Доктор Поркье был всерьез обеспокоен состоянием Марты. Он любезно улыбался и обращался с пациенткой, руководствуясь главным принципом светского врача, для которого болезни попросту нет и он лишь дает советы, как портниха, примеряющая платье на заказчицу. И все же маленькая складочка возле губ говорила о том, что у «милой госпожи Муре» не просто легкий грудной кашель с кровью, как он уверял. Поркье рекомендовал ей совершать прогулки в экипаже в хорошую погоду, чем-нибудь себя радовать и ни в коем случае не утомляться. Смутная тревога все чаще овладевала Мартой, ей требовалось отвлечься, обмануть нервы, совладать с нетерпением, и она начала ездить в соседние деревни. Два раза в неделю больная отправлялась в путь после завтрака в подновленной коляске, которую брала напрокат у плассанского каретника. Проехав два-три лье, Марта к шести возвращалась домой. Она мечтала, чтобы ей составил компанию аббат Фожа, и согласилась следовать предписаниям врача в тайной надежде, что однажды это желание исполнится, но аббат, не отказывая напрямую, ссылался на занятость и только руками разводил: увы, сударыня… И Марта довольствовалась компанией Олимпии или госпожи Фожа.

Как-то раз после полудня, когда они ехали по деревне Тюлет мимо небольшого имения дядюшки Маккара, тот заметил Марту и крикнул с террасы, рядом с которой росли два тутовых дерева:

– Где Муре? Его-то почему нет?

Ей пришлось ненадолго задержаться у дяди, которому она очень учтиво объяснила, что нехорошо себя чувствует и пообедать с ним не сможет, так что пусть курица проживет лишний день.

– Ладно, нет так нет, но птичку я все равно зарежу. Возьмешь с собой.

Он немедленно исполнил задуманное, а вернувшись, бросил тушку на стоявший перед домом каменный стол и похвалился:

– Жирная, чертовка!

Когда Марта появилась в Тюлете, ее дядя сидел под тутовым деревом с худосочным верзилой в серой униформе и угощался вином. Маккар выказал радушие и, довольно посмеиваясь, принес из дома два стула, чтобы усадить дам.

– Нравится вам у меня? Красиво, верно? Особенно хороши тутовые деревья. Летом я выхожу на свежий воздух, чтобы выкурить трубочку, а зимой устраиваюсь у стены, на солнце… Полюбуйся моим огородом, а потом посмотришь на птичник в глубине участка. За домом тоже есть клочок земли, там я сажаю картошку и люцерну… Я постарел, деточка, пришло время насладиться жизнью.

Маккар растирал узловатые пальцы, тихонько качая головой, с довольным видом обводил взглядом свои владения, но вдруг его лицо омрачилось.

– Когда ты в последний раз виделась с отцом? Он меня расстроил. Посмотри-ка вон туда, видишь поле под пшеницу слева от моего участка? Оно продается и могло бы стать нашим, захоти Ругон раскошелиться. Что такое три тысячи франков для такого богача, но он мне отказал. А в последний мой приезд в Плассан велел твоей матери сказать, что отлучился из дома… Вот увидишь, счастья это ему не добавит.

Он повторил несколько раз, злорадно хихикая:

– Нет, не добавит!

Маккар пошел за стаканами, решив непременно напоить гостий молодым вином из Сент-Этропа, которое сам очень полюбил. Марта едва смочила губы. Олимпия же допила все оставшееся в бутылке вино, которое показалось ей очень крепким, и не отказалась от стаканчика воды с сиропом.

– Чем ты там занимаешься со своим кюре? – неожиданно поинтересовался дядюшка.

Марта неприятно удивилась и не стала отвечать.

– Я слышал, он вовсю за тобой увивается, – громогласно сообщил Маккар. – Эти священники больше всего любят пить да гулять. Мне когда рассказали, я ответил, что предупреждал Муре… Как по мне, так ему бы вытолкать за дверь святошу – и точка! Если Муре захочет, я ему помогу. Никогда не любил эту братию… Знаю я одного – аббата Фениля, живет в доме на той стороне дороги. Он не лучше других, но хитер, как обезьяна, и с ним весело. Он вроде бы не в ладах с твоим кюре.

Марта побледнела.

– Эта дама – сестра господина Фожа, – сказала она, указывая на Олимпию, с жадным любопытством слушавшую разглагольствования Маккара.

