По воскресеньям по старой коммерсантской привычке Муре выходил прогуляться в город, изменяя одиночеству, в котором упорно замыкался из-за некоего подобия стыда. Так человек совершает машинальные действия, не понимая, что его к этому побуждает. Утром он брился, надевал белую рубашку, чистил сюртук и шляпу, а после завтрака каким-то неведомым образом оказывался на улице и шел по ней мелкими шажками, заложив руки за спину и выглядя очень спокойным.

В один из таких дней он увидел на противоположной стороне улицы Баланд Розу, что-то живо обсуждавшую с прислугой Растуалей. Поняв, что их заметили, кухарки умолкли, но так странно при этом на него посмотрели, что Муре решил проверить, не торчит ли у него из заднего кармана уголок носового платка. На площади Супрефектуры Муре обернулся: женщины все еще разговаривали, и Роза при этом изображала шатающегося пьяницу, а ее собеседница хохотала до слез. «Я слишком быстро иду, они смеются надо мной», – подумал он и замедлил шаг.

На улице Банн, ближе к рынку, хозяева лавок выходили на порог и провожали его взглядами, их глаза сверкали жадным любопытством. Муре кивнул мяснику, и тот так изумился, что не ответил. Булочницу он поприветствовал, чуть приподняв шляпу, а женщина перепугалась и отшатнулась. Зеленщица, бакалейщик, кондитер указывали на него пальцами, перемигиваясь через улицу, у него за спиной люди собирались группками и со смехом переговаривались:

– Видели, видели, идет как пьяный!

– Да, хотел перешагнуть через ручеек – и вдруг подпрыгнул.

– Говорят, все они таковы.

– Воля ваша, думайте о нем что хотите, а я боюсь… Почему ему позволяют выходить из дома? Таких, как он, нужно держать взаперти.

Оробевший Муре не решался обернуться, его одолевала смутная тревога, хоть он и не знал наверняка, что обсуждают именно его. Он пожалел, что надел старый, орехового цвета сюртук, давно вышедший из моды. На рынке Муре, после недолгих колебаний, пошел по зеленному ряду, что до крайности поразило плассанских домохозяек. Торговки стояли, уперев кулаки в бока, даже залезали на лари с зерном, чтобы получше его разглядеть, а он все прибавлял и прибавлял шагу, чтобы поскорее выбраться оттуда, и не верил, что стал причиной всей этой суматохи.

– А руки-то у него в точности как крылья ветряков, – говорила крестьянка, торговавшая фруктами.

– Бежит сломя голову, едва мой лоток не повалил! – возмущалась продавщица салата.

– А ну ловите его, ловите! – радостно улюлюкали мельники.

Муре стало интересно, он остановился, да еще и на цыпочки привстал, чтобы лучше видеть, решив, что поймали вора, и по толпе прокатилась волна хохота. Кто-то свистел, лаяли собаки, истошно кричали ослы.

– Не троньте его, он совсем не злой!

– Вот уж не знаю… Говорят, он по ночам людей душит.

– А глаза какие страшные, просто ужас.

– И что, с ним это вот так вдруг взяло да случилось?

– Именно что вдруг… Со всяким может приключиться! А ведь был тишайший человек!.. Пойду, пожалуй, больно на него глядеть… С меня три су за репу.

Муре узнал Олимпию, стоявшую между женщинами, она покупала спелые персики и складывала их в мешочек для рукоделия, вошедший в моду у светских дам.

Было ясно, что она рассказывает какую-то душераздирающую историю: окружавшие ее кумушки то и дело сдавленно вскрикивали и отчаянно стискивали руки.

– И тогда он схватил ее за волосы и наверняка перерезал бы несчастной горло бритвой – она лежала на комоде, – но мы успели помешать ему и предотвратили убийство. Только ничего ему не говорите, а то натворит бед.

– Что? Каких таких бед? – спросил удивленно Муре, обращаясь к Олимпии.

Женщины отпрянули, а сразу насторожившаяся рассказчица предпочла удалиться, бросив на прощание:

– Ну-ну, не злитесь, господин Муре… Вернитесь-ка домой, так будет лучше.

Муре укрылся в улочке, которая вела к проспекту Совер, слыша за спиной гул голосов растревоженного рынка.

«Ничего не понимаю… – думал он. – Все эти люди словно помешались сегодня… Неужели они насмешничали надо мной? Нет, невозможно, никто не называл моего имени… Должно быть, что-то случилось».

Он снял шляпу, проверил, не испачкал ли ее известкой какой-нибудь дрянной мальчишка, убедился, что к спине не прицепили ни бумажного змея, ни крысиного хвоста, и наконец успокоился.

Муре продолжил чинную прогулку по молчаливой улице и без помех добрался до проспекта Совер. Завсегдатаи были на своих местах – сидели на скамье, на солнышке.

– Ну и дела! Муре! – изумился отставной капитан.

Сонные лица ожили, глаза зажглись любопытством. Мужчины тянули шеи и тщательно и придирчиво изучали остановившегося перед ними Муре.

