Всеобщие выборы должны были пройти в октябре. В середине сентября монсеньор Руссло неожиданно уехал в Париж после долгого разговора с аббатом Фожа. Ходили слухи о тяжелой болезни одной из сестер епископа, жившей в Версале. Пять дней спустя он вернулся в свой кабинет, и аббат Сюрен вновь принялся читать ему вслух. Монсеньор зябко кутался в лиловую шелковую душегрейку, хотя погода все еще стояла теплая, и с едва заметной улыбкой слушал женственный голос аббата, нараспев произносившего стихи Анакреонта.

– Прекрасно, прекрасно, – повторял он, – вы уловили мелодику этого изысканного языка.

Но внезапно епископ обеспокоенно посмотрел на часы:

– Аббат Фожа заходил этим утром? До чего же все сложно, мальчик мой! Сколько суеты и хлопот! У меня в ушах все еще стоит невыносимый шум железной дороги… В Париже дождь шел не переставая! У меня были важные дела в разных концах столицы, и я если что и видел, так только грязь.

Аббат Сюрен положил книгу на консоль.

– Но вы довольны результатами, монсеньор? – фамильярным тоном избалованного ребенка поинтересовался он.

– Я узнал, что хотел, – лукаво улыбнулся епископ. – Мне следовало взять вас с собой, чтобы вы открыли для себя множество вещей, полезных людям вашего возраста, которым по праву рождения и связей предопределен сан епископа.

– Так расскажите мне о них, монсеньор! – Молодой прелат умоляющим жестом сложил ладони, но Руссло покачал головой.

– Невозможно, друг мой… О подобном не говорят вслух… Подружитесь с аббатом Фожа, однажды он может оказаться очень вам полезным. Я получил подробнейшие разъяснения.

Но на лице Сюрена отразилось такое вкрадчиво-умильное любопытство, что монсеньор продолжил:

– В Безансоне у аббата были неприятности… В Париже он очень нуждался, жил в меблированных комнатах и сам попросил о назначении, а министр как раз подыскивал лояльных священнослужителей. Фожа, судя по всему, напугал его мрачным видом и старой сутаной и поэтому был отослан в Плассан… Чистая случайность, знаете ли… Со мной министр держался весьма любезно.

В конце каждой фразы епископ делал еле заметное движение рукой, как бы подыскивая слова, чтобы не сказать ничего лишнего, но приязнь к секретарю взяла верх над осторожностью, и он добавил назидательным тоном:

– Послушайте меня, милый друг: оказывайте услуги кюре церкви Святого Сатурнина – скоро ему понадобится помощь от каждого, а он из тех, кто не забывает ни хулу, ни хвалу, – однако же не сходитесь с ним слишком близко. Конец этого человека будет незавидным. Таково мое личное впечатление.

– Незавидным?! – удивленно переспросил Сюрен.

– Конечно, не теперь, не в момент полного торжества… Меня тревожит лицо этого человека, мой мальчик, а вернее – его пугающая маска. Он не окончит дни в своей постели… Но не выдавайте меня: я хочу одного – спокойной жизни, и нуждаюсь лишь в отдыхе.

Секретарь снова открыл книгу, но тут появился аббат Фожа, и монсеньор Руссло пошел навстречу посетителю, широко улыбаясь и протягивая руки для приветствия, и назвал его «мой дорогой кюре».

– Вы свободны, мой мальчик, – сказал он, и секретарь испарился.

Епископ поделился парижскими впечатлениями и добавил, что сестра поправляется и у что него оставалось время для встреч со старыми друзьями.

– Вы виделись с министром? – спросил Фожа, пристально глядя на прелата.

– Я счел правильным сделать ему визит, – ответил епископ, чувствуя, что краснеет. – Он сказал о вас много хороших слов.

– Значит, сомнения позади, вы доверяетесь мне?

– Полностью, дорогой кюре, тем более что ничего не понимаю в политике – в отличие от вас…

Они провели вместе все утро. Фожа уговорил монсеньора отправиться в поездку по епархии, пообещав сопровождать его и подсказывать каждое слово.

Он заявил, что считает необходимым вызвать для беседы всех настоятелей, чтобы те, в свою очередь, смогли дать указания кюре самых маленьких приходов. Клир подчинится, тут трудностей не предвидится, а вот в Плассане – в квартале Сен-Марк – предстоит проделать ювелирную работу. Затворники-аристократы неподвластны влиянию аббата Фожа, он мог воздействовать разве что на честолюбивых роялистов вроде Растуаля, Маффра или де Бурде. Епископ пообещал прозондировать почву в кое-каких гостиных, где был завсегдатаем. Впрочем, даже если знать проголосует «не так», ей удастся собрать вокруг себя лишь смехотворное меньшинство, потому что она не получит поддержки набожных буржуа.

