила в голову, он пытался и не мог вымолвить ни слова; поднялся на террасу и прошел, то и дело спотыкаясь, мимо закрытых окон и двери. Нараставшая ярость придавала ему звериную гибкость, он весь подобрался, шагал бесшумно и выискивал любую щель. Ему хватило подвальной отдушины, он словно бы уменьшился в размерах и с кошачьей ловкостью проскользнул внутрь, царапая стену ногтями. Муре был в своем доме!

Дверь подвала закрывалась только на щеколду. Муре, двигаясь в густом мраке прихожей на ощупь, толкнул кухонную дверь. Спички всегда лежали слева, на полочке, он зажег стоявшую на каминной доске лампу, ухитрившись при этом ничего не разбить, потом огляделся. Судя по жуткому беспорядку, вечером в доме пировали: грязные тарелки, блюда и стаканы занимали весь стол, неостывшие кастрюли громоздились в раковине, на стульях и даже на полу, кофейник, забытый на топившейся плите, булькал, выпятив вперед пузатый бок, как пьяница. Муре сдвинул его в сторону, аккуратно составил кастрюли, понюхал стаканы и рюмки и пересчитал тарелки и блюда, ворча все громче и раздраженнее. Эта кухня ничем не напоминала его чистую и прохладную кухню удалившегося от дел коммерсанта. Тем, что здесь съели, можно было накормить посетителей харчевни, подобное варварское обжорство грозило несварением.

– Марта, Марта! – в отчаянии позвал Муре и вернулся в прихожую с лампой в руке. – Ответь мне, где они тебя заперли? Нужно уйти отсюда, сейчас же, немедленно!

Он перешел в столовую и увидел распахнутые дверцы шкафов справа и слева от печи. На одну из полок из порвавшегося серого бумажного кулька высыпались кусочки сахара. Наверху стояла бутылка коньяка с отбитым горлышком, его заткнули тряпочкой. Муре залез на стул, чтобы проверить шкафы, и нашел их в ужасном состоянии. Все бутылки с наливками и банки с джемами были открыты, фрукты надкусаны; вся провизия оказалась перепачкана и перемешана, словно тут прошло целое полчище крыс. В шкафах не оказалось только Марты. Тогда он посмотрел за шторами, под столом, где пол был усыпан костями и сухими хлебными крошками. На клеенке остались липкие следы от стаканов. Муре пересек коридор, чтобы поискать в гостиной, но на пороге остановился в недоумении: это была другая, чужая, комната. Его несказанно удивили светло-сиреневые обои, ковер в красных цветах, новые кресла, обитые вишневым дамастом. Он закрыл дверь.

– Марта! Марта!

Муре стоял посреди прихожей, пытался думать и никак не мог успокоить хриплое дыхание, вылетавшее из горла. Где он находится? Что это за дом? Кто его так переделал? Воспоминания истаивали, переплетались. Он видел тени, крадущиеся вдоль стены коридора, сначала две черные – бедные, вежливые, пытавшиеся остаться незаметными; потом две серые – подозрительные, гадко хихикающие. Он поднял лампу, огонь рванулся вверх, тени увеличились в размерах, удлинились, дотянулись до лестницы, заполнили, поглотили весь дом. Какая-то дрянь вроде фермента разложения подтачивала дерево, покрывала ржавчиной железо, разрушала стены. Муре услышал, как дом рассыпается, подобно отсыревшей штукатурке, тает, как комок соли в теплой воде.

Сверху доносился звонкий смех, от которого у него волосы поднялись дыбом. Он поставил лампу на пол и отправился искать Марту – на четвереньках, бесшумно, легко и мягко, совершенно по-волчьи. На площадке второго этажа несчастный присел на корточки перед дверью спальни, где горел свет. Должно быть, Марта раздевалась, собираясь лечь.

– Ох и хороша у них кровать! – Голос Олимпии. – Лежишь, как в пуховом гнездышке, Оноре!

Женщина смеялась, извивалась, подпрыгивала под одеялом как ребенок.

– С первого дня в этом доме я хотела понежиться в их кроватке… Прямо с ума сходила от одной только мысли! Каждый раз, когда видела на ней эту дылду, нашу хозяйку, умирала от желания столкнуть ее на пол, чтобы занять это место… Как же тепло! Меня будто ватой обложили.

Труш стоял у туалетного столика и перебирал флаконы.

– У нее много духов… – бормотал он себе под нос.

– Пока ее нет, можем занять эту чудную комнату! Она до нас не доберется – я задвинула засовы… Ты простудишься, Оноре, ложись скорее.

Он открыл ящики комода, чтобы покопаться в белье.

– Надень-ка вот это… – Он кинул Олимпии ночную рубашку. – Она вся в кружевах. Всегда мечтал провести ночь с женщиной, одетой в кружева… А себе я возьму красный колпак… Ты сменила простыни?

– Незачем, они еще свежие… Марта чистюля, так что я не брезгую.

