Маккар, отправившийся за врачом, не застал Поркье дома, и тот появился только после полуночи. В доме не спали, один Ругон остался лежать, заявив, что волнения для него губительны. Фелисите, сидевшая у постели Марты, вышла встретить доктора.

– Мы в ужасной тревоге, дорогой друг, – шепнула она. – Моя бедная девочка лежит неподвижно, у нее похолодели руки, я их растирала, но так и не сумела согреть.

Доктор вгляделся в лицо Марты, не счел нужным осматривать ее и сделал неопределенный жест рукой:

– Сударыня, вам потребуется все ваше мужество…

Фелисите зарыдала.

– Ваша дочь кончается, – продолжил Поркье, понизив голос. – Я давно ждал печальной развязки и теперь могу в этом признаться. Оба легких несчастной госпожи Муре были поражены, а нервная болезнь только осложняла течение чахотки.

Он сел, мягко улыбаясь, как и положено учтивому врачу: даже смерть не отменяет вежливости.

– Не отчаивайтесь, не изводите себя, сударыня, иначе сами сляжете… Трагедии было не избежать, любая мелочь могла стать роковой… Должно быть, бедняжка в молодые годы кашляла, я прав? Полагаю, болезнь годами дремала в ее теле. Последние три года чахотка развивалась стремительно, а она оставалась все такой же благочестивой и усердно-набожной! Марта угасала, как святая… Что делать, пути Господни неисповедимы, а наша наука нередко оказывается бессильной.

Госпожа Ругон тихо всхлипывала, Поркье расточал слова утешения, потом заставил ее выпить липового отвара, чтобы успокоить нервы.

– Не мучьте себя, умоляю! – повторял он. – Даю вам честное слово врача, что ваша девочка уже не чувствует боли. Она просто спокойно уснет, а очнется, лишь когда начнет агонизировать… Я останусь с вами – как друг, не как врач. Мы ведь друзья, сударыня?

И Поркье удобно устроился в кресле, где собрался провести ночь. Фелисите справилась с собой и решила послать за Сержем в семинарию, благо та находилась совсем близко от ее дома. Роза, услышав, что ей велят сделать, сначала наотрез отказалась.

– Вы и нашего несчастного голубчика решили уморить! – воскликнула она. – Только представьте, как он расстроится, когда его разбудят среди ночи и позовут к умирающей… Не желаю я быть убийцей Сержа!

Роза не отходила далеко от кровати Марты, но была в таком бешенстве, что нарочно гремела чашками и бутылками с горячей водой.

– Разве хозяйка поступила разумно? – бурчала она. – Кто же виноват, что ей вздумалось навестить мужа? Ей стало совсем худо, все пошло кувырком, а мы, видите ли, должны по ней горевать… Нечего заставлять малыша вскакивать и бежать к покойнице!

В конце концов кухарка все же отправилась с поручением. Доктор Поркье полулежал в кресле у огня, прикрыв глаза, и говорил добрые слова госпоже Ругон.

В дверь неожиданно постучал дядюшка Маккар.

– Где вы пропадали целых два часа? – спросила мать Марты, отведя его подальше от больной.

Дядюшка объяснил, что должен был пристроить коляску и лошадь у хозяина харчевни «Три голубя», но глаза у него так блестели, а взгляд был таким коварным, что госпожа Ругон заподозрила неладное. Она забыла об умирающей дочери и захотела разоблачить его.

– Похоже, вы кого-то выслеживали… – проговорила она, заметив грязь на штанах дядюшки. – Что вы от меня скрываете, Маккар? Так не годится, мы всегда были добры к вам.

– Да уж, добры, ничего не скажешь! – хмыкнул Маккар. – Это вы так думаете! Ругон жаден, как черт: когда я предложил ему купить поле, он не захотел поверить моему чутью, отнесся как к мошеннику… Где он, кстати? Нежится в постели? Думает, пусть другие заботятся об интересах семьи?

Маккар недобро ухмыльнулся, чем ужасно встревожил Фелисите.

– О каких заботах вы тут толкуете? – спросила она, внимательно взглянув на него. – Решили, я похвалю вас за то, что вернули мою бедняжку Марту домой из Тюлета? Повторяю: вся эта история выглядит более чем подозрительно. Я допросила Розу, – похоже, вы хотели сразу ехать прямиком сюда… Почему было не постучать настойчивее в дом на улице Баланд, где вам бы наверняка открыли? Не то чтобы я была недовольна, что моя дочь здесь, со мной, ведь это значит, что она умрет среди любящих людей, однако…

Дядюшка так удивился, что перебил госпожу Ругон:

– Я считал, вы в друзьях с аббатом Фожа?