– К ней мои слова отношения не имеют, – не смутился хозяин дома. – Дама на меня не сердится и выпьет еще воды с сиропом, так ведь?

Олимпия кивнула, соглашаясь, и он долил в ее стакан сиропа на три пальца. Марта решительно поднялась, собравшись уйти, однако дядюшка захотел показать ей хозяйство. В дальнем конце сада она остановилась, чтобы взглянуть на большое белое здание на склоне холма, в нескольких сотнях метров от Тюлета. Внутренние дворы смахивали на тюремные, узкие окна в черных рамах делали центральный корпус похожим на наводящую тоску больницу.

– Это лечебница для душевнобольных, – проворчал Маккар, проследив взгляд племянницы. – Мой гость – тот, что за столом, – работает там надзирателем, мы с ним друзья, распиваем иногда бутылочку вина. Эй, Александр, покажи моей племяннице окно нашей несчастной старушки.

Надзиратель немедленно подошел и пустился в объяснения.

– Взгляните на те три дерева, – сказал он, вытянув указательный палец. – Немного выше того, что слева, в углу двора, вы увидите фонтан… Отсчитайте от него направо пятое окно первого этажа.

Марта не отвечала, губы у нее побелели, она не сводила глаз с окна, на которое указал Александр.

– Бывает, я ее вижу, – сказал Маккар, – утром, когда солнце с другой стороны. Она ведь хорошо себя чувствует, верно, Александр? Когда приезжаю в Плассан, рассказываю о ней родне. Мой дом – отличный наблюдательный пункт. Лучше не бывает.

Он довольно хмыкнул.

– Понимаешь, девочка, что у Ругонов, что у Маккаров с головой всегда были нелады. Когда я сижу здесь, напротив этой омерзительной громады, то часто думаю: «Мамаша уже там, и мы все когда-нибудь за ней последуем…» Благодарение Господу, мне бояться нечего, у меня голова на месте, не то что у некоторых… Я самолично буду встречать каждого и смотреть на него из этого логова, а еще – договорюсь с Александром, чтобы приглядывал. Прощу всем, что семья была со мной не слишком ласкова.

Маккар помолчал, хищно улыбнулся и продолжил:

– Вам чертовски повезло, что я поселился в Тюлете.

Марта содрогнулась. Она знала, что ее дядя обожает жестоко подшучивать над людьми и мучить тех, кого одаривал кроликами, но в этот момент ей показалось, что он произнес пророческие слова и все члены семьи переселятся в один из страшных серых корпусов. Маккар решил открыть еще одну бутылку вина, но Марта захотела немедленно покинуть жуткое место.

– А про курочку-то я забыл! – Дядюшка всплеснул руками, сбегал за подарком и положил тушку Марте на колени.

– Она для Муре, не для того, другого, поняла? – с недоброй усмешкой предупредил он. – Приеду навестить, спрошу, понравилась ему птица или нет.

Маккар с хитрым прищуром взглянул на Олимпию, кучер взмахнул кнутом, и тут старик продолжил, вцепившись в борт коляски:

– Навести отца, напомни ему о поле… Зря он так со мной, мы слишком давно знакомы, не след нам ругаться. Себе же хуже делает. Потолкуй с ним об этом…

Коляска тронулась. Олимпия обернулась и увидела, как Маккар под тутовым деревом откупоривает бутылку и пересмеивается с Александром. Марта сердито велела кучеру отныне объезжать Тюлет стороной. Прогулки утомляли ее, она стала выезжать реже и в конце концов совсем от них отказалась, осознав, что аббат Фожа никогда не согласится сопровождать ее.

Марта постепенно словно бы превращалась в другую женщину. Нервная жизнь облагородила ее, лишив мещанской толстокожести и каменного безразличия, взращенного пятнадцатью сонными годами за марсельским прилавком. Все это медленно, но верно плавилось в огне благочестия. Она стала лучше одеваться, а по четвергам охотно общалась с гостями в салоне матери.

– К госпоже Муре возвращается молодость, – удивлялась госпожа де Кондамен.

– Вы правы, – соглашался доктор Поркье, качая головой. – Для нее время будто обратилось вспять.