– Совершаете моцион? – поинтересовался капитан, который никогда не лез за словом в карман.

– Решил сделать кружок, – с рассеянным видом отвечал Муре. – Погода просто отличная.

Его собеседники обменялись понимающими улыбками. Замечание показалось им неуместным – небо затянули тучи, стало холодно.

– Отличная… – протянул бывший кожевник. – Однако вы непритязательны… Но оделись на зимний манер. Необычный у вас редингот.

Раздались недобрые смешки, и Муре вдруг осенило:

– Скажите честно, господа, нет ли у меня на спине солнца?

– Солнце? Я вижу только луну! – пошутил капитан, сощурив глаза.

Бывшие торговцы миндалем не выдержали и расхохотались.

– Луну? – переспросил Муре. – Не сочтите за труд стереть ее, она стала причиной неприятного происшествия.

Капитан похлопал беднягу по спине и сказал:

– Все в порядке, старина, я избавил вас от паршивки… Не очень-то удобно гулять вместе с луной. Вы, часом, не больны?

– Да, я не очень хорошо себя чувствую, – безразличным тоном ответил Муре и добавил, услышав перешептывания на скамейке: – Дома обо мне прекрасно заботятся. Жена очень добра, она меня балует… Я должен много отдыхать, потому и перестал выходить, но как только поправлюсь, вернусь к делам.

– Надо же, как интересно! – вмешался в разговор кожевник на пенсии. – А я слышал, что недомогает ваша жена.

– Моя жена… Вовсе нет, что за досужие выдумки?! – вскричал Муре, ужасно возбудившись. – С ней все хорошо… Нас не любят за то, что мы тихо живем в своем доме… Недомогает! Моя жена! Она очень крепкая, у нее даже голова никогда не болит.

Он все бормотал и бормотал короткие фразы; его бегающие глаза наводили на мысль об обмане, язык заплетался, как у болтуна, внезапно пораженного немотой. Рантье жалостливо кивали, а капитан украдкой постучал указательным пальцем по лбу. Бывший шляпник, живущий в предместье, долго разглядывал одежду Муре, начиная с узла галстука и заканчивая последней пуговицей на сюртуке, и вдруг заметил, что у него развязался шнурок на левом башмаке. Он так изумился, что толкнул локтем соседа и подмигнул, указывая на непорядок. Вскоре все уставились на обувь Муре и начали пожимать плечами, словно вынесли вердикт: «Все ясно, он безнадежен…»

– Завяжите шнурки, старина… – с дружеским участием предложил капитан.

Муре опустил взгляд, но словно бы не понял смысла его слов; он снова заговорил, не дождался ответа и, постояв еще мгновение, как ни в чем не бывало продолжил прогулку.

– Он не удержится на ногах, точно вам говорю, – объявил кожевник, привстав и глядя вслед Муре. – Странный он, не находите? Думаете, совсем спятил?

В конце проспекта Совер, у Молодежного клуба, он снова услышал тихие смешки, преследовавшие его с момента выхода на улицу. На пороге стоял Северен Растуаль и указывал на него группе молодых людей. Значит, весь город смеется над ним! Муре обуял страх, он опустил голову, не в силах понять, за что на него ополчились, и пошел вдоль магазинов. В начале улицы Канкуэн за его спиной раздался какой-то шум. Он повернул голову и увидел трех мальчишек, следовавших за ним по пятам. Двое – те, что постарше, – выглядели дерзко, третий – совсем маленький, с серьезным лицом – держал в руке сморщенный апельсин, выловленный из ручья. Муре миновал площадь Реколле и оказался на улице Банн. Мальчишки не отставали.

– Ждете, чтобы я вам уши надрал? – крикнул он, шагнув к ним.

Ребята со смехом, воплями и обезьяньими ужимками разбежались в разные стороны. Залившийся краской Муре почувствовал, что смешон, сделал над собой усилие, чтобы успокоиться, и неторопливо продолжил свой путь. Он с ужасом думал о том, как будет переходить через площадь Супрефектуры, как минует окна дома Ругонов со сворой наглых мальчишек на хвосте. Он заметил тещу, которая вместе с госпожой де Кондамен возвращалась с вечерней службы, и тут же свернул в проулок, чтобы не встречаться с ними.

– Гоните его! Гоните! – кричали малолетние негодяи.

У Муре на лбу выступила испарина, он то и дело спотыкался о булыжники и, к своему ужасу, услышал, как госпожа Ругон сказала жене главного лесничего:

– Боже, какой стыд! Только посмотрите на этого беднягу! Дольше терпеть нельзя.

Муре не выдержал и кинулся бежать. Он опрометью мчался вперед, гонимый по пятам шайкой малолетних стервецов, которых было уже не меньше дюжины, пока не оказался на улице Баланд. Ему казалось, что лавочники, рыночные торговки, члены клуба, гуляющие по бульвару, Ругоны, Кондамены – весь Плассан! – собрались тесной толпой на крутом спуске и смеются над ним. Мальчишки топали, перескакивали с камня на камень, завывали, как спущенные со сворки охотничьи псы.