– А сейчас, – сказал, вставая, епископ, – я бы хотел услышать имя вашего кандидата, дорогой друг, прежде чем всем его рекомендовать!

Фожа улыбнулся:

– Имя… Знание имени опасно, монсеньор. Обнародуем его сегодня – и через неделю кандидата просто уничтожат… Маркиз де Лагрифуль совершенно не годится, де Бурде – еще хуже. Пусть пока грызут друг друга, а мы выступим в самый последний момент… Выскажитесь в том смысле, что чисто политическая кандидатура нам не подходит, что в интересах Плассана выбрать человека, не принадлежащего ни к одной из партий, но в деталях знакомого с нуждами города и всего департамента. Намекните, что такой человек найден, но больше ничего не говорите.

Епископ улыбнулся и задал Фожа, собравшемуся покинуть его кабинет, еще один вопрос:

– Не боитесь, что аббат Фениль поломает все ваши планы?

Собеседник прелата пожал плечами:

– Он не подает признаков жизни.

– Именно это меня больше всего и тревожит. Я хорошо его знаю, в моей епархии нет другого человека, который бы так ярился. Возможно, он понял, что не совладает с вами на политическом ристалище, но от личной мести не откажется… Думаю, он ждет удобного случая.

– Ну, живьем он меня точно не съест, – оскалился в усмешке Фожа.

Когда кюре ушел, аббат Сюрен очень развеселил епископа остроумной репликой:

– Хорошо бы они загрызли друг друга, как два лиса, чтобы только хвосты и остались!

Плассанцам, обычно равнодушным к политике, предстояло пережить предвыборную лихорадку; казалось, что некто невидимый протрубил в рог и на тихих улицах города запахло войной. Маркиз де Лагрифуль, живший в соседнем Палю, две недели назад приехал погостить к своему родственнику, графу де Валькерасу, владевшему огромным особняком в квартале Сен-Марк. Маркиз прогуливался по проспекту Совер, посещал церковь Святого Сатурнина и раскланивался с влиятельными горожанами, сохраняя на лице типичное для аристократа спесивое выражение. В прошлый раз этих проявлений любезности хватило, но теперь их явно было недостаточно. Обвинения множились, происходя из неизвестного источника: маркиз – жалкое ничтожество, другой на его месте давно добился бы строительства железнодорожной ветки до Ниццы; любой местный житель, обратившийся в Париже за помощью к Лагрифулю, получал доступ в его кабинет только с третьего или четвертого раза. Хотя подобные упреки сильно компрометировали уходящего депутата, личность его возможного преемника оставалась неизвестной. Поговаривали о господине де Бурде, понимая, однако, как трудно будет собрать большинство под этого бывшего префекта эпохи Луи-Филиппа, у которого нигде не осталось серьезных связей. Суть дела была в том, что некто очень влиятельный спутал в Плассане карты всем кандидатам, разрушив союз легитимистов и республиканцев. В городе царили замешательство, болезненная растерянность и желание как можно скорее покончить с выборами.

– Большинство качнулось в другую сторону, – твердили политики с проспекта Совер. – Важно понять, где оно утвердится.

Республиканцы заразились всеобщей лихорадкой разногласий, решили найти собственного кандидата и выбрали некоего Морена, бывшего шляпника, любимого рабочими. По вечерам в кафе Труш объявлял его бесцветным и предлагал вместо него «декабрьского изгнанника», каретника из Тюлета, которому, однако, хватило здравого смысла отказаться. Труш выдавал себя за неистового республиканца и говорил, что сам пошел бы на выборы, если бы не брат жены аббат Фожа. Он жаловался, что вынужден есть хлеб святош и потому держится в тени. Труш одним из первых принялся распускать гадкие слухи о маркизе де Лагрифуле и советовал порвать с легитимистами. Немногочисленные плассанские республиканцы были обречены на поражение. Верхом извращенной изобретательности Труша стало обвинение «супрефектцев» и «растуальцев» в том, что они упрятали беднягу Муре в дом умалишенных, чтобы лишить демократическую партию одного из самых уважаемых лидеров. В тот вечер, когда он впервые произнес эти слова в кабачке на улице Канкуэн, посетители обменялись недоумевающими взглядами. Жители старого квартала, сочувствовавшие участи «безумца, колотившего жену», теперь болтали, что аббату Фожа просто-напросто захотелось избавиться от мешавшего ему мужа. Труш каждый вечер повторял свою версию, стуча кулаками по столу, с такой убежденностью и ражем, что все поверили, будто Пекёр де Соле сыграл в этой истории более чем странную роль. Общественное мнение решительно переменилось в пользу Муре, и он превратился в жертву политических интриг, в человека, которого заперли в сумасшедший дом, потому что опасались его влияния.