Несколько месяцев Марта была хороша какой-то удивительной красотой. Она постройнела, румянец не сходил с ее щек, великолепные черные глаза сияли. Госпожа Муре всем своим существом излучала жизненную энергию. В сорок лет давно забытая молодость разгоралась в этой женщине, как всемогущий пожар. Марта ежечасно ощущала потребность в молитве и, перестав слушаться аббата Фожа, стирала в кровь колени на плитах пола церкви Святого Сатурнина, черпала силу в песнопениях, умилялась виду сверкающих монстранцев[110], ярко освещенных часовен, алтарей и священников, сияющих, точно звезды, среди бархатной темноты нефа. Марта словно бы испытывала ненасытный голод по ореолам и нимбам, терзавший ее грудь и опустошавший мозг. Она жестоко страдала, если не утоляла свою страсть, вслушиваясь в шепот исповедален, трепеща от звуков органа и едва не теряя сознание в экстазе причастия. Тогда Марта переставала чувствовать боль, отлетала от земли, кончалась без мук и становилась чистым пламенем, питаемым любовью.

Аббат Фожа стал вдвое суровее и с трудом сдерживал порывы Марты. Он удивлялся страстному пробуждению ее натуры, жаждавшей любви и гибели. Он снова стал задавать ей вопросы о детстве, расспросил госпожу Ругон, остался недоволен собой и погрузился в задумчивость.

– Хозяйка на тебя жалуется, – говорила аббату мать. – Почему бы ей не ходить в церковь, когда она сама захочет?.. Не раздражай женщину, которая так добра к нам.

– Она себя убивает, – пробормотал священник.

Госпожа Фожа привычным жестом пожала плечами.

– Это ее дело. Всяк развлекается как умеет. Лучше уморить себя молитвами, чем обжорством, как мерзавка Олимпия… Смягчи свой нрав, иначе жизнь в этом доме превратится в ад.

Однажды в ответ на очередную попытку дать ему совет Фожа мрачно произнес:

– Эта женщина может стать помехой моим планам.

– Она? – изумилась старуха. – Она тебя обожает, Овидий! Перестань вечно бранить бедняжку и лепи из нее, как из воска, что пожелаешь. В ненастье она сама понесет тебя в церковь на руках, лишь бы ты не промочил ноги.

Аббат и сам понимал, что должен обращаться с Мартой менее строго, потому как иначе может случиться беда. Он потихоньку снимал запреты, обещал, что разрешит ей уединяться для молитвы, молиться с четками, молиться на каждом стоянии крестного хода и дважды в неделю исповедоваться в церкви Святого Сатурнина. Марта, не слыша больше грозного голоса, укорявшего ее за набожность, как за какой-нибудь порок, решила, что Бог явил ей свою милость. Она чувствовала райское блаженство, томление, часто плакала, у нее случались нервные припадки, после которых она ощущала такую слабость, будто жизнь вытекла из нее вместе со слезами. Роза укладывала ее в кровать, и она часами лежала как мертвая, с плотно сжатыми губами и приоткрытыми глазами.

Как-то раз кухарке померещилось, что хозяйка отходит, но она и не подумала позвать затворника Муре, а кинулась к аббату Фожа и упросила спуститься в комнату Марты, сама же побежала за эфиром, оставив священника наедине с лежавшей поперек кровати женщиной. Аббат взял руки Марты в свои, и она вдруг вскинулась, что-то судорожно залепетала, а потом узнала его, залилась краской, откинула голову на подушку и ухватилась за край одеяла, словно решила натянуть его повыше.

– Вам лучше, дитя мое? – спросил Фожа. – Вы нас очень напугали.

Марта разрыдалась, не имея сил ответить, и уткнулась лицом в руки священника.

– Я слишком счастлива, чтобы чувствовать боль, – едва слышно выдохнула она. – Позвольте мне плакать, слезы моя отрада. Как вы добры, что пришли! Я так долго ждала, я призывала вас.

Голос женщины слабел, превращался в жаркий шепот.

– Кто наделит меня крыльями, чтобы лететь к вам? Моя душа вдали от вас пребывает в нетерпении, без вас она томится, страстно желает наполниться вами, о Господь мой, мое единственное благо, утешение, нежность моя, сокровище, счастье и жизнь, мой Бог и мое все…

Марта улыбалась, лепеча горячечные откровения своей вожделеющей плоти. Она молитвенным жестом складывала руки, строгое лицо Фожа виделось ей в сиянии нимба. Прежде аббату всегда удавалось останавливать срывающиеся с губ Марты признания, но сейчас он испугался, резко отнял у нее руки, отодвинулся и произнес властным тоном:

– Будьте же благоразумны, сударыня! Господь отвергнет ваши молитвы, если ваш рассудок не будет покоен… Сейчас вы первым делом должны позаботиться о своем здоровье.