Труш наконец собрался ложиться, и Олимпия крикнула:

– Поставь грог на столик рядом со мной, не ходить же за стаканом на другой конец комнаты! А знаешь, толстячок, мы сейчас похожи на самых настоящих домовладельцев.

Они лежали рядом, натянув одеяло до подбородка, и наслаждались нежным теплом.

– Славно я сегодня поужинал, – произнес Труш после паузы.

– И выпил недурно! – со смехом добавила Олимпия. – Я тоже себе не отказала, перед глазами все так и кружится… Одно плохо – мамаша никак не отстанет, сегодня она меня совсем извела. Я и шагу не могу сделать по дому… Что толку, если хозяйки нет, а мамаша остается? Весь день испорчен.

– А аббат, часом, не собирается съехать? – спросил Труш, поразмыслив над словами жены. – Если его сделают епископом, он все равно отдаст дом нам.

– Не обязательно, – капризно-злым тоном ответила Олимпия. – Мать может захотеть оставить его себе… А как славно мы зажили бы тут с тобой! Я бы переселила хозяйку в комнату брата, наврав, что так будет полезнее для ее здоровья… Передай мне стакан, Оноре.

Оба выпили и завернулись в одеяла.

– Не так-то легко будет выдавить их отсюда, но попробовать можно. Думаю, аббат давно бы съехал, если бы не боялся, что хозяйка устроит скандал… А я вот наговорю ей всякого, она сама их и выдворит.

Труш сделал еще глоток грога.

– Что, если я за ней приударю? – шепнул он.

– Не получится! – Олимпия расхохоталась, как от щекотки. – Ты слишком стар и недостаточно красив. Мне все равно, но она тебя не захочет, это точно… Позволь уж мне заморочить ей голову. Я уберу мамашу и Овидия, раз они не желают вести себя по-родственному.

– А если не сумеешь, – все так же шепотом сказал Труш, – я по всему городу распущу слух, что аббат спит с хозяйкой. Поднимется такой шум, что он сразу сменит жилье.

Олимпия села в подушках.

– Неплохая идея! Завтра же и начнем. Через месяц дом станет нашим… Я тебя расцелую – авансом, за труды.

Они ужасно развеселились и принялись обсуждать, как все устроят в спальне: передвинут комод, перетащат два кресла из гостиной. Языки у Трушей заплетались все сильнее.

– Ты дрыхнешь… – запинаясь, произнесла Олимпия. – Храпишь с открытыми глазами. Дай мне лечь с того края – хочу дочитать роман, сна ни в одном глазу.

Она вскочила, сдвинула мужа к стене, как тяжелое бревно, и продолжила чтение, но на первой же странице отвлеклась и бросила встревоженный взгляд на дверь. Ей послышалось глухое ворчание, и она разозлилась.

– Знаешь ведь, что я ненавижу подобные шутки, – буркнула она и пихнула мужа локтем в бок. – Хватит рычать… Можно подумать, что за дверью притаился волк. Ладно, продолжай дурить, если нравится! Каким же мерзким ты иногда бываешь!

Разозленная женщина, высосав дольку лимона из грога, вернулась к книге, а Муре бесшумно убрался от двери, поднялся на следующий этаж, опустился на колени и заглянул через замочную скважину в комнату аббата. Из груди помешанного рвалось имя Марты, он обводил взглядом углы, желая убедиться, что жену не спрятали ни в одном из них. Комнату заполняли тени, стоявшая на краю стола лампа высвечивала на полу небольшой круг, и писавший священник казался большим черным пятном. Муре остановил взгляд на кровати, где валялась шляпа. Труши сказали, что Марта теперь ночует здесь, но холодная железная койка напоминала могильную плиту, а не ложе страсти. Глаза Муре постепенно привыкали к тени, и он стал яснее различать предметы. В этот момент аббату послышался шорох, и он обернулся; при виде бледного лица Фожа глаза безумца налились кровью, в углах губ выступила пена… Он едва удержался от вопля, на четвереньках преодолел лестницу и пополз по коридорам, повторяя тихим голосом:

– Марта! Марта!

Муре обыскал пустую комнату Розы, комнаты Трушей, забитые украденными вещами, бывшие детские, где разрыдался, наткнувшись на пару крохотных ботиночек Дезире. Он поднимался, спускался, цепляясь за перила, двигался вдоль стен, на ощупь обходил комнаты и ни разу не споткнулся, хранимый удивительной ловкостью безумца. Очень скоро в доме не осталось места, от подвала до чердака, которое бы он не обнюхал. Ни Марты, ни детей здесь не было, отсутствовала даже кухарка. Дом пустовал. Так пусть же обрушатся его стены! Муре сел на ступеньку между вторым и третьим этажом и попытался справиться с дыханием, высоко вздымавшим его грудь. Он ждал, прислонившись спиной к перилам и глядя в темноту, а в его больном мозгу постепенно вызревала идея. Чувства Муре так обострились, что он улавливал малейшие звуки. Внизу храпел Труш, перелистывала страницы Олимпия. Перо аббата Фожа скрипело, как паучьи ножки, шумно дышала в соседней комнате его старуха-мать… Целый час Муре внимательно прислушивался. Сначала сон справился с Олимпией – роман упал на ковер… потом Фожа положил перо, разделся, тихо шаркая домашними туфлями, и лег – кровать под ним даже не скрипнула. Дом вроде бы погрузился в сон, но безумец чувствовал, что аббат еще не спит. Пришлось ждать. Наконец все затихло.