Женщина не ответила. Она подошла к Марте, прислушалась к ее свистящему дыханию, а когда повернулась, увидела, что Маккар вглядывается в темноту, отодвинув занавеску и протерев ладонью запотевшее стекло.

– Завтра, до отъезда, обязательно переговорите со мной, – велела она. – Я хочу прояснить все до конца.

– Как скажете… – Маккар кивнул. – Уж и не знаю, чем вам угодить. То вы любите кого-то, то нет… Не мое это дело, я живу, как живу, никого не задеваю.

Фелисите показалось, что Маккар расстроился, узнав о ее разладе с аббатом. Он постукивал кончиками пальцев по стеклу и все так же всматривался в ночь. Внезапно яркая вспышка осветила небо.

– Что там такое? – вскинулась госпожа Ругон.

Маккар распахнул окно и высунулся наружу.

– Похоже, пожар, – спокойно сообщил он. – Что-то загорелось за супрефектурой.

Площадь заполнялась шумом. Появился перепуганный слуга и сообщил, что огонь занялся в доме дочери хозяйки. Кто-то вроде бы заметил зятя мадам – того, что заперт в лечебнице! – он бродил по саду с подожженной сухой веткой. Но ужасней всего то, что жильцов спасти невозможно.

Фелисите резко обернулась и уставилась на Маккара: теперь она начала понимать.

– Когда мы поселили вас в тюлетском домике, – прошипела женщина, – вы поклялись вести себя смирно. Вы полностью обеспечены, живете-поживаете, как настоящий рантье… Стыдитесь, сударь!.. Сколько вам дал аббат Фениль, чтобы вы позволили Франсуа уйти из лечебницы?

Маккар изобразил возмущение, но старая дама не пожелала его слушать. Судя по всему, ее взволновало не само преступление, а его возможные последствия.

– Вы представляете, какой разразится скандал, если все всплывет?! – спросила она. – Вы ни в чем не имели отказа… Завтра мы продолжим разговор об этом треклятом поле… Ругон ничего не должен знать, он может умереть от расстройства.

Маккар, не удержавшись от улыбки, пылко оправдывался, клянясь, что ничего не знал и ни в чем не замешан. Небо стало совсем светлым от сполохов огня, появился доктор Поркье, и дядюшка направился к выходу.

– Схожу проверю, – с нетерпением в голосе сказал он.

Тревогу поднял Пекёр де Соле. В супрефектуре был прием. Когда гости разошлись, он собрался лечь спать, но без нескольких минут час заметил странный красный блик на потолке спальни, подбежал к окну и пришел в ужас, увидев, как полыхает дом Муре и какая-то фигура кружится в дыму, размахивая горящей сухой веткой. И тут из всех окон первого этажа вырвались языки огня. Супрефект поспешно натянул штаны, позвал слугу и послал консьержа за пожарными и жандармами, после чего закончил свой туалет, погляделся в зеркало, проверив, в порядке ли усы, и отправился к месту происшествия. Улица была абсолютно пустынна, только два кота семенили с тротуара на тротуар.

«Изжарятся, как отбивные, бедолаги!» – подумал Пекёр де Соле, подивившись сонному покою дома со стороны фасада, куда огонь пока не добрался.

Он начал колотить в дверь, но ему ответил лишь гул огня с лестницы. Пришлось постучать к Растуалям. Там кто-то истерически кричал, слышался топот ног и глухие голоса, хлопали двери.

– Прикрой плечи, Орели! – раздался голос председателя.

Растуаль выбежал на тротуар, за ним по пятам следовали жена и младшая незамужняя дочь. Орели так растерялась, что накинула отцовское пальто, не прикрывавшее руки, и ужасно покраснела, заметив господина де Соле.

– Что за ужасное несчастье! – причитал председатель. – Огонь может все уничтожить! Одна стена моей комнаты уже разогрелась, ведь дома, по сути дела, составляют единое целое… Ах, господин супрефект, я даже часы не снял со стены. Нужно организовать людей, иначе через несколько часов мы лишимся всего имущества.

Госпожа Растуаль – она была в одном пеньюаре – оплакивала недавно обновленную обстановку гостиной. Тем временем в окнах показались лица соседей, председатель позвал их на помощь, и сам взялся выносить вещи. Любимые часы он пристроил на противоположном тротуаре, а жену и дочь усадил там же в кресла. Супрефект остался утешать женщин.