– Как только улажу свои дела и перестану зависеть от святош, я раскрою всю правду о делишках, творящихся в этом их приюте! – грозился Труш. – Хорошенькое богоугодное заведение, где дамы назначают тайные свидания!

Фожа успевал повсюду: иногда казалось, что, кроме него, на улицах никого нет. Аббат стал следить за своей внешностью, с его губ не сходила приветливая улыбка, но он то и дело опускал веки, чтобы скрыть яростный блеск глаз.

Нередко к концу дня он терял терпение и так уставал от пошлого противоборства, что возвращался в свою комнату, больше похожую на келью аскета, со сжатыми кулаками, плечами, налитыми нерастраченной силой, и несбыточной мечтой придушить какого-нибудь достойного противника. Старая госпожа Ругон – они продолжали скрытно видеться – оставалась его добрым гением. Она выговаривала ему за спесивость, специально сажала перед собой на низенький стульчик и повторяла: «Вы должны нравиться, вы можете все испортить, выставляя напоказ мускулистые руки борца. Вот станете тут хозяином, тогда и возьмете Плассан за горло – если это доставит вам удовольствие!» Госпожа Ругон терпеть не могла этот город – она не простила ему сорокалетнего нищенского существования и после государственного переворота отыгрывалась на жителях.

– Сутана пришлась бы впору мне, – с улыбкой говорила она, – а вам больше подойдет жандармский мундир.

Усерднее всего аббат посещал читальный зал Молодежного клуба, где снисходительно выслушивал разговоры молодых людей о политике, качал головой и твердил, что лучшее средство для достижения успеха – обычная человеческая честность. Фожа становился все популярнее. Как-то раз вечером он согласился сыграть партию на бильярде и выказал незаурядную ловкость. В тесном кругу единомышленников аббат даже курил сигареты. Все интересовались его мнением по любому вопросу и прислушивались к нему. Окончательно и бесповоротно за ним закрепилась репутация терпимого человека, после того как он со всем возможным добродушием высказался за прием в члены клуба Гийома Поркье (тот повторно подал заявление). «Я виделся с молодым человеком, он пришел в церковь, на общую исповедь, и я отпустил ему грехи. Господь милостив… Гийом сорвал несколько вывесок в Плассане и наделал долгов в Париже, но это не причина относиться к нему как к прокаженному».

Новый член клуба с хитрой усмешкой сказал братьям Маффр:

– С вас две бутылки шампанского… Теперь-то вы убедились, что кюре пляшет под мою дудку… Я знаю его слабые места, и он ни в чем не может мне отказать.

– Не сказать, чтобы он так уж тебя любил, – заметил Альфонс. – А смотрит ох как недобро…

– Я слишком сильно на него нажал… Увидите, скоро мы станем лучшими друзьями.

Могло показаться, что Фожа и впрямь привязался к Поркье-младшему, он часто повторял: «Этому юноше требуется железная рука, но в бархатной перчатке». Гийом за короткое время стал в клубе душой общества: он придумывал игры, поделился рецептом пунша с вишневкой, опекал юнцов, прогуливавших занятия в коллеже. Обаятельная порочность Гийома сделала его очень влиятельным. Над бильярдной звучал орган, а он попивал пиво и веселил непристойными анекдотами сыновей плассанской знати. Постепенно многие члены клуба превратились в записных хулиганов, но Фожа будто ничего не слышал и не видел. Гийом называл его «башковитым деятелем».

– Аббат станет епископом, как только захочет. Он уже отказался от одного прихода в Париже, потому что думает остаться в Плассане, ему полюбился наш город… Я бы сделал его депутатом, уж он-то сумел бы защитить наши интересы в Палате! Беда в том, что он никак не соглашается – из скромности… Ладно, начнутся выборы, будем с ним советоваться. Он не промахнется!

Люсьен Делангр с большим почтением относился к аббату Фожа. Вокруг него сплотились серьезные молодые люди, не примкнувшие к компании Гийома Поркье. Люсьен и аббат Фожа часто шли в клуб вместе и увлеченно беседовали, а войдя, тут же умолкали.

После кафе, находившегося в бывших погребах монастыря францисканцев, аббат неизменно отправлялся в приют Пресвятой Девы Появлялся он там во время перемены и с улыбкой выходил на крыльцо, где его тотчас окружали воспитанницы, желавшие получить припасенные для них в карманах иконки, четки и образки. Старших девочек он по-отцовски трепал по щечкам, советуя быть благоразумными, и негодницы исподтишка ухмылялись. Частенько монахини жаловались ему, что вверенные их попечению дети дерутся, таскают друг друга за волосы и делают кое-что и похуже… Однако он считал все это лишь шалостями, а самых неугомонных бранил в часовне и даже внушал им некоторую покорность. Если же прегрешение казалось аббату более серьезным, он беседовал с родителями, которые затем уходили домой, тронутые его добротой. Вот так воспитанницы приюта завоевали для него сердца плассанских бедняков. По вечерам они рассказывали близким о господине кюре необыкновенные вещи. Случалось, девочки лупцевали друг дружку в каком-нибудь темном углу, выясняя, кого из них он любит сильнее.