Вернулась расстроенная Роза – она не нашла эфир. Фожа велел ей сесть у кровати и обратился к Марте почти нежно:

– Не терзайте себя. Господь по достоинству оценит вашу любовь. В должный час Он снизойдет к вам и наполнит душу вечным блаженством.

Аббат вышел, оставив Марту совершенно счастливой, словно бы воскресшей из мертвых. С этого дня она уподобилась податливой глине, стала ему очень полезной в некоторых деликатных поручениях к госпоже де Кондамен, посещала госпожу Растуаль по первому его желанию. Покорность Марты была абсолютной, она не пыталась понимать – просто повторяла то, что он просил ее передать. Аббат не церемонился, пользуясь ею, как инструментом. Прикажи ей Фожа, она бы и подаяние пошла просить. Если Марта впадала в тревожное состояние и тянула к нему руки, если ее сердце рвалось на части, а губы вспухали от страсти, он одним словом возвращал ее на землю, утверждая, что так угодно Небесам. Она ни разу не посмела возразить, ее и этого мужчину разделяла стена гнева и отвращения. Победив Марту в очередной короткой схватке, аббат пожимал плечами, полный презрения к себе, как тяжеловес, связавшийся с младенцем. Он умывался и отряхивал сутану, как будто невзначай коснулся нечистого животного.

– Куда делась дюжина носовых платков, что подарила тебе госпожа Муре? – спросила его мать. – Бедняжке было бы приятно увидеть их в твоих руках. Она месяц вышивала на каждом твои инициалы.

Он раздраженно отмахнулся:

– Возьмите их себе, матушка. Тем более что они женские. Мне невыносим их аромат!

Марта совершенно подчинилась аббату, сделалась его вещью, а в каждодневной жизни становилась все мелочнее. Даже верная Роза как-то сказала, что «хозяйка никогда еще не была такой придирчивой!» Она все сильнее ненавидела мужа. Забродили старые дрожжи вражды Ругонов с сыном женщины из семейства Маккаров. Теперь Марта обвиняла его во всех несчастьях своей жизни. В столовой, в обществе госпожи Фожа или Олимпии, она беззастенчиво поносила Муре.

– Подумать только, я столько лет простояла за прилавком с пером за ухом, между кувшином масла и мешком миндаля! Он ни разу ничего мне не подарил, не устроил праздника… А теперь отнял моих детей и может однажды утром сбежать, чтобы все вокруг поверили, будто это я делаю его жизнь невыносимой. Хорошо, что вы со мной и всем расскажете правду.

Она без малейшего повода набрасывалась на Муре. Все, что он делал, его взгляды, те немногие слова, что она от него слышала, выводили Марту из себя. Один только вид мужа вызывал у нее ярость. Чаще всего ссоры вспыхивали в конце трапезы, когда Муре, не дождавшись десерта, складывал салфетку и молча вставал из-за стола.

– Вы могли бы дождаться остальных, – резко бросала она, – и не проявлять невежливость.

– Я закончил и ухожу, – сдавленным голосом отвечал он.

Марта, воображавшая, что Муре поступает так намеренно, желая уязвить аббата Фожа, срывалась на крик:

– Вы дурно воспитаны, вы меня позорите!.. Каково бы мне было и дальше жить с вами, если бы я не встретила добрых друзей, которые утешают меня и защищают от ваших грубостей?! Вы даже за столом не научились вести себя как положено и ни разу не дали мне спокойно поесть… Останьтесь, я вам приказываю! Не будете есть, так хотя бы посмотрите на нас.

Муре спокойно откладывал салфетку, не обращая внимания на крики жены, и, мелко семеня, выходил из столовой, поднимался по лестнице и запирался на двойной оборот ключа. Марта бормотала, судорожно дыша:

– Это чудовище меня убивает! Убивает, убивает!

Госпожа Фожа принималась утешать Марту, а Роза бежала к лестнице и громко кричала, надрывая глотку:

– Вы чудовище, сударь! Хозяйка имеет полное право так вас называть!

Иногда случались особенно жестокие ссоры. Рассудок Марты помрачился, она искренне верила, что муж хочет ее избить, подкарауливает, ждет удобного случая. По ее словам, он не осмеливается, потому что днем ни разу не заставал ее одну, а ночью боялся, что она закричит, позовет на помощь. Роза клялась и божилась, что видела толстую дубинку в ящике хозяйского письменного стола. Старуха Фожа и Олимпия легко поверили в эти выдумки и наперебой жалели Марту. Они сделались ее охранительницами, каждая стремилась стать ближе к ней. Обе заявляли, что «этот дикарь» не посмеет тронуть жену в их присутствии. Они настаивали, чтобы бедняжка при малейшем признаке опасности бежала наверх.