– Успокойтесь, дамы, – говорил он. – Пожарные сейчас будут и сразу начнут бороться с огнем… Смею надеяться, что ваш дом спасут.

В доме Муре начали лопаться стекла, загорелся второй этаж, и стало светло как днем. На площади Супрефектуры забил тревогу барабан, сбегавшиеся люди выстраивались цепью, но ведер не хватало и пожарного насоса все еще не было. Пекёр де Соле не оставлял дам Растуаль, но ухитрялся среди всеобщей суматохи еще и выкрикивать распоряжения:

– Проход! Должен быть свободный проход! Не теснитесь! Держитесь на расстоянии двух футов один от другого.

Он повернулся к Орели и сказал мягко:

– Странно, что насос еще не привезли… Он совсем новый, сегодня его опробуют впервые… Ничего не понимаю – я сразу послал человека к пожарным и велел оповестить жандармов.

Они-то и появились первыми и отогнали подальше любопытных, которых становилось все больше, несмотря на ранний час. Супрефект лично распрямил людскую цепь, прогнувшуюся посередине по вине нескольких бездельников из предместья. Маленький колокол церкви Святого Сатурнина бил тревогу надтреснутым голосом, второй барабан загрохотал в конце улицы, со стороны бульвара. Привезли насос, люди расступились, прибежали запыхавшиеся пятнадцать пожарных, но, несмотря на вмешательство господина Пекёра де Соле, понадобилась еще четверть часа, чтобы насос наконец заработал.

– Говорю вам, дело в поршне! – горячился брандмейстер, споря с супрефектом, утверждавшим, что виноваты гайки.

Когда струя ударила из шланга, раздался многоголосый облегченный вздох. Дом пылал, как гигантский факел. Вода со свистом била в костер, языки огня, распадаясь на желтые плети, тянулись все выше. Пожарные забрались на крышу дома председателя и принялись колоть черепичины, давая проход огню.

– Конец пришел дому, – произнес Маккар, спокойно стоявший на противоположном тротуаре и с живейшим интересом наблюдавший за развитием событий.

На краю сточной канавы возник своего рода салон. Кресла поставили полукругом, как в театральном зале. Пришли супруги де Кондамен и рассказали, что едва успели вернуться из супрефектуры, как услышали набат. Де Бурде, Маффр, Поркье и Делангр тоже поспешили явиться в сопровождении нескольких муниципальных советников. Все окружили несчастных Растуалей, им выражали сочувствие и подбадривали; потом все расселись и началась беседа – под свист насоса и треск горевших балок.

– Ты не забыл мои часы, дорогой? – спросила госпожа Растуаль. – Они лежали на каминной полке, рядом с цепочкой.

– Конечно не забыл, душенька, они у меня в кармане, – ответил председатель, у которого кружилась голова, а лицо распухло от жара. – Столовое серебро я тоже прибрал… Я бы вынес и все остальное, но пожарные не велят, заявляют, что сейчас смешно думать о вещах.

Пекёр де Соле был, как всегда, спокоен и предупредителен.

– Уверяю, ваш дом в безопасности, – говорил он. – Огонь отвели, вы скоро сможете вернуть серебро на место.

Но Растуаль не захотел расстаться со своими ножами и вилками, которые он вынес завернутыми в газету и теперь держал под мышкой.

– Все двери нараспашку, – сказал он, – в доме полно незнакомых людей, в крыше дыра… Ремонт дорого мне встанет.

Госпожа де Кондамен, беседовавшая с супрефектом, воскликнула:

– Какой ужас! Я думала, жильцы спаслись! Так о Фожа ничего не известно?

– Я сам стучался к нему, но никто не отозвался, – ответил Пекёр де Соле. – Потом я велел пожарным выбить дверь, приставить лестницы к окнам… Спасательная операция провалилась. Один из храбрецов едва не задохнулся в дыму, когда пробрался в столовую.

– Выходит, Фожа… Какая жуткая смерть! – Красавица вздрогнула.

Мужчины и женщины переглянулись. Их лица казались бледными в неверных отблесках пожара. Доктор Поркье взялся объяснять, что смерть в огне, возможно, не так мучительна, как принято считать.

– Стихия стремительна, так что это дело нескольких секунд, хотя все зависит от силы горения.

Де Кондамен принялся загибать пальцы:

– Предположим, что госпожа Муре у родителей; в таком случае погибли четверо: аббат Фожа, его мать, его сестра и зять… Такие вот дела!