«Эти маленькие мерзавки и их родные отдадут на выборах две-три тысячи голосов за нужного нам депутата…» – думал Труш, глядя из окна кабинета, как аббат Фожа общается с подопечными. Он решил предложить свою помощь в деле завоевания «сердец этих малышек», но священника насторожили его масляные взгляды, и он запретил родственнику показываться во дворе. Труш довольствовался тем, что за спиной монахинь кидал «малышкам» разные вкусности, как будто крошил хлеб воробьям. Больше всего ему нравилось бросать конфеты в передник рослой белокурой дочери кожевника, у которой в тринадцать лет были плечи зрелой женщины.

День аббата Фожа не заканчивался в приюте, ему еще предстояло нанести короткие визиты дамам из высшего общества. Госпожа Растуаль и госпожа Делангр встречали его восхищенными улыбками, повторяли за ним только что не каждое слово, а потом всю неделю обсуждали между собой разговор с ним. Ближе всех он сошелся с госпожой де Кондамен, которая держалась с ним до фамильярности любезно, с самоуверенностью красивой женщины, не сомневающейся в своем всемогуществе. Говоря с аббатом, госпожа де Кондамен понижала голос, бросала на собеседника многозначительные взгляды, одаривала его особыми улыбками и всем своим видом показывала, что между ними заключен тайный союз. Стоило Фожа прийти, как она взмахом ресниц отсылала мужа прочь. «Заседание правительства открыто», – шутил главный лесничий и с философским спокойствием седлал лошадь.

Внимание священника к Октавии привлекла госпожа Ругон.

– Ее приняли здесь еще не все, – объясняла она, – но эта женщина очень умна, хоть и выглядит кокетливой красоткой. Можете быть с ней откровенны, она окажется очень полезной, когда настанет время раздачи должностей и наград… Один добрый друг – он живет в Париже – по первой же просьбе присылает ей «красную ленточку».

Госпожа Ругон была так умела и ловка, что ухитрялась оставаться в тени, и красавица Октавия стала самой активной союзницей аббата Фожа, завоевывая для него расположение своих друзей и друзей своих друзей. Каждое утро она выезжала, чтобы вести агитацию с помощью одного только изящного приветствия, посланного кончиками затянутых в перчатки пальцев. Основное внимание она уделяла женам буржуа, удесятеряя тем самым влияние слабого пола, поскольку с первых своих шагов в узком мирке Плассана аббат понял, что без дам ему не обойтись. Именно госпожа де Кондамен укротила чету Палоков, бросив этим уродцам жирную подачку, и они оставили семейство Муре в покое.

– Вы нас так и не простили, сударыня? – поинтересовалась она как-то при встрече у жены судьи. – О, вы не правы! Друзья хлопочут о вас и готовят вам сюрприз.

– Как же, сюрприз, наверняка очередная каверза против нас! – с обидой воскликнула госпожа Палок. – Никто больше не посмеется над нами, я пообещала себе не высовываться.

Госпожа де Кондамен улыбнулась:

– Что, если господин Палок будет награжден?

Жена судьи онемела от неожиданности. Ударившая в лицо темная кровь сделала ее еще уродливее.

– Это какая-то шутка, – срывающимся голосом произнесла она, – затеянная против нас интрига… Если так, я буду ненавидеть вас до своего последнего вздоха.

Прекрасная Октавия поклялась, что сказала чистую правду. Представление к награде – дело решенное, но «Монитёр» поместит объявление только после выборов: правительство не хочет, чтобы кто-то думал, будто оно покупает голоса должностных лиц. И госпожа де Кондамен намекнула на роль аббата Фожа в присвоении долгожданной награды и на его разговор с супрефектом.

– Получается, муж был прав… – пробормотала госпожа Палок в полном смятении чувств. – Он давно делает мне чудовищные сцены, требует, чтобы я принесла извинения аббату. Я очень упряма, мне легче умереть, чем просить прощения… Но если аббат готов сделать первый шаг… Мы с мужем хотим быть в саду со всеми и завтра же отправимся в супрефектуру.

Назавтра Палоки продемонстрировали полное смирение и готовность «соответствовать». Супруга судьи с поражающим воображение бесстыдством оговаривала аббата Фениля и дошла до того, что поведала обществу, будто тот в ее присутствии заявлял о желании выдворить из Плассана «всю клику аббата Фожа».