– Лови его! – вопили они.

– Ну и сюртук у него, ха-ха-ха!

– Бегите на улицу Таравель и перехватите его!

– Скорее, скорее!

До смерти напуганный Муре из последних сил рванулся к дверям своего дома, но подвернул ногу, рухнул на тротуар и несколько секунд лежал неподвижно. Мальчишки с торжествующими воплями взяли его в кольцо, а самый маленький приблизился и с важным видом кинул в него гнилой апельсин, попав в левый глаз. Муре с трудом поднялся и вошел в дом, даже не отряхнувшись. Розе пришлось разогнать паршивцев метлой. С этого воскресенья весь Плассан записал Муре в психопаты. Люди пересказывали друг другу поразительные вещи, утверждали, что он дни напролет сидит взаперти в пустой комнате, где уже год никто не прибирался, а известно это стало от кухарки, прослужившей в семье четверть века. Что, скажите на милость, можно делать в пустой комнате?! Выдвигались различные предположения. Кухарка якобы утверждала, что ее хозяин «играет в мертвеца», и квартал ужасался. На рынке свято верили, что Муре прячет там гроб, с утра до вечера лежит в нем с открытыми глазами, сложив руки на груди, и получает от этого занятия удовольствие.

– Он давно был на краю безумия, – утверждала во всех лавках Олимпия. – Его состояние ухудшалось, он становился все печальней, все время забивался в темные углы – ну, как больное животное. Я в первый же день в его доме сказала мужу: «А хозяин-то совсем плох…» Вид у него был мрачный, глаза – желтые, он быстро сдавал, стал до ужаса странным… Пересчитывал кусочки сахара, запирал хлеб, жена даже пары обуви себе купить не могла… Мне жаль бедняжку до глубины души, ей тяжело приходится! Вообразите жизнь с маньяком, который разучился прилично вести себя за столом, швыряет салфетку посреди обеда и сбегает, как шальной, размазав еду по тарелке… Знали бы вы, до чего он привередлив! Устраивает сцены из-за горшочка горчицы, ни с того ни с сего вцепляется людям в горло… Я много чего могла бы рассказать, да совесть не позволяет.

Распалив жгучий интерес слушателей, Олимпия понижала голос и начинала отнекиваться:

– Не мое это дело… Госпожа Муре – святая и страдает с истинно христианским смирением, у нее свое к нему отношение, будем же его уважать… А ведь он пытался перерезать ей горло бритвой!

Госпожа Труш все время повторяла одну и ту же историю, и мужчины гневно сжимали кулаки, а женщины восклицали: «Удавить мерзавца!» Того, кто не готов был поверить в сумасшествие Муре, просили найти разумное объяснение жутким ночным сценам в супружеской спальне. Только безумец может вести себя подобным образом. Во всех этих жутких пересудах был какой-то намек на тайну, и это способствовало тому, что в течение месяца слухи только разрастались. А на улице Баланд, вопреки россказням Олимпии, воцарился мир, ночи проходили спокойно. Марта очень нервничала, когда близкие призывали ее быть как можно осторожнее.

– Хотите поступать по-своему, да, сударыня? – кипятилась Роза. – Вот увидите, он не успокоится, и мы однажды утром найдем ваше остывшее тело.

Госпожа Ругон теперь бывала у дочери через день – входила с озабоченным видом и уже в прихожей начинала расспрашивать Розу:

– Ну как, ничего не стряслось?

Увидев Марту, она порывисто обнимала ее с горячечной нежностью, как будто не чаяла еще хоть раз застать дочь в живых.

– Я не сплю по ночам и вздрагиваю при каждом звонке – пугаюсь, что пришли сообщить о несчастье! – жаловалась она и добавляла: – Этак жить невозможно…

Марта уверяла мать, что никакой опасности нет, и госпожа Ругон восклицала, с восхищением глядя на дочь:

– Ты – ангел! Не будь меня рядом, покорно дала бы убить себя. Не беспокойся, я за тобой присматриваю и уже приняла меры. Если муж хоть пальцем тебя тронет, будет иметь дело со мной.

В детали госпожа Ругон не вдавалась. Правда же заключалась в том, что она нанесла визиты всем, кто был наделен хоть какой-то властью, поведала о своих горестях мэру, супрефекту, председателю суда – о, совершенно конфиденциально! – и взяла с них клятву молчать.

– Я обращаюсь к вам как отчаявшаяся мать, – говорила она со слезами в голосе, – и доверяю вам честь и достоинство моей бедной девочки. Муж сляжет, если эта история выйдет наружу, но я не могу просто сидеть и ждать рокового события… Дайте совет, скажите, как мне поступить.

Собеседники Фелисите проявляли чуткость и понимание, успокаивали ее, обещали скрытно приглядывать за госпожой Муре и вмешаться при малейшем признаке опасности. Особенно настойчива она была с Пекёром де Соле и Растуалем, соседями ее зятя, которые в случае чего успели бы прийти на помощь Марте быстрее всех.