Муре выждал минут тридцать, желая, чтобы четверо жильцов заснули покрепче… И вот в объявшей дом темноте Муре поднялся на ноги и медленно побрел в прихожую, повторяя себе под нос:

– Марты здесь больше нет, дома тоже нет, ничего нет.

Он открыл дверь в сад и направился в оранжерею, где терпеливо и аккуратно собрал сухие тисовые ветки. Затем он принялся таскать их наверх и складывать большими охапками под дверями комнат Трушей и Фожа. Нуждаясь в свете, Муре зажег в кухне все лампы и расставил их на столах, лестничных площадках и в коридорах, а потом принес оставшиеся ветки и завалил ими двери до самого верха. Выйдя в сад, он поднял глаза на окна, собрал останки фруктовых деревьев и возвел поленницу, умело оставив проходы для воздуха, чтобы огонь разгорелся жарче.

– Никого нет, – повторял он, – так пусть все исчезнет.

Он отправился в погреб и приволок оттуда заготовленное на зиму топливо: уголь, сухую виноградную лозу, дрова. Костер под окнами становился все выше; с каждой новой охапкой лоз радость Муре возрастала. Затем он разбросал дрова по комнатам первого этажа, прихожей и кухне и принялся опрокидывать мебель, сваливая ее в кучи. На эту тяжелую работу ушел у него всего час. Муре разулся и бегал туда-сюда с такой ловкостью, что ни одно полено не выпало. Могло показаться, что кто-то вдохнул в него новую, совсем иную жизнь, наградив нечеловеческой силой. Навязчивая идея, овладевшая мозгом, сделала его чертовски изобретательным.

Душа Муре наполнялась свирепой радостью. Он любовался результатом своих трудов и тихонько, с довольным видом, хлопал в ладоши. Заметив, что несколько угольков остались лежать на ступенях, он метлой убрал черную пыль с лестницы. Работа была проделана со всей возможной тщательностью обстоятельного хозяина, всегда действующего по четкому плану. Ликование так распалило сумасшедшего, что он снова опустился на четвереньки и бегал, громко сопя, как зверь во время гона.

Муре поджег костер, сложенный под окнами террасы, быстро подпалил дрова в гостиной, столовой, на кухне и в прихожей… перебегая с этажа на этаж, подложил тлеющую лозу под кучи топлива у дверей Трушей и Фожа. Вид пламени окончательно свел его с ума. В два чудовищных прыжка он спустился вниз, крутясь волчком и ныряя в густой дым. Огонь уже лизал потолок в комнатах, а Муре то и дело садился на пол, хохоча и хлопая в ладоши.

Дом шумно гудел, как переполненная поленьями печь, пожар разгорался сразу повсюду и жадно пожирал доски пола. Муре – с обгоревшими волосами, покрытый сажей – метнулся наверх, опираясь на кулаки, мотая головой и рыча, как дикое животное. Он загородил подступы к двери аббата и не спускал с нее глаз.

– Овидий! Овидий!

В глубине коридора резко распахнулась дверь комнаты госпожи Фожа, и пламя смерчем ринулось внутрь. Старуха разбросала руками горящий хворост, выскочила в коридор и отшвырнула ногами головни от двери сына, продолжая отчаянно выкрикивать его имя.

Безумец распластался на полу и издавал угрожающие звуки.

– Жди меня, Овидий, не лезь в окно! – кричала старая женщина, барабаня в дверь.

Она надавила плечом, створка легко поддалась, и мать вынесла сына на руках. Он наглотался дыма, но сутану надеть успел.

– Слушай меня, Овидий! Вцепись в мои плечи или волосы, если начнешь соскальзывать, и не бойся – я тебя спасу.

Госпожа Фожа взвалила сына на себя, точно маленького мальчика. Эта величественная женщина, эта старая крестьянка ни разу не пошатнулась под весом огромного обмякшего тела. Она ступала босыми ногами по горячим углям и отшвыривала огонь ладонью, чтобы искры не попали на лицо ее драгоценного чада. В тот момент, когда она приблизилась к лестнице, сумасшедший прыгнул на аббата Фожа и оторвал его от матери, грозно взревев. У Муре начался припадок, он терзал священника, царапал, душил его, крича:

– Марта! Марта!

В обнимку с телом аббата безумец покатился по горящим ступеням, а старуха Фожа, прокусив горло Муре, пила его кровь. Мертвецки пьяные Труши умерли во сне. Разграбленный, оскверненный дом рухнул, подняв тучи искр.