Она нашла возможность остаться со священником наедине и сообщила, что готова передать ему некую записку, продиктованную старшим викарием.

– Там говорится о вас, – уточнила она. – Кажется, там изложены какие-то омерзительные сплетни, которые Фениль попытается всучить редактору «Газетт де Плассан».

– Как она к вам попала? – спросил аббат.

– Разве это важно? – ушла от ответа госпожа Палок и добавила: – Я ее нашла… Если не ошибаюсь, несколько слов поверх зачеркнутых написаны рукой самого старшего викария… Я могу положиться на вашу скромность? Мы с мужем честные люди и дорожим своей репутацией.

Три дня дама изображала угрызения совести и отдала документ только после того, как госпожа де Кондамен поклялась в приватной беседе, что в скором времени Растуаль будет отставлен и Палок унаследует его пост. Аббат Фожа не захотел держать бумагу у себя и отнес ее госпоже Ругон, попросив, чтобы та, оставаясь в тени, пустила записку в ход, лишь если старший викарий посмеет вмешаться в ход выборов.

Госпожа де Кондамен дала понять господину Маффру, что император предполагает наградить его, и твердо пообещала доктору Поркье найти место его неугомонному сыну. Больше всего посулов она раздавала на вечерних «садовых посиделках». Лето кончалось, становилось прохладно, но красавица, рискуя простыть, наряжалась в легкие платья, чтобы продемонстрировать красоту своих рук и подавить последние колебания близких к Растуалю людей. Судьба выборов решалась в обвитой зеленью беседке в саду Муре.

– Ну вот, господин супрефект, – с улыбкой сказал аббат Фожа, когда представители двух лагерей в очередной раз собрались вместе, – скоро состоится великое сражение.

В своем кругу они строили насмешки над политической борьбой и, обмениваясь рукопожатиями на задворках или в садах, изображали на людях лютых врагов.

Госпожа де Кондамен бросила многозначительный взгляд на Пекёра де Соле, и тот, поклонившись с обычной своей утонченностью, произнес на одном дыхании:

– Я не выйду на поле боя, господин кюре. Я имел удовольствие убедить его превосходительство, что Плассан впрямую заинтересован в том, чтобы правительство осталось в стороне. Официального кандидата не будет.

Де Бурде побледнел. От волнения он часто моргал, и руки у него дрожали от предвкушения радостного события.

– Официального кандидата не будет! – повторил Растуаль. Он был настолько взбудоражен неожиданной новостью, что забыл о привычной сдержанности.

– Именно так, – продолжил Пекёр де Соле. – В городе достаточно уважаемых людей, мы не дети и способны сами выбрать своего представителя.

Он сделал легкий поклон в сторону господина де Бурде, тот встал и пролепетал:

– Безусловно! Вне всяких сомнений…

Тем временем аббат Сюрен затеял игру в «полотенце горит». Анжелина, Орели и Северен Растуаль и братья Маффр искали туго свернутый носовой платок и крутились вокруг важных персон, причем Сюрен громко взвизгивал:

– Горит! Горит!

Платок в оттопыренном кармане доктора Поркье нашла Анжелина, а спрятал его там Сюрен, и всех развеселила его изобретательность.

– У Бурде появились шансы, – сказал Растуаль аббату Фожа, отведя его в сторонку. – И это очень досадно. Я не могу сказать ему прямо, но наши голоса он не получит, уж слишком скомпрометирован как орлеанист.

– Только взгляните на вашего сына Северена! – вмешалась в разговор госпожа де Кондамен. – Большой ребенок! Сунул платок под шляпу аббата Буррета. – Она понизила голос. – Кстати, поздравляю вас, господин Растуаль! Я получила письмо из Парижа, меня уверяют, что видели имя вашего сына в списке за Большой печатью Министерства юстиции: его назначат товарищем прокурора в Фавероль.

Председатель поклонился, раскрасневшись от счастья. Министерство так и не простило ему избрания маркиза де Лагрифуля, и он уже не надеялся ни определить сына на должность, ни выдать дочерей замуж. Правда, он не жаловался, а только скорбно поджимал губы, но все было понятно без слов.

– Я хотел заметить, – продолжил он, пытаясь скрыть возбуждение, – что де Бурде опасен; с другой стороны, он не коренной плассанец, не знаком с нашими нуждами и в этом смысле похож на маркиза.

– Если господин де Бурде не снимется с выборов, – заявил аббат Фожа, – республиканское меньшинство наберет значительное количество голосов, а это нежелательно.