История о безумном убийце, чья ярость просыпается в полночь, очень оживила атмосферу собраний в саду Муре, на которых встречались представители двух лагерей. Аббат Фожа был нарасхват. В четыре он выходил из дома и со всей возможной учтивостью общался в беседке с посетителями, никак себя не выпячивал, сам говорил мало, больше кивал. В первое время драму в доме если и упоминали, то намеками, но в один из вторников Маффр, с опаской поглядывавший на фасад, указал на окно на втором этаже и задал прямой вопрос:

– Это ведь спальня, я прав?

Присутствующие заговорили тише и принялись обсуждать странные происшествия, взбудоражившие весь квартал. Священник дал несколько уклончивых пояснений, не приводя подробностей: «Все это досадно, печально, мне жаль всех…»

– А вы что скажете? – спросила госпожа де Кондамен у доктора Поркье. – Вы ведь их домашний врач…

– Тема очень деликатная, – неохотно отвечал он. – У госпожи Муре хрупкое здоровье. А господин Муре…

– Я встречался с госпожой Ругон, – перебил его супрефект. – Она до крайности обеспокоена.

– Зять никогда не вызывал у нее особой симпатии, – вступил в разговор де Кондамен. – Я недавно виделся с Муре в клубе, он обыграл меня в пикет и, как всегда, вел умный разговор… Человек достойный, но не орел.

– Я не утверждал, что он сошел с ума в привычном смысле этого слова, – обиделся доктор, – но и сказать, что его разумно оставлять на свободе, тоже не могу.

Мнение Поркье заставило страсти вспыхнуть с новой силой. Господин Растуаль невольно покосился на стену между садами. Взгляды присутствующих обратились к доктору, и тот продолжил:

– У меня когда-то была знакомая, очаровательная светская женщина. Она устраивала приемы, у нее собиралось изысканное общество, за столом красавица блистала остроумием, а закрывшись в спальне, опускалась на четвереньки и лаяла по-собачьи. Прислуга долгое время была уверена, что хозяйка прячет от них своего пса… Ее случай врачи называют здравомыслящим безумием.

Аббат Сюрен с трудом удержался от смеха, глядя на сестер Растуаль, которых ужасно развеселил рассказ о даме-собаке. Доктор Поркье трубно высморкался.

– Я мог бы поведать вам двадцать анекдотов, – сказал он, – о людях вроде бы разумных, а в одиночестве предававшихся самым экстравагантным забавам. Господин де Бурде близко знался в Валансе с маркизом, чье имя я не могу назвать…

– Да, он был моим близким другом и часто обедал в префектуре. Его история наделала много шуму.

– Что за история? – спросила госпожа де Кондамен, жаждавшая подробностей.

– Не слишком-то она… аппетитная, – продолжил, усмехнувшись, де Бурде. – Маркиз, человек невеликого ума, дни напролет просиживал в кабинете и якобы сочинял капитальный труд по политической экономии… Лет через десять выяснилось, что он с утра до вечера скатывал шарики одного размера из…

– …своих экскрементов, – закончил доктор таким серьезным тоном, что не шокировал ни одну из дам.

Аббата Буррета эти истории завораживали, как волшебные сказки, и он захотел поучаствовать в конкурсе рассказчиков.

– У меня была одна странная прихожанка… Она била мух – ни одну не пропускала, относила добычу домой и нанизывала на вязальные спицы. На исповеди она горько плакала, каялась в убийстве несчастных насекомых, говорила, что проклята… Я не сумел наставить ее на путь истинный.

История аббата имела успех, улыбнуться соизволили даже Пекёр де Соле и Растуаль.

– Если человек покушается только на мух, это можно пережить, – заметил доктор. – К несчастью, не все здравомыслящие безумцы склонны к невинным развлечениям. Одни терзают домашних, предаваясь тайному пороку, ставшему манией, другие пьют и развратничают, третьи становятся клептоманами. Есть такие, кого одолевают гордыня, зависть, честолюбие. Все они ловко скрывают свое безумие, держат себя в руках, доводят до конца сложнейшие замыслы, отвечают на вопросы, как разумные люди, и никто не догадывается, как тяжело поражен их мозг. Но у себя дома, за закрытыми дверями, они теряют контроль над собой и превращаются в палачей несчастных родственников… Не убивают, но и жить толком не дают.

– Так, значит, господин Муре?.. – спросила госпожа де Кондамен.

– Он всегда был задиристым, беспокойным и деспотичным. С возрастом болезнь прогрессировала, и сегодня я, не рискуя ошибиться, зачислил бы его в категорию злых безумцев… Одна моя пациентка, как и Муре, проводила все время в самой дальней комнате дома и вытворяла там бог знает что.

– В таком случае необходимо принять меры, дорогой мой! – вскричал господин де Растуаль. – Сообщите ваше мнение ответственному лицу.

Поркье оказался в затруднительном положении.

– Ну, мы сейчас ведем приватный разговор… – Он снова просиял улыбкой. – Если ситуация станет серьезной и меня попросят высказаться, я исполню свой долг.