– Он на все способен, – уверяла кухарка.

На Страстной неделе Марта не пропустила ни одной службы. В пятницу во мраке церкви она лишилась чувств. Свечи гасли одна за другой, молитвенное бормотанье заполняло неф, и женщине казалось, что ей нечем дышать. Последняя свеча умерла, на Марту надвинулась безжалостная стена непроницаемой тени, и у нее сжалось сердце. Целый час несчастная просидела в благочестивой позе без сознания, и никто из молившихся рядом женщин не заметил случившегося. Когда Марта очнулась, церковь была пуста. Ей мнились бичевание и кровь, стекающая по телу, голова болела нестерпимо, а руки тянулись к вискам, чтобы выдернуть шипы, застрявшие в черепе. Вечером за столом она была сама не своя. Нервная встряска не прошла бесследно: закрыв глаза, Марта снова видела души свечей, отлетающие во тьму; она то и дело смотрела на свои руки, ища стигматы. Марта претерпевала крестную муку…

Госпожа Фожа заметила состояние Марты и настояла, чтобы она легла пораньше. Муре, у которого был ключ от спальни, давно закрылся в своем кабинете, где теперь проводил все вечера. Марта, укрытая одеялом до подбородка, сказала, что согрелась, и госпожа Фожа решила погасить свечу, но страдалица вскинулась и принялась умолять:

– Нет, оставьте свет, пусть свеча стоит на комоде, так я смогу ее видеть… Темнота меня погубит.

Зрачки ее глаз расширились, она дрожала, как человек, переживший сильнейший испуг, и бормотала едва слышным жалобным голосом:

– Это ужасно, ужасно!

Голова Марты упала на подушку, она задремала, и госпожа Фожа бесшумно вышла из комнаты. Этим вечером все улеглись в десять часов. Роза, поднимаясь к себе, заметила свет под дверью кабинета, посмотрела в замочную скважину и увидела Муре, заснувшего за столом рядом с сильно чадившим свечным огарком.

– Ну и ладно, – проворчала она. – Я уж точно не стану его будить, пускай у него кривошея сделается!

К полуночи дом погрузился в глубокий сон, и вдруг со второго этажа донеслись крики, вскоре перешедшие в вопли, придушенно-хриплые мольбы о помощи, словно кому-то пытались перерезать горло. Вырванный из сна аббат Фожа позвал мать, та натянула нижнюю юбку и постучалась к Розе.

– Спускайтесь скорее! Кажется, напали на госпожу Муре.

Крики стали громче, теперь все уже были на ногах. Появилась Олимпия в наброшенном на плечи платке, за ней тащился недавно вернувшийся подвыпивший Труш.

– Откройте, сударыня! – кричала обезумевшая от страха кухарка, колотя кулаком в дверь.

Ответом ей стали судорожные вздохи, потом раздался звук падения… в комнате, среди опрокидывавшейся мебели, словно бы завязалась жестокая борьба. Стены сотрясались от ударов, а из-за двери доносился такой жуткий хрип, что Фожа и Труши, побледнев от ужаса, переглянулись.

– Муж решил ее прикончить, – прошептала Олимпия.

– Да, я видела дикаря, когда шла к себе, он притворялся спящим, а сам готовился напасть! – сказала кухарка и снова забарабанила в дверь.

– Открывайте, сударь, иначе мы вызовем жандармов… Этот негодяй попадет на эшафот!

Крики возобновились. Труш предположил, что убийца кромсает несчастную, как курицу.

– Довольно стучать! – приказал аббат, толкнул дверь плечом, нажал, и она наконец поддалась. Женщины вбежали в спальню, и их глазам открылось престранное зрелище.

В центре комнаты, на полу, лежала задыхающаяся Марта в разорванной ночной рубашке, расцарапанная, в синяках. Растрепавшиеся волосы обмотались вокруг ножки стула, пальцы с такой силой цеплялись за комод, что он сдвинулся к самой двери. В углу с подсвечником в руке стоял Муре и с ошеломленным видом взирал на корчившуюся на полу жену.

Аббату Фожа пришлось вернуть комод на место.