Госпожа де Кондамен улыбалась. Она заявила, что ничего не понимает в политике, и отошла, а аббат Фожа увлек председателя на аллею, где они продолжили вполголоса беседовать. Возвращаясь затем вместе с кюре к остальным, Растуаль проговорил:

– Я с вами согласен, он подходящий кандидат. Не принадлежит ни к какой партии и удовлетворяет всех… Сами знаете, Империя нравится мне не больше, чем вам, но это не значит, что нам следует вести себя по-детски и ссылать в парламент людей только для того, чтобы они задирали правительство. Плассан нуждается в деловом человеке из местных, который сумеет защищать наши интересы.

– Горит! Горит! – звонко кричала Орели.

Игроки во главе с аббатом Сюреном начали обшаривать беседку.

– Дыма нет, дыма нет! – повторяла девушка, радуясь неуспеху соперников, но тут один из сыновей Маффра поднял с земли цветочный горшок и обнаружил под ним сложенный вчетверо носовой платок.

– Эта дылда Орели могла бы спрятать его во рту, – сказала госпожа Палок. – Места много, и никому не пришло бы в голову поискать там.

Муж наградил ее убийственным взглядом, заставив замолчать, он больше не желал слышать от нее ни одного ехидного слова и в страхе перед господином де Кондаменом проговорил:

– Замечательные молодые люди!

– Дорогой друг, я уверен в вашем успехе, – сказал главный лесничий господину де Бурде, – но будьте осторожны в Париже. Мне известно из верного источника, что правительство готово прибегнуть к решительным мерам, если оппозиция станет слишком докучлива.

Бывший префект взволновался: он не понимал, говорят с ним серьезно или разыгрывают. Пекёр де Соле улыбнулся в усы. Потом беседа снова стала общей, и все начали сдержанно поздравлять господина де Бурде с грядущим успехом.

– Удивительно, как быстро плоды созревают на солнце, – заметил аббат Буррет. Он сидел в беседке на стуле и разглядывал виноградные гроздья, свисавшие с потолка.

– На севере, – вступил в разговор доктор Поркье, – для созревания ягод часто приходится обрывать листья.

Начался научный спор, но тут Северен воскликнул:

– Горит! Горит!

Платок был прицеплен им к внешней стороне калитки, так что аббат Сюрен мгновенно его отыскал и перепрятал. Следующие полчаса игроки безуспешно обшаривали сад; в конце концов выяснилось, что платок, искусно свернутый и потому очень напоминавший белый камешек, лежит посреди клумбы. Все признали этот финт мастерским и самым забавным за всю игру.

Новость о том, что правительство отказывается выдвигать собственного кандидата, взбудоражила весь город. Каждая политическая группировка, полагавшая ранее, что официальный кандидат оттянет на себя часть голосов и позволит ей одержать победу, насторожилась и встревожилась. Маркиз де Лагрифуль, господин де Бурде, шляпник Мурен должны были бы получить по трети голосов каждый, и бог весть, кто победил бы после второго тура! Ходили слухи о четвертом кандидате, чьего имени никто пока не знал, о некоем человеке доброй воли, на котором все могли бы сойтись. Избиратели были в ужасе от накинутой на них узды и мечтали договориться, избрав одного из сограждан, удовлетворяющего разные партии.

– Не стоило бы правительству обращаться с нами как с неразумными детьми, – говорили, поджимая губы, тонкие политики в Коммерческом клубе. – Разве наш город – рассадник революции? Нет и еще раз нет! Власти следовало проявить такт и взять под крылышко какого-нибудь одного кандидата, за которого мы бы все дружно проголосовали… Супрефект произнес слово «урок». Так вот, мы в нем не нуждаемся! Мы сами найдем кандидата и покажем, что Плассан – город здравого смысла и подлинной свободы.

Начались поиски, но имена, которые назывались друзьями или заинтересованными лицами, лишь усиливали замешательство. За неделю Плассан подыскал штук двадцать кандидатур. Госпожа Ругон забеспокоилась и навестила аббата Фожа, пылая гневом на супрефекта. «Пекёр – осел, фат, деревянный болван, ему бы салон собой украшать! Один раз правительство уже проиграло по его вине, а нынче он окончательно скомпрометирует власть своим нелепым безразличием!»

– Успокойтесь, сударыня! – Фожа улыбнулся. – Теперь господин де Соле проявит послушание. Победа обеспечена.

– Но у вас нет кандидата! – воскликнула старая дама. – Где он, покажите его мне!

Аббат изложил ей свой план.

Госпожа Ругон была умна и одобрила его, но названное имя ее изумило.

– Так вот на ком вы остановили свой выбор! Уверяю вас, никто и подумать о нем не мог!

– Очень на это рассчитываю! – Священник кивнул и снова улыбнулся. – Нам требовался кандидат, за которого все проголосовали бы, не боясь оказаться скомпрометированными.