– Да будет вам! Настоящие сумасшедшие совсем не те, на кого думаешь… Для мозгоправов не существует умственно полноценных людей! – заявил злой на язык де Кондамен. – Доктор только что пересказал нам страницу медицинского трактата о здравомыслящем безумии. Он увлекателен, как роман, я его читал.

Аббат Фожа слушал заинтересованно, но в разговоре участия не принимал, а в конце высказался в том смысле, что беседа о безумии расстраивает дам, и предложил поменять тему.

Разбуженного любопытства было не унять, и все принялись наблюдать за действиями Муре. Он гулял теперь всего час в день, после завтрака, пока Фожа оставались за столом с его женой. В саду за ним неотрывно следили члены семейства Растуаль и завсегдатаи вечеров у супрефекта. Стоило Муре остановиться перед овощной грядкой, заинтересоваться салатом или сделать что-нибудь еще совершенно малозначительное, как справа и слева, в обоих садах, раздавались обидные реплики. Все, кроме де Кондамена, считали его больным безумцем, и однажды красавица Октавия сказала мужу за завтраком:

– Какая вам разница, безумен Муре или нет?

– Никакой, дорогая, с чего вы взяли? – удивился он.

– Так не спорьте с нашими друзьями и знакомыми, раз им так хочется называть его сумасшедшим. Не знаю, почему вы вечно мне противоречите, друг мой, забыли, что это никого не доводит до добра? Надеюсь, вам достанет ума не демонстрировать ваше остроумие всему Плассану.

Господин де Кондамен улыбнулся:

– Вы, конечно же, правы, не зря я вверил вам мою судьбу… Не ждите меня к обеду, я отправляюсь верхом в Сент-Этроп, проверю, как идут дела с вырубкой леса.

И он удалился с сигарой во рту.

Госпоже де Кондамен было известно, что у мужа связь с какой-то крошкой из Сент-Этропа, но она терпимо относилась к этой его слабости и даже выручала дважды из весьма неприглядных историй. Сам де Кондамен мог не сомневаться в жене: она была слишком умна, чтобы завести интрижку в Плассане.

– Вы так и не выяснили, чем Муре занимается в запертой на ключ комнате?

Этот вопрос старший лесничий задал на следующий день в супрефектуре, и сам же на него и ответил:

– Ну так вот: он подсчитывает, сколько раз в Библии встречается буква «с», и уже трижды начинал сначала… Вы были правы, наш шутник совершенно безумен.

С этого момента господин де Кондамен только и делал, что наговаривал на Муре, бесстыдно придумывая нелепые истории и приводя в ужас семейство Растуаль. Больше остальных страдал господин Маффр, которому довелось услышать, что де Кондамен видел Муре в одном из окон, выходящих на улицу: из всей одежды на нем был чепчик жены, и он кланялся в пустоту. В другой раз главный лесничий с потрясающей наглостью заявил судье, что встретил Муре в трех лье от города и что тот танцевал в лесочке, как какой-нибудь дикарь. Маффр выразил сомнение, Кондамен разозлился и принялся утверждать, что Муре и по водосточной трубе может спуститься так, что никто не заметит. Завсегдатаи супрефектуры недоверчиво улыбались, но назавтра служанка Растуалей разнесла эту историю по всему городу. Миф о муже, бьющем жену, стремительно разрастался.

В один из дней Орели Растуаль поведала, страшно краснея, что накануне около полуночи стояла у окна и увидела соседа, прогуливавшегося по саду с толстой свечой в руке. Господин де Кондамен не поверил, и тогда девушка описала сцену в подробностях.

– Свечу он держал в левой руке, потом встал на колени, потом пополз по земле, громко всхлипывая.

– А вдруг он кого-то убил и зарыл труп в саду? – спросил побледневший господин Маффр.

Представители двух сообществ условились собраться вместе, чтобы дождаться полуночи – если понадобится – и наконец-то все прояснить. На следующую ночь они заняли позиции в двух садах, но Муре не появился. Три вечера пропали впустую. Супрефектура готова была отказаться от этой затеи, да и госпожа де Кондамен не желала оставаться под каштанами в полной темноте, но четвертой ночью, когда небо стало чернильно-черным, на первом этаже зажегся огонек. Пекёр де Соле тут же шмыгнул в тупик Шевийотт, решив пригласить Растуалей на террасу своего особняка, откуда отлично просматривался соседский сад. Председатель с дочерьми, укрывавшийся за фонтаном, засомневался: с точки зрения политической, отправившись в дом супрефекта, он очень рисковал, но… Ночь выдалась темная, а Орели жаждала доказать правдивость своей истории, и господин Растуаль неслышными шагами последовал за господином Пекёром де Соле.

Вот так плассанский легитимизм впервые оказался в гостях у бонапартистского чиновника.

– Не шумите и пригнитесь, – попросил супрефект.

Растуали встретились на террасе с доктором Поркье, госпожой де Кондамен и ее мужем. Темнота была такой густой, что все здоровались, не видя лиц друг друга. Компания затаила дыхание. Муре вышел на крыльцо своего дома с большим кухонным подсвечником в руке.