Госпожа Растуаль наклонилась к мужу.

– Дай мои часы, – шепнула она. – Я тревожусь, ты ерзаешь, не приведи Господь, сядешь на них.

Кто-то крикнул, что ветер несет искры к супрефектуре, Пекёр де Соле извинился и кинулся туда в надежде предотвратить новую опасность. Делангр заявил, что следует сделать еще одну попытку спасти пострадавших. Брандмейстер ответил без лишних церемоний: «Вперед, сударь, по лестнице вверх, если верите, что это возможно, лично я подобного пожара не упомню! Этот дом, видно, сам дьявол запалил со всех концов, чтобы сгорел как свечка!» Мэр с добровольцами решил пройти тупиком Шевийотт и попытать удачи со стороны сада.

– Это было бы даже красиво, если бы не было столь печально, – заметила успокоившаяся госпожа де Кондамен.

Пожар и впрямь являл собой великолепное зрелище. Из широких языков синеватого огня взлетали вверх букеты искр, черные пустые окна зияли адскими провалами, а дым, медленно закручиваясь в столб, поднимался к небу и обращался в пухлое лиловатое облако, похожее на дымы фейерверков. Дамы и господа вертелись в креслах, тянули шеи, подавали реплики, умолкали, вскрикивали, когда ввысь устремлялся очередной столб огня. Вдалеке все громче звучал шум толпы, в отсветах зарева мелькали головы зевак, насос надрывал свою ободранную металлическую глотку, и вода с шумом вырывалась из брандспойта.

– Взгляните на третье окно верхнего этажа! – возбужденно закричал господин Маффр. – Слева хорошо видна горящая кровать. А желтые шторы скукоживаются, как бумага.

Пекёр де Соле вернулся, чтобы успокоить общество.

– Тревога была ложная! Искры гаснут в воздухе, не долетая до здания. Опасности нет, с огнем справились.

– Уже известно, как загорелось? – спросила госпожа де Кондамен.

Де Бурде ответил, что сначала дым повалил из кухни. Маффр возразил, что пламя вспыхнуло в спальне первого этажа. Супрефект покачал головой с выражением осторожного сомнения на лице, как и подобает представителю власти, и произнес вполголоса:

– Я не исключаю возможности поджога и уже велел начать расследование.

И он рассказал, что какой-то человек воспользовался горящей сухой лозой как фитилем.

– Да-да, я тоже его заметила, – вмешалась Орели Растуаль. – Это был господин Муре.

Нет! Невозможно! Невероятно! Какая жуткая драма! Неужели господин Муре сбежал из лечебницы и поджег свой дом? Орели засыпали вопросами, и она покраснела под строгим взглядом матери, недовольной, что девушка из приличной семьи каждую ночь торчит у окна.

– Я и правда узнала господина Муре, – продолжила Орели. – Я не спала… встала, когда заметила яркий свет… Он танцевал в огне.

– Так и есть, – согласился супрефект. – Я тоже узнал несчастного Муре, хотя и не сразу, уж больно он был страшен… Прошу меня извинить, это очень важно, я должен отдать несколько распоряжений.

Он снова удалился, а остальные принялись обсуждать ужасное событие. Хозяин дома сжег своих жильцов. Господин де Бурде выразил общее мнение, заявив, что лечебницы для умалишенных отвратительно охраняются и что это сущее безобразие, но столь бурное проявление чувств объяснялось просто: он понимал, что в огне сгорает надежда на префектуру, обещанную ему аббатом Фожа.

– Безумцы очень мстительны, – заметил де Кондамен.

Все умолкли; женщин охватила дрожь, мужчины обменялись понимающими взглядами. Пожар стал куда более интересным событием, когда выяснилось имя поджигателя. Люди смотрели на огонь со сладким ужасом, воображая разыгравшуюся драму.

– Если папаша Муре был в доме, то жертв не четыре, а пять, – добавил де Кондамен, и дамы велели ему замолчать, назвав «жестоким человеком».

Палоки наблюдали за пожаром и действиями спасателей из окна своей столовой, находившейся прямо над импровизированным салоном. Жена судьи спустилась и любезно пригласила жену и дочь господина Растуаля вместе с остальными присоединиться к ним.

– Из наших окон все отлично видно, – сказала она, а получив отказ, добавила: – Вы можете простудиться, ночь сегодня прохладная.