Фожа сделал паузу и продолжил небрежным тоном уверенного в себе человека, готового – так уж и быть! – разъяснить логику своего поведения.

– Я хочу высказать вам, сударыня, глубочайшую признательность за то, что удержали меня от многих ошибок. Я вглядывался в конечную цель, но не замечал расставленных ловушек, угодив в которые мог бы покалечиться… Я благодарю Господа за то, что эта мелочная свара закончилась и я смогу развернуться в полную силу… Что до моего выбора, он хорош, будьте уверены… На следующий же после приезда в Плассан день я начал поиски нужного человека – и нашел только этого. Он гибок, очень умен и энергичен, до сих пор ни с кем не поссорился, а значит, в нем нет банального честолюбия.

Мне известно, что он не принадлежит к числу ваших друзей, потому я и держал вас в неведении. Но вы не правы, сударыня: он сделает блестящую карьеру, как только почувствует твердую почву под ногами, и наверняка умрет сенатором… Окончательное же решение я принял, когда узнал, каким образом этот человек нажил состояние. Он трижды уличал жену в измене, трижды прощал ее и трижды получал от тестя по сто тысяч франков. Если это правда, он настоящий хват и будет очень полезен Парижу… в некоторых делах… Сколько ни ищите, подобных ему людей в Плассане не сыщется, здесь живут одни дураки.

– Значит, вы преподносите его в дар правительству, – пошутила Фелисите.

Она позволила себя убедить, и на следующий день имя Делангра зазвучало во всех концах города. Говорили, что друзья с большим трудом убедили его стать кандидатом. Он якобы долго отказывался, считая себя недостойным и повторяя: «Я не политик, а вот у господ де Лагрифуля и де Бурде имеется долгий опыт работы на общественном поприще…» – и сдался, только когда получил заверения, что Плассану необходим внепартийный депутат. Господин Делангр, не преминув изложить свои воззрения, заявил, что в случае избрания не намерен ни противостоять правительству, ни безоговорочно с ним соглашаться, но будет только и единственно представлять интересы города, а голосовать станет за порядок и свободу при соблюдении порядка. Господин Делангр сообщил, что не покинет пост мэра Плассана, дабы продемонстрировать всем и каждому, что его роль – примирять и вести административные дела. Эти речи показались горожанам на удивление благоразумными. Тонкие мыслители из Коммерческого клуба тем вечером повторяли, перебивая друг друга:

– Я всегда говорил, что Делангр именно тот человек, который нам требуется… Интересно, что скажет супрефект, когда станет известно имя новоизбранного депутата – и это будет имя мэра. Нас никто не упрекнет за то, что мы проголосовали, как избалованные школяры, и не обвинит в желании угодить власти… Дела в Империи значительно улучшились бы, получи она пару-тройку подобных уроков.

Таков был запальный шнур. Мину заложили, и хватило искры, чтобы в трех кварталах города, в каждом доме, в каждой семье, зазвучал хор похвал в адрес господина Делангра. Он превратился в давно и с нетерпением ожидаемого мессию, спасителя – еще вчера неизвестного, обретенного утром и обожаемого вечером.

В ризницах и исповедальнях тихие голоса тоже произносили имя господина Делангра, оно эхом звучало в нефах, неслось с кафедр маленьких церквушек, проникало в самые добропорядочные дома, передавалось из уст в уста, как слово Божие. Священнослужители хранили его в складках сутан, аббат Буррет напитывал почтенным благодушием своего солидного брюшка, аббат Сюрен делился очарованием своей улыбки, монсеньор Руссло – почти женственным обаянием своего благословения. Светские дамы обсуждали только господина Делангра, находя его нрав прекрасным, а черты лица – тонкими и одухотворенными! Госпожа Растуаль заливалась румянцем, госпожу Палок восторг делал почти красивой, госпожа де Кондамен пошла бы в бой на веерах, а пока завоевывала для него сердца, нежно пожимая руки избирателям, обещавшим проголосовать «правильно». Члены Молодежного клуба прониклись к господину Делангру дружескими чувствами, Северен считал его своим героем, Гийом и братья Маффр обеспечивали симпатии посетителей злачных мест города. Да что там члены клуба – даже юные пансионерки приюта Пресвятой Девы нахваливали господина Делангра во время игры в пробку[111] с подмастерьями местных красильщиков.