– Видите, видите, у него свеча, – прошептала Орели.

Никто не стал спорить – свеча действительно имела место. Муре медленно спустился по ступеням, повернул налево и застыл перед салатной грядкой. Он поднял свечу повыше: его лицо на фоне ночного мрака выглядело желтым.

– Ну и ну, вот ужас-то! – произнесла срывающимся голосом госпожа де Кондамен. – Как бы не увидеть его сегодня во сне… Он что же, спит, сударь?

– О нет, – ответил Поркье, – Муре не лунатик, он не спит… Обратите внимание, какой осмысленный у него взгляд, какие точные движения…

– Да замолчите же вы наконец, мы не на лекции, – перебил его Пекёр де Соле.

Наступила тишина. Муре перешагнул через куст самшита, встал на колени в проходе между грядками салата, опустил свечу и принялся осматривать зеленые листья. Он что-то снимал с них, давил и с глухим ворчанием закапывал в землю. Так прошло полчаса.

– Он плачет, я была права, – почти весело проговорила Орели.

– Какая страшная картина… – пролепетала госпожа де Кондамен. – Вернемся в дом, господа, очень вас прошу.

Муре уронил свечу, она погасла, он что-то сердито пробормотал и вернулся на крыльцо, запинаясь о ступени. Девицы Растуаль вскрикнули от испуга и успокоились только в маленькой ярко освещенной гостиной, где Пекёр де Соле уговорил всех выпить чаю с печеньем. Госпожа де Кондамен все никак не могла справиться с дрожью, она сидела на краю козетки и с милой улыбкой твердила, что никогда не переживала ничего подобного, даже в тот день, когда по глупости пошла посмотреть на казнь.

– Вот что странно… – произнес пребывавший в задумчивости Растуаль. – Мне показалось, что Муре искал в салате слизней. Все сады ими заражены, и я слышал, что лучше всего истреблять эту пакость по ночам.

– Слизни! – воскликнул господин де Кондамен. – Подумать только, он тревожится о слизнях! Кто ищет слизней со свечой? Скорее уж тут какое-то преступление… Вот и господин Маффр тоже так думает… Никто из служанок Муре не исчезал в последнее время? Придется провести расследование.

Пекёр де Соле понял, что его друг зашел чуть дальше допустимого, и возразил, сделав глоток чаю:

– Я не согласен, дело в другом: Муре – безумец с невероятными фантазиями в голове, что само по себе очень страшно.

Он принял изящную позу, поднес сестрам вазочку с печеньем, поставил ее на место и продолжил:

– И этот несчастный занимался политикой! Не хочу упрекать вас за союз с республиканцами, господин председатель, но вы не можете не признать, что у маркиза де Лагрифуля был очень странный приверженец.

Растуаль посерьезнел и молча махнул рукой.

– Он не бросил политику, и я не исключаю, что она и свела его с ума, – сказала прекрасная Октавия, промокнув губы. – Кажется, Муре проявляет большой интерес к выборам, не так ли, друг мой? – обратилась она к мужу.

– Это его погубит! – воскликнул господин де Кондамен. – Муре на всех углах твердит, что исход голосования зависит только от него, что он, если захочет, проведет в депутаты даже сапожника.

– Не преувеличивайте, – сказал доктор Поркье. – Он утратил влияние, над ним смеется весь город.

– А вот тут вы ошибаетесь! Если Муре пожелает, он приведет к избирательным урнам весь старый квартал и многие окрестные деревни… Да, он безумен, но и это играет ему на руку… Для республиканца Муре даже слишком рассудителен.

Эта посредственная острота имела большой успех, девицы Растуаль захихикали, как юные пансионерки. Председатель кивнул, выйдя из задумчивости, и сказал, не глядя на супрефекта:

– Похоже, Лагрифуль не послужил нам так, как мы рассчитывали, но сапожник? Видит Бог, это навлечет на Плассан позор! – Он помолчал и добавил, словно пожалев о сказанном: – Уже половина второго, мы слишком засиделись… Господин супрефект, примите нашу благодарность.

Госпожа де Кондамен набросила на плечи шаль и заключила:

– Выборами не должен руководить человек, который в кромешной тьме ползает на коленях по салатным грядкам.

Эта ночь стала легендой. Де Кондамен разошелся вовсю, рассказывая о случившемся де Бурде, Маффру и аббатам, которым не посчастливилось лицезреть соседа со свечой. Тремя днями позже все обитатели квартала клялись, что видели, как «тот самый безумец, что бьет жену, прогуливался с простыней на голове». На ежедневных встречах в беседке теперь обсуждали только возможную кандидатуру «сапожника Муре». Собравшиеся веселились, исподтишка приглядываясь друг к другу, и прикидывали политическое соотношение сил. По некоторым признаниям председателя его друг господин де Бурде догадался, что между супрефектурой и умеренной оппозицией может быть заключено молчаливое соглашение насчет его кандидатуры, чтобы нанести республиканцам позорное поражение. Де Бурде все язвительнее высказывался о маркизе де Лагрифуле, беря на заметку малейшие промахи аристократа в Палате депутатов. Делангр нечасто бывал на «беседочных посиделках», ссылаясь на дела в мэрии, а каждую новую гадость бывшего префекта, сказанную о маркизе, встречал с тонкой улыбкой.