Госпожа де Кондамен улыбнулась, вытянула ножки так, что носки туфель выглянули из-под юбки, и сказала:

– Нам совсем не холодно! Ноги у меня просто горят, я прекрасно себя чувствую… А вы замерзли, Орели?

– Вовсе нет, мне даже жарко, ночь почти летняя, и огонь так красив…

Госпожа Палок тоже решила остаться на улице и уселась в кресло. Господин Маффр удалился, заметив в толпе сыновей в обществе Гийома Поркье, все трое прибежали поглазеть на огонь и даже галстуков не надели. Мировой судья разгневался – он был уверен, что юноши сидят под замком! – и потащил Альфонса и Амбруаза домой, ухватив каждого за ухо.

– Что, если и мы пойдем ложиться? – спросил де Бурде, чье настроение стремительно ухудшалось.

Снова появился неутомимый Пекёр де Соле, не забывавший о дамах, несмотря на все свои хлопоты. Он устремился навстречу Делангру, возвращавшемуся из тупика Шевийотт. Они о чем-то тихо поговорили. Мэру, судя по всему, пришлось стать свидетелем некоей кошмарной сцены, и он то и дело проводил рукой по лицу, как будто пытался стереть из памяти жуткое видение. Дамы услышали, как он пробормотал: «Мы опоздали! Это ужасно, ужасно!..» Ни на один вопрос он отвечать не захотел.

– Об аббате сожалеют только де Бурде и Делангр… – шепнул де Кондамен на ухо госпоже Палок.

– У них были общие дела, – спокойно ответила она. – Смотрите, вот аббат Буррет. Этот горюет от чистого сердца.

– Уходим, – повторил де Бурде. – Глупо здесь оставаться, ничего нового мы не узнаем.

Все поднялись. Палоки пригласили Растуалей на ночлег. Госпожа де Кондамен легкими движениями отряхивала замявшуюся юбку. Кресла отодвинули… постояли несколько минут, желая друг другу спокойной ночи под пыхтение насоса. Огонь бледнел, уступая место клубам черного дыма. Толпа начала расходиться, и только один пожарный продолжал неутомимо работать топором, разрушая сруб.

«Все кончено…» – подумал Маккар, но задержался, подслушивая негромкую беседу де Кондамена и госпожи Палок.

– Да никто не станет его оплакивать, разве что глупый толстяк Буррет, – говорила женщина. – Он сделался совершенно невыносимым, обратил всех нас в рабство. Думаю, монсеньор сейчас тихонько радуется. Плассан наконец-то свободен!

– А что вы думаете о Ругонах? – спросил де Кондамен. – Они наверняка в восторге.

– Еще в каком! Они счастливы – им достанутся все завоевания аббата… Да эти люди озолотили бы человека, согласившегося поджечь дом Муре.

Маккар покинул свой наблюдательный пост. Он злился, чувствуя себя обманутым, радость Ругонов удручала его. Мошенники всегда вели двойную игру и всегда оставались в выигрыше. Переходя площадь, дядюшка клялся, что больше ни за что не будет действовать вслепую.

Он вошел в дом и начал подниматься по лестнице в комнату умирающей племянницы. На ступеньке сидела багровая от злости Роза.

– Ни за что туда не вернусь, не желаю смотреть на такое! Пусть уж кончается без меня! Пусть подохнет, как бродячая собака! Я ее разлюбила, я всех разлюбила… Ишь, что удумали – послали за малышом, чтобы глядел, как его мать отходит! А я-то, я-то! Ведь согласилась пойти! Никогда себе не прощу… Ангелочек был весь бледный, мне пришлось тащить его от семинарии на себе. Боялась, что мальчик помрет, уж он так плакал, так плакал, просто сердце разрывалось от жалости!.. Теперь сидит у кровати, целует мать. Мне даже смотреть на них жутко. Пусть бы дом рухнул нам на головы, чтобы сразу конец… Забьюсь в какую-нибудь нору, стану жить одна и никогда никого больше не увижу. Никогда, никогда, никогда. Ну что за жизнь такая ужасная, одни только слезы да злость…

Маккар вошел в спальню. Госпожа Ругон стояла на коленях, закрыв лицо руками. Заплаканный Серж поддерживал голову умирающей матери. Она так и не очнулась. Слабые сполохи догоравшего пожара окрашивали комнату в красный цвет.

Тело Марты передернулось, она открыла глаза, попробовала приподняться на подушках. Ее взгляд упал на сутану сына, и последним чувством, которое несчастная испытала в жизни, стал невыносимый ужас.

Марта умерла.