– Вы чудовище! – Роза погрозила хозяину кулаком. – Да как вы могли сотворить подобное с женой?! Он добил бы ее, не успей мы вовремя…

Госпожа Фожа и Олимпия суетились вокруг Марты.

– Бедняжечка! – бормотала старуха. – Он ничего вам не сломал?.. Плечо вон совсем почернело, и колено ободрано… Успокойтесь. Мы здесь, мы вас защитим.

Марта всхлипывала, стонала тоненько, как ребенок. Женщины осматривали ее, забыв о присутствии мужчин. Труш тянул шею и бросал угрюмые взгляды на аббата, который методично расставлял мебель по местам. Роза расчесала хозяйке волосы, помогла лечь в постель, и все ненадолго застыли, с любопытством осматривая комнату и ожидая разъяснений. Муре, как загипнотизированный, стоял в углу с подсвечником.

– Уверяю вас, – пробормотал он, – я ничего ей не сделал, даже пальцем не тронул.

– Да вы месяц караулили удобный случай! – завопила взбешенная Роза. – Мы за вами следили! Моя бедная хозяйка знала, на что вы способны. Нечего отпираться, не то я за себя не ручаюсь!

Старуха Фожа и Олимпия не смели говорить с Муре подобным тоном, но смотрели на него с негодованием.

– Уверяю вас, я не бил жену, – тихо повторил Муре. – Я собирался ложиться, надел колпак, а когда взял с комода свечу, Марта вдруг проснулась, рывком села на кровати, вытянула вперед руки, жутко закричала и принялась бить себя кулаками по лбу и царапать тело ногтями.

Кухарка яростно затрясла головой:

– Почему же вы не открыли, когда мы начали колотить в дверь?

– Говорю вам, это не я, – еще мягче сказал Муре. – Я не мог понять, что с ней такое. Она рухнула на пол, кусала себя, дергалась, только что мебель не ломала. Я испугался, не смел обойти ее. Знаю, что вел себя как последний болван – крикнул два раза: «Войдите!» – но вы не услышали, уж слишком она шумела. Мне было страшно. Повторяю – это не я, клянусь, это правда.

– Получается, хозяйка сама себя избила, так что ли? – злобно хмыкнула Роза и добавила, обращаясь к старухе Фожа: – Он наверняка выбросил дубинку в окно, когда услышал, что мы прибежали.

Муре наконец избавился от подсвечника и сел, сложив руки на коленях. Он перестал оправдываться и тупо смотрел на полураздетых женщин, которые бестолково размахивали руками у кровати его жены. Труш переглянулся с аббатом. Бедолага Муре – в одной рубашке, с желтым платком на лысой голове – не казался им опасным, они подошли ближе и взглянули на Марту: лицо, сведенное судорогой, начало разглаживаться, женщина медленно приходила в себя.

– В чем дело, Роза? – спросила она. – Зачем явились все эти люди? Я так слаба… Мне никто не нужен…

– Здесь ваш муж, сударыня, – пробормотала кухарка. – Вы не боитесь оставаться с ним наедине?

– Нет, конечно нет, с чего бы? – удивилась Марта. – Уходите, я буду спать…

После этих ее слов все вышли, оставив Муре, который пустыми глазами смотрел на альков.

– Дверь он закрыть не сумеет, – сказала Роза на лестнице. – Если хозяйка закричит, я метнусь вниз и брошусь на него. Лягу одетой… Слышали, как она его защищала, этого варвара? Даже неправду сказала, умрет, но обвинить его не позволит. А он-то, он, притвора чертов!

Три костлявые мегеры с подсвечниками в руках поговорили минутку на площадке третьего этажа и пришли к общему мнению, что Муре заслуживает самой страшной казни. Труш – он замыкал процессию – произнес в спину аббату:

– Хозяйка-то наша ничего себе, в теле, всем хороша была бы, если бы не извивалась на полу, как червяк.

Жильцы разошлись по комнатам, в доме стало тихо, и остаток ночи прошел спокойно. На следующий день Марта удивилась, когда женщины попытались заговорить с ней об ужасной ночной сцене. Она была смущена и пристыжена, не отвечала на вопросы и поспешила закончить разговор, после чего позвала плотника починить дверь. Госпожа Фожа и Олимпия поняли, что она пытается избежать скандала и будет молчать.