– Теперь, господин кюре, вам остается только похоронить этого дворянина, – прошептал он как-то раз на ухо аббату Фожа.

Наделенная тончайшим слухом госпожа де Кондамен повернула голову и с лукавой улыбкой приложила палец к губам.

Аббат больше не пресекал разговоры о политике, а иногда даже высказывался за союз честных и набожных умов. Все – Пекёр де Соле, Растуаль, де Бурде и Маффр – наперебой поддерживали эту идею: благонамеренные граждане легко договорятся между собой и будут дружно трудиться во славу великих принципов, без которых не может существовать никакое общество! Потом завязывался разговор о собственности, семье и религии, иногда звучало имя Муре, и господин де Кондамен замечал, пожимая плечами:

– Я дрожу от страха за жену, когда она отправляется сюда! Да-да, мне страшно! Если этот человек останется на свободе, на выборах будет много сюрпризов!

Каждое утро Труш запугивал аббата Фожа, сообщая ему тревожные новости: будто бы все рабочие из старого квартала проявляют повышенное внимание к дому Муре, хотят увидеть его, убедиться, что он здоров, посоветоваться с ним.

Чаще всего священник в ответ пожимал плечами, но потом наступил день, когда Труш вышел от зятя с донельзя довольным видом, расцеловал Олимпию и воскликнул:

– Дело сделано, малышка!

– Он дал разрешение? – спросила она.

– Предоставил свободу… Мы прекрасно устроимся, когда этого здесь не будет.

Олимпия подпрыгнула на кровати – она лежала под одеялом – и расхохоталась звонко, как маленькая девочка.

– И все станет нашим, так?.. Я выберу другую комнату, буду гулять по саду и готовить в кухне первого этажа… Братец нам обязан – твоя помощь неоценима!

Вечером Труш только в десять явился в кафе, где встречался с Гийомом Поркье и другими светскими молодыми людьми Плассана. Его опоздание вышутили, намекнув, что он, видимо, прогуливался по крепостной стене с какой-нибудь плутовкой из приюта. Обычно эти намеки льстили ему, но на сей раз он даже не улыбнулся, сказав, что у него были дела, причем очень серьезные. К полуночи, как следует выпив, Труш пришел в благостное настроение и у него развязался язык. Он стоял, прислонясь к стене, безуспешно пытался раскурить трубку и бормотал, почему-то обращаясь к Гийому на «ты»:

– Видел сегодня вечером твоего отца, он добрый малый и честный человек… Мне требовалась одна бумага, и твой папаша любезно мне ее выдал. Ну, поначалу он не хотел, дело, мол, семейное. А я сказал, что представляю семью и имею поручение от мамаши. Ты знаешь, она порядочная женщина, и ей понравилось, как мы все устроили. Можешь пощупать документ, он у меня в кармане…

Гийом не отрываясь смотрел на Труша, скрывая жгучее любопытство за недоверчивой усмешкой.

– Я говорю правду, бумага в кармане… Чувствуешь?

– Да, газету… – хмыкнул молодой человек.

Труш фыркнул, вытащил из кармана сюртука большой конверт и положил его на стол, между чашками и стаканами. Гийом протянул руку, но Труш прихлопнул конверт ладонью, чтобы подразнить молодого человека, а потом расхохотался, как от щекотки. В конверте лежало подробнейшее заключение доктора Поркье о душевном здоровье господина Франсуа Муре, плассанского домовладельца.

– Так его запрут? – спросил Гийом, возвращая документ зятю Фожа.

– Это не твое дело, малыш! – проявил бдительность Труш. – Бумажка предназначается только жене. Я ее друг и всего лишь оказываю услугу. Она поступит, как захочет… Ну не ждать же бедняжке, когда ее угробят!

Когда хозяин наконец выставил последних посетителей за дверь, Труш был пьян до изумления, и Гийому пришлось довести его до улицы Баланд. По дороге тот пытался прилечь на каждую скамейку проспекта Совер, а на площади Супрефектуры разрыдался и залепетал:

– У меня больше нет друзей, потому что я беден и всеми презираем. Ты вот хороший мальчик. Когда мы станем хозяевами в доме, будешь пить с нами кофе. А аббата, если вздумает мешать, отправим к этому… Фожа важничает, но не так уж он и хитер; если захочу, в момент заморочу ему голову… Ты ведь теперь мой настоящий друг, так ведь? Муре конец, а мы будем попивать его вино.

Затолкав Труша в дом, Гийом пересек спящий Плассан, остановился перед особняком мирового судьи и тихо свистнул, подав сигнал. Братья Маффр, посаженные отцом под замок, открыли окно второго этажа и спустились вниз по решеткам, защищавшим стекла на первом. Так они каждую ночь отправлялись развратничать в обществе Поркье-младшего.