В знаменательный день за Делангра проголосовало подавляющее большинство горожан. Весь город высказался единодушно. Разъяренные маркиз де Лагрифуль и господин де Бурде заявили о сговоре и сняли свои кандидатуры, оставив Делангра один на один со шляпником Мореном, который заручился поддержкой полутора тысяч неуступчивых республиканцев из предместья. За мэра высказались окрестные деревни, бонапартисты, клерикальные буржуа нового квартала, трусливые мелкие торговцы квартала старого и даже несколько наивных роялистов из квартала Сен-Марк. Аристократы воздержались. В результате Делангр получил тридцать три тысячи голосов. Дело обтяпали так умело, успеха добились с такой лихостью, что вечером Плассан изумился собственному единодушию и решил, что ему привиделась героическая сага об исполинской руке, ударом кулака вытащившей из-под земли тридцать три тысячи избирателей, эту несколько даже пугавшую армию. Политики Коммерческого клуба переглядывались с задумчивым видом, как будто победа чем-то их смущала.

Вечером представители двух лагерей собрались в маленькой, окнами в сад, гостиной супрефектуры, чтобы без особого шума отпраздновать выдающееся событие чаепитием. Триумф дня способствовал окончательному слиянию обеих групп.

– Я не входил в оппозицию ни к одному правительству, – сказал господин Растуаль и угостился птифурами, любезно предложенными господином Пекёром де Соле. – Судейским чиновникам не к лицу участвовать в политике. Я признаю, что Империя уже совершила великие деяния и безусловно совершит еще более великие, если не свернет с пути законности и свободы.

Супрефект изящно поклонился, как если бы эти лестные слова прозвучали в его честь. Накануне господин Растуаль прочел в «Монитёр» декрет о назначении своего сына Северена товарищем прокурора в Фавероль. Стало известно о помолвке Люсьена Делангра со старшей из девиц Растуаль.

– Да, дело сладилось, – шепнул де Кондамен госпоже Палок, когда она спросила, правда ли это. – Он выбрал Анжелину, хотя наверняка предпочел бы Орели, но ему дали понять, что младшая не может выйти замуж прежде сестры.

– Это точно? – недобрым тоном произнесла уродливая дама. – Я всегда замечала в Анжелине сходство с…

Старший лесничий с улыбкой приложил палец к губам.

– Понимаю, выбор сделан наудачу, но тем крепче будут связаны семьи… Теперь никто никому не завидует… Палока ожидает обещанная награда… Все идет как надо…

Делангр появился совсем поздно и был встречен овацией. Госпожа де Кондамен сообщила доктору Поркье, что его сын Гийом назначен старшим почтовым служащим. Она с удовольствием играла роль феи: аббат Буррет узнал от нее, что в следующем году станет старшим викарием монсеньора, аббату Сюрену пообещали сан епископа до того, как ему исполнится сорок, а господину Маффру – орден.

– Бедняга де Бурде! – сожалеющим тоном произнес Растуаль.

– Не тревожьтесь, дорогой друг! – весело воскликнула Октавия. – Он будет утешен. Депутатство – не его стезя, господину де Бурде требуется префектура… Передайте, что мы подберем ему подходящую.

Раздались смешки. Общество было очаровано красавицей, стремившейся ублаготворить всех и каждого. Эта женщина была настоящей королевой супрефектуры. Она начала шутливым тоном давать господину Делангру весьма практичные советы насчет места, которое ему следовало занять в Законодательном собрании, а потом, отведя в сторонку, пообещала представить влиятельным лицам. Разумеется, Делангр с благодарностью согласился. В одиннадцать де Кондамен предложил устроить иллюминацию, но жена охладила его пыл, заметив, что это может быть воспринято как насмешка над городом. Потом она увлекла Фожа к окну и поинтересовалась участью аббата Фениля.

– Я вдруг подумала об этом опасном человеке… Он даже не попытался вмешаться?

– Аббат разумный человек, – ответил священник с тонкой улыбкой. – Ему дали понять, что политика отныне не его дело.

Аббат Фожа оставался серьезным среди всеобщего ликования. Победа далась ему очень непросто. Щебетанье госпожи де Кондамен утомляло, похвальба спесивых пошляков наполняла душу презрением. Он стоял, опершись спиной о каминную доску, и грезил наяву. Он получил власть и больше не должен был сдерживать свои инстинкты. Аббат Фожа мог теперь, протянув руку, схватить город за горло и заставить трепетать. Казалось, что эта черная фигура заполнила собой всю гостиную; мало-помалу гости сдвинули свои кресла поближе к Фожа, образовав полукруг. Они ждали, что кюре хотя бы коротко поблагодарит их, женщины смотрели на него, как невольницы в гареме смотрят на султана, но он коротко простился и первым покинул собрание.

Домой аббат вернулся через тупик Шевийотт и сад. Марту он нашел в столовой, одну, она сидела у стены на стуле – очень бледная, устремив пустой взгляд на коптящую лампу. Наверху Труш распевал фривольные куплеты, Олимпия и гости аккомпанировали, стуча ножами по бокалам.