На Пасху в церкви Святого Сатурнина Марта воскресла к жизни и воодушевилась; рассвет прогнал пятничную тьму. Белая, благоуханная, залитая светом, как во время обряда венчания, церковь словно бы увеличилась в объеме. Голоса хористов звучали как волшебные флейты, и душа Марты полнилась радостью и восторгом, еще более острым, чем во время крестного хода. Она пришла домой с воспаленными глазами и пересохшими губами и весь вечер была непривычно весела. В спальню Марта вошла, когда муж уже лежал в постели, а около полуночи дом снова пробудился от жутких воплей.

Сцена давешней ночи повторилась во всех деталях, кроме одной. Муре с опрокинутым лицом открыл дверь после первого же удара кулаком. Марта, совершенно одетая, лежала на полу и, рыдая в голос, билась головой о ножку кровати. Корсаж платья был разорван, на шее выступили два синяка.

– Теперь он попробовал задушить ее… – шепнула Роза.

Женщины раздели Марту. Муре снова улегся, он весь дрожал, был бледен как мертвец и даже не пробовал оправдаться, как будто не слышал обвинений и злых слов, которыми его осыпали.

С этого времени подобные сцены стали повторяться регулярно, и дом жил в ожидании преступления. Малейший шум поднимал всех на ноги, но Марта никого не слушала и не позволяла Розе отселить Муре в кабинет, поставив ему там раскладную кровать. Каждое новое утро стирало воспоминание о ночных ужасах.

Между тем по кварталу поползли слухи о странностях, творящихся у Муре. Поговаривали, что по ночам муж охаживает жену дубинкой. Роза заставила госпожу Фожа и Олимпию поклясться, что они никому ничего не скажут, раз ее хозяйка решила молчать, но сама своими вздохами и недомолвками поспособствовала тому, что в головах у лавочников сложилась совершенно невероятная картина. Злоязыкий мясник уверял, что Муре «учит» жену за связь с аббатом, зеленщица возражала, что «бедняжка невинна, как агнец Божий, и не способна на такие гадости». Булочница полагала, что муж страдалицы «из тех мужчин, которые терзают жен, потому что им это нравится». На рынке о Марте упоминали, закатив глаза, как о несчастном больном ребенке. Олимпия не могла купить вишен или земляники, чтобы с ней не заговорили о Муре и не выказали сочувствия и сожаления.

– Ну что, как живете?

– Не спрашивайте! Она вся исплакалась… Просто сердце разрывается от жалости. Чем так мучиться, лучше умереть.

– Она брала у меня артишоки, и я заметила царапины на щеке.

– Как же им не быть! Он ее избивает… Видели бы вы тело – одна сплошная рана… Топчет бедняжку, когда она падает на пол, и я все думаю: «Как бы он ей однажды голову не пробил!..»

– Невесело, должно быть, жить в таком доме? Я бы съехала, не смогла каждую ночь терпеть такие страсти.

– И что тогда будет с бедняжкой? Она такая утонченная, такая кроткая! Мы остаемся ради нее… Пять су за ливр вишни?

– Да, пять… добрая вы душа.

Россказни о муже, ждущем полуночи, чтобы отходить жену палкой, были призваны раздразнить страсти рыночных торговок. С каждым днем история обрастала жуткими подробностями. Одна святоша заявила, будто Муре одержим, будто он так сильно прикусывает жену за шею, что аббату Фожа приходится троекратно крестить его большим пальцем, – иначе, мол, нечестивец не разожмет зубы. «И тогда, – поддавала она жару, – Муре рушится наземь, а изо рта у него выскакивает огромная черная крыса и сразу исчезает, а куда – никому не известно, ведь дыр-то в полу нет!» Торговец требухой из лавки, что на углу улицы Таравель, запугивал жителей квартала, утверждая, что «этого разбойника вроде как покусала бешеная собака».

Не все горожане поверили в эти байки. К примеру, уважаемые мелкие рантье, гревшиеся на майском солнце на проспекте Совер, над ними потешались.

– Муре не способен ударить женщину, – говорили ушедшие на покой торговцы миндалем. – Он похож на побитую собаку, даже гулять перестал… Наверное, жена морит его голодом.

– Кто знает, кто знает… – задумчиво произносил отставной капитан. – Со мной в полку служил один, которого жена хлестала по щекам за дело и без дела целых десять лет. Однажды она вздумала попинать его ногами, и тут он так разъярился, что едва не придушил ее. Наверное, Муре тоже не любитель пинков.

– Но еще меньше он любит кюре, – зло пошутил кто-то.