Они молча добрались до темных улочек на окраине города, и Гийом сообщил приятелям:

– Ну все, если отец снова пригрозит отправить меня за непослушание в какую-нибудь унылую дыру, у меня найдется достойный ответ… Спорим, что меня примут в клуб, как только я захочу?

Они заключили пари и бесшумно скользнули в дверь желтого дома с зелеными ставнями, стоявшего в глубине тупика возле вала.

Следующей ночью у Марты случился ужасный припадок. Утром она была на долгой службе, которую Олимпия захотела непременно достоять до конца, и очень устала, а вскоре после того, как легла спать, дом огласился душераздирающими криками. Прибежавшие нашли ее рядом с кроватью: она лежала с рассеченным лбом. Муре стоял на коленях среди сбившихся простыней, его била крупная дрожь.

– Ну вот, он все-таки ее прикончил! – крикнула кухарка.

Она выпихнула хозяина из спальни в одной ночной сорочке, загнала в кабинет, расположенный через площадку, и швырнула туда матрас и одеяла, а Труш побежал за доктором Поркье. Тот перевязал Марте голову, заявив: «На два сантиметра ниже – и удар вышел бы смертельный!» Закончив, он вышел в прихожую и объявил, что надо действовать, поскольку буйнопомешанный муж представляет угрозу для жизни госпожи Муре.

Назавтра Марта не вставала с постели. Женщине все еще чудилась железная рука, разрубающая ей череп пылающим мечом. Роза наотрез отказывалась впустить Муре в спальню. Она подала ему завтрак в кабинет, поставив поднос на пыльный стол. Он ничего не съел. Сидел и тупо смотрел в тарелку, когда кухарка привела в комнату трех мужчин в черном.

– Вы врачи? – спросил он. – Как моя жена?

– Ей лучше, – ответил один из докторов.

Муре машинальным движением отрезал кусок хлеба, как будто все-таки надумал поесть.

– Хотел бы я, чтобы дети были дома, – пробормотал он, – они бы за ней ухаживали, и нам не было бы так одиноко… Она заболела, когда они уехали… Мне тоже не по себе.

Муре поднес хлеб ко рту, и по его щекам покатились слезы. Мужчина, отвечавший ему, переглянулся со спутниками и спросил:

– Хотите отправимся за ними?

– О да! – вскричал Муре и вскочил со стула. – Едем сейчас же.

Франсуа не заметил, что Труши перегнулись через перила и жадно следят, как он спускается по лестнице. Потом Олимпия быстро сбежала вниз, ворвалась на кухню, где маячила у окна взволнованная Роза, дождалась, когда стоявший у ворот экипаж увез хозяина дома, стремительно, перепрыгивая через ступеньки, вернулась наверх, вцепилась мужу в плечи и закружила его в танце, не в силах справиться с душившим ее восторгом.

– Упрятали! – кричала она.

Марта оставалась в постели неделю, мать навещала ее каждый день и была необыкновенно нежна. Фожа и Труши сменяли Фелисите у постели страдалицы. Госпожа де Кондамен несколько раз приезжала с визитом. О Муре никто не вспоминал. Если хозяйка спрашивала о муже, Роза отвечала, что тому пришлось отлучиться по делам в Марсель. Когда госпожа Муре окрепла и впервые спустилась в столовую, она удивилась отсутствию Франсуа и спросила о нем с явным беспокойством.

– Не мучьте себя, сударыня, – отвечала госпожа Фожа, – иначе снова сляжете. Вашим друзьям пришлось принять трудное решение. Они посоветовались и сделали то, чего требовали ваши интересы.

– Незачем сожалеть о хозяине после того, как он ударил вас дубинкой по голове, – заявила Роза. – Квартал теперь спит спокойно, никто больше не боится, что он устроит пожар или выскочит на улицу с ножом. Я-то все свои ножи попрятала, как и кухарка Растуалей… Ваша несчастная матушка ужасно страдала, уж так за вас боялась! Все дамы и господа, навещавшие вас во время болезни, твердили в один голос: «Счастливейшее избавление для Плассана! Пока этот человек свободно расхаживал по улицам, приходилось все время быть настороже!»

Марта слушала кухарку, сильно побледнев, с расширившимися зрачками. Ложка выпала у нее из руки, и женщина с ужасом посмотрела в раскрытое окно, как будто в саду, за фруктовыми деревьями, ей померещился призрак.

– Тюлет, Тюлет! – заикаясь, повторяла она, прикрыв лицо дрожащими ладонями. Потом несчастная резко откинулась на спинку стула и уже готова была забиться в нервном припадке, но аббат Фожа, успевший уже доесть суп, крепко сжал ее руки и очень мягко произнес:

– Господь посылает вам испытание, так будьте же мужественны перед лицом Его воли. Он ниспошлет и утешение за кротость, наградит счастьем, которого вы заслуживаете.

Сильные руки кюре и данные им обещания воскресили Марту, на ее лицо вернулись краски, она разрыдалась.

– Да, я хочу быть счастлива, пообещайте мне много, очень много счастья.