До госпожи Ругон какое-то время не доходили все эти сплетни. Она лишь улыбалась в ответ на разнообразные намеки. Но однажды ей нанес визит господин Делангр, они долго беседовали, и Фелисите явилась к дочери, с трудом сдерживая слезы, в полном расстройстве чувств.

– Милая моя девочка! – воскликнула она, обняв ее. – Я потрясена тем, что мне рассказали! Твой муж дошел до рукоприкладства?! Это ведь неправда? Я решительно отвергла такие слухи, ведь я знаю Муре. Да, он дурно воспитан, но не зол…

Марта покраснела: всякий раз, когда с ней заговаривали на эту тему, она чувствовала невыносимый стыд.

– Хозяйка ни за что не пожалуется, сударыня! – с обычной своей дерзостью воскликнула Роза. – Мне бы надо было давно вас предупредить, да я боялась, что она меня выбранит.

Старая дама в горестном отчаянии всплеснула руками.

– Значит, это правда… – прошептала она. – Он тебя избивает? Негодяй!

Она зарыдала:

– Не думала, что доживу до подобного!.. Когда умер его отец, мы окружили этого приказчика заботой!.. Вашего брака хотел Ругон, я говорила, что он мне не нравится, у него взгляд бегающий. Он никогда не был с нами хорош и в Плассан вернулся из Марселя только затем, чтобы хвастаться своими накопленными грошами. Благодарение небесам, мы в его помощи не нуждаемся, вот он и бесится. Ума у него маловато, да и завистлив он страшно, потому и отказывался бывать на моих четвергах… Я не оставлю тебя в лапах этого изверга, доченька. В нашей стране все еще есть закон!

– Умоляю вас успокоиться, мама, люди преувеличивают, – едва слышно произнесла Марта.

– Она готова его защищать! – прошипела кухарка.

В этот момент из глубины сада появились аббат Фожа и Труш.

– Я несчастная мать, господин кюре! – Госпожа Ругон повысила голос, играя на публику. – У меня одна дочь, и вот я узнаю, что бедняжка выплакала все глаза… Вы живете в одном доме, так утешьте и защитите ее.

Аббат молча смотрел на старую женщину, пытаясь понять причину столь неожиданного горестного проявления чувств.

– У меня была встреча с человеком, чье имя я не могу назвать, – продолжила госпожа Ругон, глядя священнику в глаза. – То, что он рассказал, повергло меня в ужас… Господь свидетель, я вовсе не хочу оклеветать зятя, но у меня есть долг перед дочерью! Разве не святая обязанность матери защищать своего ребенка? Муре – мерзавец, он дурно обращается с женой, стал притчей во языцех в Плассане, участвует во всех сомнительных делах… Сами увидите: как только начнутся выборы, Муре ввяжется в политику! В прошлый раз он возглавлял отребье из предместий… У меня разорвется сердце, сударь!

– Господин Муре не потерпит нравоучений от постороннего… – Аббат покачал головой.

– Но я не могу отдать дочь на растерзание подобному человеку! – воскликнула госпожа Ругон. – Я не позволю ему опозорить нас… Правосудие – не пустое слово!

Труш воспользовался возникшей паузой и подал неожиданную реплику:

– Господин Муре – сумасшедший.

Фраза прозвучала как приговор, и взгляды присутствующих обратились к зятю Фожа.

– Голова у него слабая, – продолжил Труш. – Вы в глаза ему посмотрите, и сами все поймете… Мне неспокойно… Я знал в Безансоне человека, обожавшего свою дочь, который однажды ночью убил ее, не понимая, что делает.

– Хозяин давно умом двинулся, – высказала свое мнение Роза.

– Какой ужас! – вскрикнула госпожа Ругон. – Вы правы, при нашей последней встрече он показался мне каким-то… не таким. Большим умом Господь его не наградил, а теперь и вовсе… Бедняжечка моя, обещай больше ничего не скрывать от меня, я ведь теперь глаз не смогу сомкнуть. Если твой муж позволит себе хоть самую малость, не молчи… Безумцев нужно держать в лечебнице!

Старая дама удалилась. Труш, оставшийся наедине с аббатом, гаденько хихикнул, обнажив черные зубы.

– Хозяйка должна поставить за меня большую свечку, – пробормотал он. – Пусть теперь брыкается по ночам в свое удовольствие.

Священник помрачнел и отвел взгляд, а потом пожал плечами и отправился в дальнюю беседку читать молитвенник.